ОСКОЛКИ

      РУКОВОДИТЕЛЮ ИТ И РЭР ОТДЕЛА КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИ ЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

      В кратчайшие сроки усовершенствовать и адаптировать к условиям Аномальной Зоны отчуждения светофильтры камер БПЛА Holt int. Усовершенствовать элементы маскирующего фактора излучения для БПЛА Holt int. Усовершенствовать двигатели БПЛА Holt int. для повышения скорости движения указанных БПЛА в экстремальных условиях Аномальной Зоны Отчуждения.

      Старший научный руководитель Киевского филиала НИИ ЧАЗ Рубинштейн

      …Подумалось вдруг, что в Зоне что-то не так – не так, как обычно. Пиро тревожно оглянулся, потом кинул взгляд выше плеча идущего чуть впереди Волка, но не увидел ничего, что очевидно могло бы вызвать волнение: все та же будто вязкая серая морось, все та же тишина – пять слепышей, что как будто попрощались у условного рубежа Свалки (Пиро готов был поставить хабар, что это были те же самые изувеченные Зоной собаки, что встретились им в конце прошлой ходки), не преследовали, так и оставшись в границах своих угодий. Как в последний путь проводили, пришла сталкеру крамольная мысль.       Дима же как будто ничего не подозревал, ничего необычного не чувствовал. Хотелось сказать, что он все так же, как по-прежнему, швырял гайки с засаленными – чтоб лучше видеть, куда и насколько ровно упадут, – тряпичными хвостами, все так же периодически поглядывал на детектор, все так же был предельно собран, только вот...       Нихуя это не так было. Уже не так. Непонятная, муторная тревога жрала Пиромана изнутри – и хоть он уже все решил, сам же, блять, отправил подтверждение на протокол «Швабра», придумал, как все сделать по красоте, но, сука, какой же это был пиздец...       Только и остается надеяться, что нам поможет Черный сталкер...       Пейзаж стал совсем унылым – изуродованные почерневшие деревца окутаны были клочками тумана, что не стелился, прибиваясь атмосферным давлением к земле или, как, в общем-то, туману полагается, не разливался единым полотном, равномерно заполняя все видимое пространство, а будто обрывки грязной серой ветоши цеплялся за отдельные иссушенные ветки.       Что-то, зажужжав на границе слышимости, стремительно пролетело высоко над головой – оба сталкера встревоженно замерли, оглядываясь, кажется, на все триста шестьдесят, но (ожидаемо) не успели ничего заметить. Пиро и Волк переглянулись – будто какими-то своими мыслями обменялись. Похоже, это было что-то рукотворное – потому что бродячих, – да еще и воздушных, – аномалий с такими внешними проявлениями ни один, ни второй не знали.       Возможно, это могло быть и что-то новое, не исключено даже, что синергия, или конгломерат, как чаще слияние аномалий разной природы называли спецы по всей этой дряни из НИИ. Этим бы и объяснялось молчание детектора: нередко эта шайтан-машинка не регистрировала сдвоенное излучение синергий – и в таких случаях оставалось надеяться только на свою сталкерскую чуйку и запас везения.       Ну, и верить в то, что синергия окажется безвредной – или хотя бы поломает не больно. Другой вопрос – насколько такой сценарий возможен в принципе, да и возможен ли вообще: это, все-таки, Зона, а не территория гипотетического потока сознания из предположительно безопасного.       Пиро знал максимум одну такую условно безвредную аномалию – лифт: образование гравитационной природы, в какой-то степени родственное жадинке, только вот если жадинка работала как слабый магнит и без посторонней помощи из нее выбраться было невозможно, лифт, собственно… Название говорило само за себя – в пределах действия аномалии сила притяжения была значительно снижена и объект, потревоживший аномалию, поднимало на несколько метров вверх и так же плавно опускало, вот только действительно ли она безопасна на самом деле – знают, наверное, одни только полумистические Хозяева Зоны.       Ну, или Семецкий: наверняка был случай его смерти от этой аномалии...       