Неопределенность

      Подъем в восемь утра проходил как обычно. Умывшись в общей умывальне прохладной водой как можно скорее, слыша за дверью негодование ожидающих в очереди, я вернулся в свою комнату с личными вещами, чтобы заправить кровать. Белые простыни стелились идеально ровно, кровать казалась необжитой. Постель с месяцами не становилась родней, она все еще чужда, а тоскливые белые простыни были мне противны.        Коридоры встретили приятной прохладой, тем временем как в палате было затхло и душно.        За завтраком я водил ложкой по своей тарелке, делая вид что доедаю. Эти ложки встретят меня и за обедом и за ужином, вилок и ножей я здесь никогда не видел. Безопасность - это слово стало таким надоедливым, ведь посчитать опасным можно все что угодно. Даже зеркал в умывальне не было. «А вдруг кто-то разобьёт его и осколками зарежет других?!» - воскликнули голосом медсестры в голове. Мне оставалось довольствоваться тем, что есть, и задаваться вопросом что я забыл здесь среди этих психов?       Помню как в отделении встреч пытался связаться со своим адвокатом, решить мое дело. Тогда я принудительно находился в больнице первые сутки, лишившись своих собственных вещей. При встрече пациента должен кто-то сопровождать из персонала больницы, это мог быть даже санитар а не медсестра. Стоило им только узнать что встреча не с родственником, как она была отменена. Я впал в отчаяние. Пробыв в больнице тридцать шесть суток, я дождался окончания суда. Свидетелем была девушка, живущая со мной по соседству, что выращивала петунии на клумбах, от чего и появилось это прозвище - Петуния. Дело об убийстве, к которому я уж точно не причастен. Я и забыл кто там был убит, жизнь моя была стёрта из памяти после этого случая. Суд принял решение о моей невменяемости.       Попал я сюда в середине сентября. Спустя два месяца я предпринял попытки доказать свою невиновность, написав письмо с жалобами своему адвокату. Ответа нет.       Мой поток мыслей прервала гремящая посуда на кухне. Столовая совсем опустела и я поторопился уйти как можно скорее, не забыв убрать посуду за собой. 

