Не имей сто рублей, а имей двух друзей

Остаток ночи Годунов не сомкнул глаз. Он то горячо молился перед иконами, то ходил кругами по комнате, тщетно пытаясь успокоиться. Тяжёлые мысли роились в голове назойливым осиным роем. Что за напасть такая так неотвратимо надвигалась последнюю седмицу, и теперь поставила под угрозу жизнь Ирины, жизни Марьи и детей и его собственную жизнь? Всего седмицу назад, по возвращении из похода, после известия о неожиданном замирении с крымским ханом, государь тепло благодарил и его, и Фёдора Мстиславского. По настоянию царя, они с князем Мстиславским прилюдно пожали друг другу руки в знак прощения всех обид. Потом был небольшой пир в царских палатах, на котором присутствовал только ближний круг: он сам, Фёдор Романов, князь Фёдор Мстиславский, Василий Шуйский, другие ближние бояре. Царь был в прекрасном настроении, много шутил. Потом он два дня не был у государя, а когда Годунов в следующий раз увидел царя, то ощутил странное недоверие, исходящее от самодержца, и холод во взгляде. Борис тогда подумал, что, может, просто не в духе Фёдор Иоаннович, а вот оно как закрутилось… «Надо будет завтра к Романову заехать, – подумал Годунов. – Вместе помозгуем над тем, что происходит». Утром Борис поспешил к сестре. Ирину он не застал: царицыны покои был пусты – несчастную на первой зорьке, ещё затемно, насильно увезли в Емецкий монастырь, на постриг. В запале от возмущения и жалости к сестре, Годунов забыл о собственной безопасности. Он пытался прорваться в тронный зал, чтобы поговорить с государем, но на входе его остановили стрельцы. Через мгновение ему заломили за спину руки и тщательно обыскали. – Государь велит тебя, изменника, отвести в разбойный приказ! – голос вышедшего из тронного зала князя Мстиславского так и сочился ядом. Менее чем через час за Борисом Годуновым с лязгом закрылась ржавая железная решётка. Боярин тут же вцепился в неё и затряс изо всех сил, пытаясь вырваться на свободу. – Не надо, Борис Фёдорович! – тревожно озираясь, шепнул ему Иван Углов. Годунов хорошо знал этого немолодого стрельца. – Будешь буянить – прикажут заковать в кандалы, – стрелец бросил на Годунова странный, почти извиняющийся взгляд и ушёл.