Нудный путь тянулся дальше. Миновали покинутую деревеньку в одну улицу с практически до основания беспорядочно разобранными хатами – и все это все в той же ватной тишине, – жутко до дрожи, будто они не опытные сталкеры, а молодь зеленая и в Зону первый раз попали.       Дома здесь явно были сокрушены временем и аномальными стихиями, а не разрушены в период после аварии, как это делалось со многими другими такими вот поселениями на этапе ликвидации Первой катастрофы.       А это что значит? А это значит то, что, судя по всему, в апреле восемьдесят шестого радиационный шлейф от взорвавшегося реактора Четвертого энергоблока не накрыл этот район – и, скорее всего, дома закапывать не стали. А после это за людей сделало время, запустение, разруха, потом и Вторая катастрофа, а еще позже – пришедшие сталкеры, мутанты, мародеры, война группировок, какие-то локальные стычки – Пиро заметил на одной из стен выбоины от пуль.       Мысли как птичья карусель затягивали и отвлекали от гнетущего, при этом не делая моральное состояние лучше – и у сталкера не было никаких сил сопротивляться этим мыслям. Но сегодня Зона была, видимо, к ним благосклонна, что в какой-то мере поразительно: с чего такая честь? Ни зверья, ни тварей пострашнее – не значит ли это, что в конце их ждет грандиозный пиздец?       Конечно же значит – и пиздец такой, что не знаю, с чем это можно было бы сравнить, очень тихо подумал Пироман, – ведь если и правда у Димы активизировались способности, то чего доброго услышит – почувствует, – что-то странное, не дай Зона, что-то заподозрит, а этого допустить никак нельзя, все должно сработать как по нотам.        Блять...       Хотя, его собственная, Пиромана, мутация, полностью исключала бы такой сценарий, что кто-то мог проникнуть в его мысли или ментально подчинить, (такова уж природа излома, с которым его, Пиро, неудачно пытались скрестить) – иначе не приставили бы Наблюдателем к такому подопытному. Но мало ли что могло спонтанно в них обоих измениться в диких, в сравнении с лабораторными, условиях Зоны...       Может, Рубинштейн и прав, что принял решение убрать их обоих – а в том, что именно обоих – сталкер не сомневался. При всей своей явной одержимости и безумии старший научный руководитель Киевского филиала НИИ ЧАЗ Константин Вениаминович Рубинштейн был все-таки умным человеком и наверняка опасался за сохранность своей дражайшей шкуры – и если даже после провала результаты его работы дали плоды, да еще и превзошли ожидания, то вряд ли он так просто оставит.       Возобновлять и переделывать – слишком сложно, вряд ли он на такое решится: уплыли муде по великой воде… Намного лучше и проще начать заново, окончательно уничтожив старое, как всегда он делал… Но все же нельзя не признать, что он далеко недурной ученый – эксперименты по скрещиванию взрослых особей разного вида без оплодотворения, да с применением экспериментальных, возможно, внеземных технологий, да еще и хоть с непродолжительным, но все же успехом, это, наверное, не шубу в трусы заправлять, а существенная заслуга, благодарное человечество не забудет (особенно, если узнает во всех подробностях)...       Но все это никак не преуменьшает того факта, что он, Рубинштейн, скотина позорная и со своими проектами перешел грань!..       Пиро тихо щелкнул колесиком зажигалки, смотря на язычок пламени – огонь его всегда успокаивал. Этой любовью к пламени он и заслужил себе погоняло: еще зеленым новичком придя в Зону, вместо огнестрела притащил с собой огнемет.       В Баре – другом, это еще было до Кровососа, до всего пиздеца с НИИ, – в Баре знатно над ним посмеялись – «И где он его достал только? Во Вьетнаме, что ли, на полставки воевал?».       «Ну какой же ты Горох, по-матерински ласково сказала тогда сталкерша по кличке Банши, ты, дорогой друг, однозначно Пироман». Банши тогда не издевалась, как все, над пока ничего непонимающим новичком по прозвищу Горох.       «Ну, у меня эта кличка всю жизнь, я привык».       