Эпоха скорби

Как неистово пели пески, как горячее солнце обжигало пустыню… Так и он верил в силу народов семи городов пустыни. За бескрайними дюнами, на руинах почившего города, хранилась целая история. Она вобрала в себя боль и отчаяние, слезы и кровь, обламывая кости. Облитые кровью стены дворцов, но все ещё пахнущие падисарами, трепетали сердца. И навсегда запомнившие глаза, не забудут дня расправы. Безжалостны были пустынные дни, не щадя никого, погибала вся жизнь. А вершиной этого безумства становился лишь эгоистичный нрав, самолюбие и жестокость человеческая. Может и было что-то в этих золотых песках, некий шарм и любовь… Но от того она была мала, что искупить ту кровь, вовсе не смогла. Миллионы песчинок ничто, в сравнении даже с маленьким человечком… Ведь разгорающийся нрав и большая мечта, возвышались над жестокостью пустынь. И страстная мечта, построить здесь пристанище благодати, имела большее значение, чем эти ледяные песчаные скалы. Они ни что… По сравнению с нравами людей и их стремлениями. Да склонится величие этой обширной земли, пред тлеющей надеждой народа. И перепишет историю пустыня, храня воспоминания о маленьком юнице, что осмелился перечить песчаному порядку этих мест… Легенды бродили, легенды хранились и набирали мощи. А все же пески помнят… Они помнят ту маленькую песчинку, посмевшую равняться с силой этих погребённых гробниц. И имя ему был Ксифос.

***

Насколько была коротка жизнь принца?.. Настолько, что не хватило бы прочесть тысячи книг… Обойти пустыню хотя бы раз. Или попробовать все блюда мира. Но зато её хватило сполна, чтобы ощутить сладость любви. Хотя уж слишком громкое это слово — любовь. Но такова она была… Будто бы эти пара дней, растянулись в долгие годы. Будто бы сами божества решили тогда, что принц не сможет забыть тех алых глаз. Но как некстати, обстоятельства обломили эти мгновения. Возможно не встреть он этого трепетного взгляда, сладкого голоса и тёплой улыбки… Он бы ушёл с мыслями, что прожил своё напрасно. Как странно… Будто он уже давно любил его, будто всегда хотел оберегать его и обнимать. Хотя не успело минуть и недели, как принц в последнем издыхании держался за его шею и втягивал аромат пшеничных волос. Мне так жаль, что на его месте был не я… Жаль, что я столько потерял. Жаль, что эти мгновения были столь коротки. Возможно это были первые его эгоистичные чувства. Жадное желание выжить и побыть с ним чуточку ближе, больше… Принц с самого начала знал исход и все равно посмел пожелать большего. А теперь последняя слеза очертила его щеку, так и не высказавшая того, чего тот по-настоящему желал. Свободы. Он лгал себе, говоря что желает благого своему народу. Лгал, когда думал что его желание — это отомстить. На деле это были лишь обязательства… Он не мог иначе. Долг перед домом и последнее напутствие взрослого. Была бы его воля, он бы прожил тихую жизнь где-то в песках, в хилой лачужке. Ведь громкая жизнь была тому не по вкусу. Эти длительные прогулки, совместные завтраки и ужины… Были столь прелестными и свежими, что я позабыл на мгновение, что их не хватит… Чтобы остудить эти горячие пески. Нельзя было и позабыть о всех порочных мыслях. Как он хотел остаться в том месте, где время замерло на веки, вкушая сладость губ блондина. Как же он хотел спрятаться там с ним и позабыть обо всем. И что-то внутри него терзало… Обида и горесть, что вместо него, он видел своего возлюбленного. И как бы он хотел тогда верить этим влюблённым глазам, этим ночным бормотаниям, что был всегда лишь он. Но правда никогда не всплывает в нужное время. И вот, гранича со смертью, тот услышал те сладкие речи, навсегда утопившие принца в зыбкий сон. И всё-таки внутри что-то твердило: он всегда был тем, кем должен быть…