***

      В палату опять напросился тот хулиган, который не уставал приходить ко мне в другое отделение, на другом этаже. К нему в отделение я идти не стал, не к чему мне это, а если ему нужно, пусть сам приходит. Он предлагает мне сходить во двор, проветрится, на что я соглашаюсь.        Мальчишка скакал от радости по пустым коридорам, вприпрыжку спускаясь с лестницы, скользя ладонью по деревянным перилам, что аж руки все в занозах, а деревянные ступени скрипели. Пролетел он по всем этажам как вихрь, тем временем как я неспешно спускался, сквозь перила лестницы наблюдая его нетерпеливость. Вышли мы на улицу конечно же под присмотром, хоть и ограждение в виде железных сетчатых стен присутствовало. На улице была группа детей разных возрастов возле ограждения, рисовавшие мелками по асфальту. Среди них выделялись то ребёнок, забитый, дёрганный, с дрожащими руками рисующий мелком, то озлобленный, жестокий его друг, то поедатель мела, теперь находившийся под домашним арестом. Смотря на них, хотелось представить что они просто в странном детском саду для взрослых детей, которых не забирают вечером родители. И не только вечером, но еще и утром, днем, ночью, никогда.        Я кивнул головою в их сторону, смотря на юношу, предлагая ему присоединится к другим детям, на что тот покачал головою.        Начало мая было благоприятным и тёплым, на нас были одеты куртки, сразу поверх футболок. Очередная проблема больницы - нехватка и ограниченность в одежде. Либо одеваешь зимнюю куртку, либо очень тонкую кофту. Май, каким бы прекрасным он не был, служил мне напоминанием о том, что прошло полгода с моего письма, а ответа все нет. За мое дело не возьмутся. Я перестал надеяться.        —А как тебя звать, так и не спросил. - присев на скамейку, сказал я. Деревянная скамья с гнилыми досками скрипнула, а железные, ржавые ножки шатались, пришлось перенести вес на свои ноги, ведь на эту развалину я особо не надеялся.        —Сначала вы назовите своё. - он не то чтобы сел, упал, развалился на эту рухлядь всем весом, раскинув ноги, и оперевшись руками о скамейку. Запрокинул голову назад, смотря вверх.        От неаккуратных действий я ругнулся мысленно, слегка шелохнувшись.        —Филипп Харрис, назову тебе полное имя. - отрезал я со строгостью, пока он одними губами проговаривал имя, пробуя.        —А могу ли я не говорить своего имени? - посмотрел он играючи, - Не люблю имена. Называй как хочешь!        Я смотрел в даль площадки, видя как разнимают очередную драку жестоких детей, одновременно задаваясь вопросом: «Неужели имя это так сложно?»       —Тогда могу ли я называть тебя чокнутым? - с издевкой в голосе усмехнулся я, наблюдая прищуренными глазами за его реакцией на дерзость. Брови нахмурились, рот слегка приоткрылся чтобы ответить, но его секундная злость сменилась на милость.        —Отличная идея для прозвища! Тогда зови меня Натти, буквально чокнутый псих! - гнев сменился благодарностью. - Так почему бы и мне не придумать тебе прозвище? - ковырял он носком кроссовок асфальт, не жалея обуви. Совсем не хотелось учавствовать в этих детских играх и фантазиях, но от моего мнения не зависит решение этого негодника. - Пусть будет Флиппи, типа отражение. - умным взглядом смотрел на меня, точно философ, но сморозил он редкостную ерунду. - Не пойми неправильно! У меня был знакомый, похож на тебя и в то же время противоположен. Ты скучный и спокойный, а вот он был веселым и крутым. - от его слов на лице что-то дернулось. Скучный? Так чего он ко мне пристал, раз скучный.        Его высказывание прозвучало как вызов, этот вызов я мог бы использовать в свою пользу. Время прогулки было на исходе, в последнии оставшиеся минуты я подлил масла в огонь:       —Раз я для тебя скучный, не против принять участие в одном веселом деле? 

***

      —Так ты понял план?       —Да.        —Все мелочи запомнил? Идёшь в 427 кабинет, на четвёртом этаже, во второй от низа начиная полке, в шкафу справа от кресла специалиста, ищешь папку с моим именем. Закрываешь папку белыми листами и идёшь в своё отделение, я буду ждать тебя там. - использовать его в своих целях - конечно плохо, но и отказывать пациентам кинуть жалобу - непозволительно.        Чокнутый уверенно закивал. Ему нужно было прийти в определенное время дня, когда Лампад уходил выпить кофе, не закрывая при этом кабинет. Тем временем как я буду писать очередное письмо сточенным карандашом. Так же меня интересовала история болезни, о которой мне никто не говорит, так что я и знать не знаю чем болен. Папку Лампад проверять не должен, он доставал ее единожды, при нашем первом знакомстве. Он отрицает мою болезнь, так что позабыл о ней подавно. Он будет занят другими своими пациентами, которым уж точно нужна помощь, в отличие от меня. 