Банши даже взялась на первое время кое-чему подучить перспективного – а в этом она почему-то не сомневалась, – сталкера. Да и сказала как-то мимоходом, что огнемет – дело, конечно, хорошее и порой нужное, но все же настоятельно рекомендовала обзавестись стандартным огнестрельным набором стаже... сталкера.       «Ну прям крестная мама», пизданул потом кто-то в Баре – а Банши и плевать на это было. Ну да, получается, крестная мама, и что вы сделаете, мясо радиоактивное?       И ведь правда – огнемет пригодился: в одной из ходок, когда до Выброса оставались считанные минуты и детектор заходился визгом от напряжения пси-поля, они как раз подходили к покинутой безымянной деревеньке и едва успели добежать до какого-то заброшенного строения – вся верхняя конструкция здания была разрушена почти полностью, несущие стены скалились трещинами и были изрыты следами от пуль, но подвал, сказала Банши, сохранился – «была тут на днях». Оставалось надеяться, что там не занято и не ждет никакая гадость.       На них хлынуло испуганное приближающимся катаклизмом полчище крыс – какое-то совершенно чудовищное их количество, – сталкеру в страхе показалось, что их было, наверное, не меньше тысячи, – и если бы не его, Пиромана, огнемет, то полегли бы они с Банши на пару под этой несокрушимой волной.       Заряды с дробью отсутствовали как класс, обычных патронов оставалось – псевдокот наплакал, и нечего было даже думать, чтобы расстреливать жалкий остаток боезапаса – цели мелковаты, да и времени почти не оставалось: вот-вот накроет, а это верная безоговорочная смерть.       Возможно, потом они, конечно бы выжили – перейдя в, так сказать, эндемичную, даже уникальную для Зоны форму квази-жизни в виде безмозглых, ничего не соображающих зомби, и шатались бы до скончания века – ну, или до первой попавшейся аномалии: ошибочно считать, что поголовно все мутанты чувствуют эти самые аномалии и обходят стороной, и именно зомби попадаются в ловушки особенно часто.       Зона все же была к ним тогда благосклонна: задыхаясь в едком дыму от паленой шкуры и плоти, уже с каким-то багровым туманом перед глазами, мало что соображая, они, едва стоя на ногах, ввалились в этот самый подвал, по счастью и правда, хвала Черному сталкеру, оказавшийся пустым и даже сухим, с грудой какого-то ветхого тряпья в углу.       Т о г д а, корчась и пребывая в бреду, Пироман понял: именно огонь их спас. Неудержимое, ревущее пламя, обжигающе прекрасное, смотреть бы и смотреть… Это ведь несокрушимая, великая, прекрасная сила, которой хочется обладать – любоваться как можно чаще, как можно чаще запаливать, чтоб на всю Зону видно было .И как только из такого мизерного артефакта, интегрированного в топливный бак, может получаться настолько колоссальный огонь?..       П о т о м, когда после минувшего Выброса гроза довершала начатое, Пироман медленно курил, бесконечно долго смотря на язычок пламени своей зажигалки – и ему как будто виделось что-то странное…       Или это просто апофения и бред после облучения пси-энергией.       Пиро курил в углу, и дым вытягивался простой вентиляцией – дыркой в стене почти под самым сводом потолка, что каким-то чудом не забилась за столько-то десятилетий существования сначала простой зоны отчуждения, а потом и Аномальной, – курил, не замечая насмешливого и пытливого взгляда Банши: – Как причудливо тасуется колода... – Непонятно к чему негромко произнесла сталкерша. Пиро показалась эта фраза очень знакомой: вроде, что-то из школьного курса литературы. – Что? – Зона всем дает имена... Потому Зона – мама нам всем, – Банши, отведя взгляд, невесело усмехнулась чему-то своему, – а у тебя, Пироман, две мамы: я и Зона.       Зажигался нагрелась – даже через перчатку Пироман это ощутил, возвращаясь из тепла минувшего времени в серую действительность. И как-то неожиданно для себя понял, что они давно уже остановились и вокруг них все так же оглушительно ватно-тихо. Пиро поднял глаза на Волка и буквально задохнулся от нежности в его взгляде.       