Хайтамом

***

Влажная прохлада вырывала того из полусна. На мгновение границы реальности и сна исчезли, посылая ему невообразимые картинки и путанные мысли. Лишь пёстрый свет бил в глаза, наконец пробуждая блондина. И все же дезориентированный Кавех, долго не мог понять, что же произошло… Из памяти выбросило все, лишь навязчивые мысли, о промокшей одежде и холоде, не покидали голову. После горчичной пустыни, эта пёстрая зелень сильно била по глазам, отдаваясь болью в макушке. Тело все обламывало, будто табун яков прошёлся по нему не менее десяти раз. И все же Кавех выбрался из этого зыбкого состояния, наконец проглядывая, сквозь пышную листву, голубое небо. Лёгкие обжег влажный воздух, а губы слиплись воедино. Находя силы наконец подняться, то принял сидячее положение, но опирался на руку, ведь сил почти не осталось. В голову потихоньку стали приходить воспоминания и чувства. Блондин ощутил сильную панику, он не понимал где находится. Вокруг был лишь густой лес, а вдали стрекотали букашки с птицами и бился ручеёк об камни. Вскоре слезы сами по себе скатились по щекам, отнимая дыхание. — Хайтам… — невероятно хриплым голосом прошептал, что сильно ошпарило его уши. Все мысли наконец собрались в кучу, но тот не старался как-либо сориентироваться, лишь громко всхлипнул, сжимая кулак на груди. От того тот задел шестеренку, которая слегка подрагивала, якобы пульсируя. Наконец тот осознал… Вновь его куда-то забросило. Быть может обратно, домой? Но слезы шли, а желание взреветь громче, вовсе разрывало того на части. — Прости меня… — зачем тот извинялся, почему тот решил, что мог все предотвратить? Но Кавех был таким. Он чувствовал вину. — Ну почему все это происходит? Истерика, словно кувшин с водой, раскачивалась и выплёскивалась наружу. Однако после пары минут, тот наконец смог, худо-бедно, успокоиться. На душе уже была лишь пустота. Он не думал, что когда-нибудь ему придётся на своих руках потерять любимого. И даже если в его мире тот был жив и здоров, это не меняет любви и трепета к нему, а от того и боли, после произошедшего. И вновь переживать такое тот был не намерен. Он был готовь сам умереть, но лишь бы не видеть вновь этого… Тот даже не успел сказать, как ценит его и любит, даже не смотря на все разногласия. Вдруг он больше не увидит его? Вдруг так и останется здесь, запертым в этой чертовой пустыне? Архитектор слегка сжал подвеску, ощущая невыносимую ненависть и злобу. Как же ему хотелось рвать и метать, кричать на весь мир, что он устал… Что это не справедливо. Лес оказался сильно густым, но не темным. Эти пушистые кроны деревьев и лозы, не смогли закрыть собой солнечный свет. Здесь было довольно прелестно. Следующую минуту Кавех лишь рассматривал огромное дерево перед ним. Настолько большое, что объять его ствол не смоли бы и десять мужчин. Ветви его были окутаны лазурными листьями, что на солнце блестели ярче любого кристалла. Видимо ты меня закинуло сюда… Это было неоспоримо, ведь от дерева ощущалась та же энергия, как и от тех механизмов. Видимо они могут представать даже в виде обычных объектов. Шестеренка рядом с ним подсвечивалась, дрожала… Может с её помощью он снова провалился куда-то, может он сможет понять, как вернуться обратно. Оглядев её в руке, он аккуратно попытался её прокрутить, но ничего не произошло. — Господин лекарь… Вдруг Кавех вздрогнул, слыша детский голос где-то в дали. Тот поспешно поднялся на ноги, злобно цокая. Влажная трава полностью обмочила его, как и окрасила всю белую накидку в зелёный оттенок. Наконец незнакомый юнец показался сквозь заросли, облегченно вздыхая, когда заметил Кавеха. — Как знал, что вы тут бродите. — покачал головой, будто отчитывая его. Это вызвало сильное недоумение со стороны блондина, ведь того он видел впервые. — Неужели снова позабыли, как здесь очутились? Опять выпивали? Кавех всё также глупо хлопал глазами, вообще не понимая, о чем твердит этот мальчишка. Немного помявшись, блондин огляделся по сторонам, убеждаясь, что всё-таки тот обращался к нему. Теперь тот ни черта не принимал… Что вообще происходит-то?