***

      Абсолютно опустошенный, я спрятал папку под матрасом и со скрипом упал на кровать. План удался, но стоило мне только взглянуть на свои бумаги, как я потерял надежду. Выяснилась и причина, по которой Лампад считает мой диагноз неверным. Как только я открыл папку, первое что я увидел - было мое же письмо. Двадцать четвёртое ноября, жалование в гос. органы за не добровольную госпитализацию в психиатрическую больницу. И как я не додумался! Письма вскрываются и в зависимости от содержимого вносится в историю болезни. Новое письмо писать бессмысленно, только разожжет еще сильнее нынешний скандал. Болезнь ПТСР, полученное в ходе военных действий мня удивила, она не посещала меня долгие месяцы, подтверждая теорию Буджардини.        Если не решить проблему, то меня посадят в тюрьму за убийство, которое я не совершал. Нужно найти убийцу этого происшествия. В этом и заключается решение проблемы!       Мою мысль прервал скрип двери, в палату зашла медсестра. Оставалось надеятся что меня не попросят встать с матраса, а только просмотрят полки в тумбе. Но ничего из этого не произошло, только две капсулы в обертке были поставлены мне на прикроватную тумбу. Женщина была в приподнятом настроении и принялась обсуждать происшествие, о котором я узнал в тот день знакомства с чокнутым, говоря что мы отлично коммуницируем.        —Так почему же вы рады тому, что мы поладили? - я взглянул в сторону медсестры, проведавшей меня вечером, да бы я принял свои лекарства.  Она положила две капсулы со стаканом с водой на тумбу слева от моей кровати.        —Мальчик он нелюдимый, хоть и не скажешь по началу. По этой причине его и заселили в палату казарменного типа, социум налаживать. - мои брови в удивлении приподнялись, вспоминая как этого нелюдимого нельзя было заткнуть, не выгнать к себе. Я вынул из упаковки две бело-красные капсулы, параллельно слушая рассказ, закинул обе в рот, запивая водой. Одна из них приклеилась в языку, едва не растворившись во рту. Я стал запивать усерднее, смутившись от нелепой ситуации.         —Попал он к нам с сахарной зависимостью, к удивлению добровольно, были подозрения на аутизм. Сверстники его сторонились, считали… глупым. В павильонной палате он бы совсем завял от одиночества. Интерес к другим людям в общении не проявлял, отвечал коротко, не поддерживая беседы. Сбегал посреди ночи в игровую, пришлось ее закрывать.  Но все изменилось, когда я нашла у вас этот отнюдь не скромный подарок, - она указала рукою на плитку шоколада в обертке, не убранную с прошлого прихода этого «нелюдимого». - Однажды ночью, он сбежал из палаты, но в этот раз прошёл в столовую, каким-то боком пробрался в зону для персонала и украл из холодильника единственную плитку шоколада, которую мы по одному кубику давали пациентам за хорошое поведение. Я услышала грохот в коридоре и тихую ругань, поспешила туда же. Когда я пришла, то увидела медленно закрывавшуюся дверь палаты и сдвинутую скамью в середине коридора. Зашла в палату отчитывать преступника, пока другие проснувшиеся зеваки с интересом глядели. Я стала искать пропажу, не забывая проверить даже под матрасом, по открывала все его полки, но увидела лишь коробку мелков, из которой вывалился зелёный, и листок бумаги, от которой оторвали кусок. Видимо, он сделал вам подарок с открыткой. - улыбнулась она, смотря в сторону, ей этот поступок казался довольно милым. Надо было у кое-кого другого матрас проверять.        Возможно это и было довольно милым, но нельзя не учитывать тот факт, что он мог использовать меня как тайник для своей заначки, но ел он шоколад не как сахарно-зависимый, раз ему хватило сил не съесть все разом. Тут мне вспомилась та самая смятая бумажка в его кармане, видимо это и была открытка, которую мне не довелось увидеть.        —А почему именно мелки? - стало неловко от моего молчания после такой длинной истории. - Почему не карандаши или ручки? - сказал я, задавая самый глупый вопрос из все возможных, но первый пришедший мне в голову.        —Ради безопасности естественно! Карандаши и ручки - слишком острые предметы, мы и не знаем что ожидать от пациента, вдруг он нападет на кого-то из личной неприязни? Но мелки мы разрешили. - перебирая в руках лекарства для других пациентов, она уже собиралась уходить, но у самого порога остановилась, сказав:       —Мальчишка рос без отца, возможно он увидел в вас его замену, не отталкиваете его. - она добро улыбнулась, с грустью в глазах.        Я на выдохе тихо спросил, как же его настоящее имя, но дверь палаты уже закрылась и я не надеялся быть услышанным.        Стало стыдно за то, что использовал его в своих целях, но не мог иначе.