Они бы, наверное, так и стояли, пялились друг на друга и похуй на все, если бы сталкер тихо не произнес:       – Сереж... Что случилось?       Пироман вздрогнул, чуть смущенно потупив взгляд, и по заострившимся скулам пятнами пополз розовый румянец. Блять, ну какой же он милый, думает Волк в ту секунду, пока делает шаг навстречу сталкеру.       Пироман тяжело сглатывает, боясь поднять глаза на Волка – шарит взглядом где угодно: вон, ворона на ветку села, замерзла, наверное, в такой-то сырости ничего удивительного, в небе опять что-то, жужжа, пролетело, блять, автомат надо было бы почистить, а то, чего доброго, заклинит в ненужный моме...       Посмотри на меня.       Ментальный импульс сильный настолько, что Пиро не может не подчиниться – смотрит на Диму и чувствует, что его кровь разгорается от того обожания и нежности, что видит в глазах напротив.       Как можно?.. думает сталкер, а потом... Потом все мысли отваливаются, потому что Дима, притираясь пальцами к шее под воротом комбинезона, просто его целует – аккуратно касается губ, даже без намека на грубость, и на контрасте со сжимающимися на горле сильными пальцами Сережа чувствует, что разрушается изнутри.       Всхлипнув, отпускает модифицированный аномалией АКС, позволяя тому свободно повиснуть на ремне, и обеими руками крепко обнимает Волка, прижимаясь так близко, насколько это, наверное, возможно...       – Тише, – улыбаясь, шепчет ему в губы Дима, снова целует – все так же нежно, пальцами переползая с шеи на затылок, сжимает пряди, и напоследок коротко клюнув в белое пятнышко в уголке губ, отстраняется.       – Ты не переживай, ладно? – Волк отпускает его шею и крепко переплетает их пальцы, не спеша отходить. – В том плане, что глухо вокруг, – сталкер кидает задумчивый взгляд куда-то поверх головы Пиромана. – А то, что тварей никаких нет... Это же хорошо! Значит, нас боятся и мы – самые крутые мутанты в этом секторе!       Дима пытается развеселить Пиро, но вышло бы действительно смешно, если бы он, Волк, хоть немного вспомнил, что они такое на самом деле – так, жалкие Осколки, – и еще не мутанты, и уже не люди, что, возможно, в какой-то мере и круто, только не в этой вариации вселенной. А вот интересно, если вселенная действительно бесконечна, то что конкретно в этой выбрал Меченый?..       Кстати, а может Тихон все-таки не прав и именно Монолит способен нам помочь? Помог же он Мастеру – был, помнится, такой сталкер... Или ему Воланд помог? Вот такой сталкер – или не сталкер, а представитель другой цивилизации, – точно был... Хотя, почему «был»? Он и сейчас есть. Он бессмертен! Бессмертен и всесилен… Да, Воланд точно сильнее, чем крыса позорная Рубинштейн... Рубинштейн!..

. . .

      Волк неожиданно замер и, Пиро, погруженный в свои мрачные мысли, сделав два разделявших их шага, едва не врезался ему в спину. Он поднял взгляд и запоздало краем глаза заметил, как что-то огромное, черное как кусок ночного неба, мелькнуло на три часа.       Почему Дима тоже не оглянулся? Не заметил? Очень вряд ли, – с его-то чуткостью, вниманием, восприятием и зрением такое едва ли представляется возможным, – чтобы он что-то мог упустить. Ведь сколько раз бывало, что аномалии он замечал не по косвенным признакам, не с помощью детектора, а собственной чуйкой, да еще и на приличном расстоянии… А тут чуть ли не перед носом – и не увидел?       Сам же он, Пиро, тоже что-то чувствовал, приближаясь к аномалиям – но наверняка не так, как это было у Волка. Все-таки у излома, которого из Пиромана пытались сделать, сила скорее физическая, чем ментальная: в естественной среде Зоны этот человекоподобный мутант защищался гипертрофированной конечностью, что обычно прятал под плащом. Особенностью мутанта было и то, что ни один псионик не мог его подчинить.       Неизвестно, что на самом деле хотел сделать с Пиро Рубинштейн и достиг ли своей цели, но результат все-таки был: сталкер и правда стал устойчив к внешнему ментальному контролю и даже хвост не вырос – вылезло витилиго, что, в общем-то, было лучше, чем аномальная деформация и увеличение руки или еще чего-нибудь…       Только вот почему профессор так настойчиво – уж слишком странно это выглядело, – так настойчиво буквально сводил их? Чтоб постоянно вместе, это только вместе, то только вместе…       Понятно, что Пиро, а тогда просто научный сотрудник Наблюдатель с тщательно вырезанными именными кодами в документации и забытым по ненужности ему, Рубинштейну, настоящим именем, был напрямую обязан присматривать за Волком, тогда еще просто подопытным, но запирать их вдвоем какой смысл? С Полигона сбежать не было ни единого шанса, да никогда никто и не пытался…       Да он и не хотел сбегать – один. Ни за что бы Диму не бросил в одиночестве здесь. Никогда бы не бросил, что угодно бы сделал, изобразил, сыграл, исполнил, сымитировал… Чувствовал к нему что-то такое чуть ли не с самого начала – чуть ли не с самой первой встречи…       Потому что все он про себя понимал – про свои вкусы и предпочтения. И как трудно это не было в окружавшей его раньше, до Зоны, атмосфере маленького провинциального города с очень важным мнением тех, кого не спрашивали, даже принял. Даже пытался с этим как-то жить и что-то строить.       Чувствовал, что никогда Диму не оставит, но вот если он выберет другой путь, то…       Об этом Сережа и думать боялся.       Отпустит, наверное, обязательно отпустит для его же блага, лишь бы он был счастлив – насколько это может быть в условиях Зоны, потому что обратно в нормальный мир их точно не выпустят. Наблюдатель знал это абсолютно точно – ему давно ведь прямо сказали, что из проекта выйти можно двумя путями – либо ногами вперед, либо по успешному его, проекта, завершению. Сказать-то сказали… А еще говорят, что в дурдоме валенки ебут…       Но то, что с ними уже сделали, не давало, наверное, даже шанса помыслить о возвращении на Большую землю: они, хоть и не стали бы мутантами в полном смысле слова, но вряд ли долго протянули бы вдали от источников аномальной энергии – либо просто умерли сразу, либо тяжело и долго болели и, индифферентно, тоже умерли.       Не то, чтобы он не верил в успех дела Рубинштейна, просто… Было какое-то зудящее предчувствие пиздеца, который неминуемо наступит совсем скоро – потому что некоторые вещь не проходят бесследно, а уж то, что делал Рубинштейн…       И правда, случилось.       Но не то, чего он боялся. Хотя…       Просто они в который раз оказались заперты, но это уже не воспринималось проблемой и особого дискомфорта не вызывало, наверное, даже наоборот – так было лучше, ведь по территории Полигона особо-то не погуляешь, в лабораториях сегодня уже делать ничего не будут – оставалось только тупить вдвоем, и не то, чтобы кто-то был против, просто...       Что-то было не так.       Сережа, периодически поднимая глаза от книги, поглядывал на Чеботарева: тот сидел на своей кровати в напряженной позе, низко опустив голову и не шевелился, только изредка тяжело вздыхал, тер виски, явно о чем-то мучительно думая.       Что-то между ними было не так.       Дистанции между ними было около метра, и Сережа буквально всем телом чувствовал что-то невысказанное. Иногда как бы случайно поднимая взгляд, замечал, что и Дима на него украдкой поглядывает, нервно кусает губы, порываясь что-то сказать.       Он предполагал что-то такое, но все равно вздрогнул, когда койка чуть прогнулась под весом чужого тела.       – Сереж… Что происходит? – Дима произносит как-то сипло и неуверенно, бегая глазами.       – Ну… Ты же сам это прекрасно знаешь, мы добровольно участвуем в эксперименте, над нами ставится опыт… – Серега старается говорить максимально ровно, хотя внутри все нервно подрагивает от волнения, потому что они слишком близко. Потому что он, похоже, понял, о чем говорит Дима.       – Я не об этом.       Неужели он тоже…       Сережа о чем-то уже догадывается и сердце от этого начинает биться быстрее где-то в горле.       – Происходит, ну… – Чеботарев мнется, как-то смущенно и нервно усмехается, – с нами… Между нами, – он уже совсем едва слышно это шепчет.       И смотрит вдруг прямо в глаза. Сережу как волной продирает: видит его расширенные зрачки, чувствует его дыхание, и думает, что это то самое.       Или сейчас, или никогда.       Книга выпадает из ослабевших вдруг пальцев, но это плевать. Он подсаживается еще ближе, так, что они соприкасаются коленями, – чувствует, как Дима вздрагивает, но не отодвигается. Тоже почему-то шепчет:       – А сам как думаешь?       Дима ничего не думает – он просто не способен думать связно, хотя в голове роится столько всего невысказанного.       – Я… Я не знаю, Сереж, – он заполошно шарит по его лицу глазами, против воли то и дело цепляясь взглядом за белые пятнышки, – я… Просто не хочу все испортить и боюсь ошибиться. Мне, наверное, не стоило… – Дима упирается кулаками в матрас, уже собираясь встать и уйти, но вздрагивает, когда вокруг запястья оборачиваются горячие пальцы.       – Стоило, – Сережа, забыв сделать вдох, аккуратно скользит рукой по предплечью, приподнимает, медленно укладывает его ладонь себе на грудь, чуть ниже ворота рубашки. – Не бойся, – шепчет уже едва слышно, – ты не ошибаешься.       Дима… Дима буквально с ума сходит от своей смелости – уже и не думал, что когда-то решится: отмирает, не дыша, аккуратно скользит выше, касается обнаженной белой кожи, очерчивает выпирающую косточку ключицы, бережно гладит шею, линию челюсти с темной точкой родинки, и, г-споди, трогает белое пятно в уголке губ.       Чувствует рукой продолжительный горячий выдох и буквально тонет в его глазах. Сережа не пытается сбежать, оттолкнуть – лишь подставляется под ладонь, чуть склоняя голову…       Неужели правда? Неужели он тоже?..       Дима едва ли себя сдерживает, но все равно аккуратно, чтобы не напугать, притягивает его к себе еще ближе, шепчет:       – Можно?       – Нужно.       И Сережа сам, обмирая, легко касается его губ, окольцовывая руками плечи.       Рубинштейн делал вид, что ничего не замечает, но… Как будто что-то изменилось, точно все он понимал. Не задавал никаких вопросов, все так же регулярно водил их обоих к установке, что-то там писал, натянув на голову модифицированный шлем-изолятор, что не допустил бы абсолютно никакого внешнего вмешательства в деятельность мозга, пока они, лежа каждый в своей капсуле, впитывали, как думал профессор, полезные радионуклиды и живительную для мутации аномальную пси-энергию.       И оно ведь даже работало! «…Наивысшая на данный момент фаза способностей – пси-активность мозга на альфа-частотах по силе почти достигает максимально известные показатели, возможность внушения практически равна возможностям т. н. «диких» контролеров Чернобыльской Аномальной Зоны Отчуждения…».       А потом…       Профессор так и не понял даже сам, что это было – или просто скрыл, из самолюбия не желая признавать очевидные ошибки. То, что стало с Димой…       Это была не кома, это был именно стазис – он просто как будто очень глубоко спал, но это не выглядело нормальным физиологическим процессом для человеческого существа: слишком долго, слишком глубоко, слишком неестественно.       Будто умер внутри.       Сережа делал вид, что ему просто грустно, потому что нечего делать – ни в Зону, на полевые эксперименты, не выйти, ни в лаборатории... Сережа делал вид, что он просто холодный и отстраненный. Сережа делал вид, что он просто сильно переживает за друга.       Что ему не больно. Что его не разрывает изнутри. Что он не лезет на стену. Что он не хочет убить профессора, который сделал такое с его единственным любимым человеком.       Что его жизнь просто, нахуй, кончится, если…       Он сам себе не позволял говорить слово, которое логически идет после этого самого «если».       Нет.       Не сейчас, когда они едва обрели друг друга. Не сейчас, когда в жизни появился кто-то настоящий, и эта самая жизнь перестала быть существованием, перестала быть вечным побегом от себя.       Хорошо, что этого не произошло. Хорошо, что он просто утратил способности, частично – память… Сережа знал, что все это рано или поздно вернется.       Не могло не вернуться.       Теперь уже прямо впереди, за деревьями, снова мелькает черное – быстрее кометы, не разглядеть, что это было. Волк никак не реагирует, не вздрагивает, не оглядывается на Пиро – не делает ровным счетом ничего, просто напряженно стоит, кажется даже, что не дышит.       Пироман тяжело, с надрывом выдохнул – изо рта вырвались клубы пара, – внезапно ощутив, что температура вокруг как будто упала ниже нуля. Вскинул автомат, передергивая затвор единым слитным движением – на это меньше секунды, адреналин уже ударил в кровь, сердце колотится быстрее, все действия точно в два раза стремительнее, – и, сам себе не веря, увидел иней на черном металле своего модифицированного аномалией АКС.       Сам не понял, зачем на рефлексе это сделал, но все же, наверное, лишним не было, – лучше, как говорится, пере, чем недо, – если тело среагировало так само (даже на квад долговцев – уж лучше потом извиниться, чем лежать с отстреленной жопой, доказывая, что ты не излом, ха-ха, а руку под одеждой прятал потому, что холодно).       Глаза знакомо закололо – как на сильном морозе. Он понимал, что физически такое невозможно – невозможно настолько стремительное падение температуры за настолько короткий промежуток времени, – в условиях нормального мира с нормальными физическими условиями.       Пироман в ознобе дернулся, отстраненно подумав, что как никогда хочется развести костер – ярко полыхающий, огромный, чтоб на всю Зону видно было, чтоб всю Зону объял, чтоб стало жарко и нестерпимо больно, чтоб успокоиться хоть немного, смотря на красно-оранжевые переливы огня...       Сталкер, положив негнущуюся ладонь на плечо Волку, шагнул к нему еще ближе, поравнявшись плечом, ощущая такое родное и спасительное тепло – но тот даже не шелохнулся, пребывая как будто в стазисе: не вздрогнул, не выдохнул, не оглянулся, коснувшись лба в белых разводах витилиго, как обычно не приобнял в ответ – как сделал бы это всегда. Пиро увидел его остекленевшие неморгающие глаза и заиндевевшие кончики ресниц.       Мир вокруг как будто бы тоже замер, замороженный. Пиро неверяще, даже с налетом какой-то затаенной радости, глядел в прогал между обугленными, совершенно голыми деревьями.       Впереди из-за черных стволов с кривыми ветвями медленно вышел Черный сталкер.

. . .

      Автомат его висел за плечом. Он крутил в пальцах небольшой, тускло бликующий круглый предмет. Смотрел нечитаемо и от его взгляда по спине продирал мороз.       – Покурим? – Тихо прошелестел Черный сталкер, и показалось, что пахнуло холодным ветром.       – У коня под хуем, – справившись с собой, ответил Пироман. – Здоро́во, Шухов. Совершенно белое лицо исказила усмешка.       – Все шутишь, Наблюдатель... Это хорошо, – Шухов подошел ближе, беря предложенную сигарету. Пироман щелкнул запальничкой , на мгновение засмотревшись на язычок пламени.       Спонтанно пришло какое-то чужое воспоминание: свалка, но не эта, можно сказать, уже родная, три человека и неудержимая струя огня – и показалось, что огонь этот льется прямо из его – но одновременно не его, это какой-то не такой он, – рук, и под дикий, полный боли крик охватывает привязанных цепями к столбу.       Упругая волна жара лижет лицо, почему-то сокрытое какой-то странной маской – не привычный и знакомый противогаз, а что-то... Что-то странное, и на память откуда-то приходит – Чумной Доктор... Он как будто это видел, но в какой-то другой жизни, не своей, будто это съемки какого-то фильма, это одновременно был он и кто-то еще. Что за?..       – Не забивай голову. Это надо у Рубинштейна спросить, совсем уже, козел очкастый, охренел со своими экспериментами... Грань между мирами трескается... – Шухов глубоко затягивается и нагло выпускает дым прямо в лицо сталкеру, – впрочем, не важно, заболтались мы, – он в одну затяжку докуривает, растирая только наполовину истлевшую сигарету между пальцами и на землю осыпается какая-то непонятная сизая труха.       – Что?.. – Пироман будто отмирает, непонимающе глядя на Шухова.       Черный молчит, только загадочно улыбается, но Сережа ясно слышит его голос у себя в голове.       А когда грань треснет окончательно, то ты, возможно, встретишься с одним из своих воплощений. На это, конечно, было бы интересно посмотреть... Было – не было... Будь у бабушки артефакт, она была бы сталкером.       И Шухов вдруг резким движением выхватывает тот самый предмет, что все это время прятал в ладони – между пальцев его тускло бликуют черные карманные часы-скелетоны.       Черный сталкер ухмыляется шире, разжимая ладонь, и часы повисают на цепочке – Пиро видит, что покрытое узорами стекло, как окно морозным утром, на часах заледенело и стрелки замерли на них сто с лишним лет назад , и откуда-то приходит четкое и ясное знание, что часы эти вырезаны из осколка Монолита.       Осколка...       Мелькает какая-то мысль, но Пироман не успевает за нее ухватиться – Черный снова говорит:       – Смотри, Наблюдатель, смотри внимательно, как утекает ваша жизнь, – Шухов говорит тихо и вкрадчиво, голос его набатом отдает под сводом черепа. Пиро буквально чувствует, что замерзает все сильнее, сердце в груди замедляется, ощущает, как кровь, отливая от лица, остывает, и потому бессознательно плотнее прижимается к плечу замершего столбом Волка, – но вы понравились Хозяйке, так что потом вы оба должны будете позаботиться кое о ком... Но стопроцентная предоплата, согласен? – Черный сталкер Дима Шухов задумчиво смотрит на часы, – ему как будто и не нужен ответ Пиро, – а потом просто разжимает пальцы.       Это очень хрупкая вещь, думает Сережа в ту секунду, когда, рефлекторно дергаясь, каким-то чудом почти у самой земли ловит... Смертельный, чужой холод обжигает пальцы даже сквозь плотный, но тонкий армированный кевлар тактических перчаток.       Склоняясь ниже, бережно придерживая двумя руками, ожидает увидеть эти самые часы, выточенные из осколка Монолита, но видит черный цилиндр с красной кнопкой в окружении белых диодов. Что-то странное, когда-то им виденное, вот только где…       Он точно уже встречал что-то подобное – предмет очень знакомый, это однозначно какая-то граната, вроде как экспериментальная, первая партия таких вот игрушек вроде как была полностью укомплектована для тестов и, само собой, нигде, ни у одной собаки сутулой, на вооружение еще не поступала, но где же он мог...       А чужой потусторонний холод все так же охватывает руку, пробираясь все выше, и Пиро наконец поднимает голову, уже зная, что спросить, слова рвутся из горла, зудят на губах, только вот вокруг никого нет кроме них двоих – Пиро и Волка, они и Зона, один на один.       Сталкер смотрит вверх и с удивлением понимает, что вышло солнце – на грязно-сером небе пронзительно-голубое окно, сквозь которое видно светило, такое чистое и ослепительно-белое. Будто это не небо Зоны вовсе, вырванный из внешнего мира кусок, криво сложенная аппликация…       Теплый луч обводит зараженные земли, не боясь потревожить аномалии, касается лица Пиромана, и он буквально чувствует живительную радиацию ультрафиолета, чувствует щекочущую мелкую пыль, что поднял луч, проходя тысячи световых лет, прежде чем донести свое тепло до зараженной проклятой земли.       И спонтанно накатывает лавина воспоминаний – где, когда и при каких обстоятельствах он видел эту гранату.       – Сереж? – Голос у Волка хриплый и ломкий, как после долгого мучительного сна. Пироман торопливо прячет гранату во внутренний карман комбеза и, выпрямившись, снимает перчатки.       Он делает тот единственный шаг, что снова их разделяет, и просто положив ладони сталкеру на небритые ввалившиеся щеки, с улыбкой шепчет прямо в губы:       – Теперь все точно хорошо будет, веришь?       И просто крепко его целует.