Incarnato

      Причиной пожара стало, как скажут потом, короткое замыкание в не проверенной временем проводке нового корпуса больницы. Само собой, никто и не пытался отыскать в этом несчастном случае что-то мистическое. Гордон Уэнтворт — Уильям прочёл его имя в газете — погиб, его мёртвое тело найдут с вырванным языком и обожжённым лицом, сочтут, что это вполне могло быть делом рук буйных пациентов. Судьба остальных, кроме Кёрнера, осталась неизвестной. Эксперимент доктора остался без доказательств, и мать продолжала боготворить его. «Доктор Кёрнер самый умный, он настоящий профессионал, на него молится вся Европа! Он обязательно тебя вылечит!» Но Уильям и не стал ей жаловаться. Сам доктор, боясь, вероятно, наступить на одни и те же грабли, больше не настаивал на госпитализации и предложил амбулаторное лечение, предупредив о незначительных побочных эффектах лекарств. Конечно, названия первых антидепрессантов и антипсихотиков звучали тогда для людей как ультрамодные бренды одежды. Кёрнер уверял, что столь современное лечение — огромная роскошь, специально для высшего общества и здесь абсолютно нечего стыдиться, многие знаменитости, в том числе и художники, были его пациентами и теперь успешно лечатся этими препаратами. Спустя неделю лечения Уильяма начала мучить невыносимая тошнота, не позволяющая удержать в желудке и стакана воды. Организм будто разучился спать. Уильям мечтает поспать хотя бы минутку, каждую ночь всё тело пронизывает нестерпимый жар, заставляя в панике прятаться от жары под кровать, прижиматься к холодному полу. Если всё же удавалось выкрасть несколько минут сна под утро, проснувшись, он чувствовал, что его тело насквозь протравлено каким-то токсичным веществом, слышал от себя запах бензина. «Мама, от меня пахнет? От меня точно не пахнет, мама?» — как заведённый, повторял он. В любую минуту все внутренние органы могла схватить дикая судорога, выплёскивая наружу биологические жидкости, которые только есть в организме. И мама бережно обмывала его, снова укладывала в постель, целовала и согревала в ладонях холодные ступни, обещая, что скоро всё закончится. А Уильям сквозь муть головокружения и тошноты чувствовал, каких усилий ей стоит сдержать слёзы. На все жалобы, тревожные мысли и сомнения матери доктор Кёрнер с профессиональным спокойствием отвечал, что нужно повысить дозировку, или же понизить, или подобрать новый препарат, но всякий раз предупреждал, что резкая отмена таких серьёзных лекарств чревата летальным исходом.       Следующей весной мама повезла Уильяма в Сиракузы — фешенебельный курорт с термальными источниками, куда издревле приезжал европейский бомонд лечить кожные недуги. И уже при оформлении в административном корпусе, прямо у стойки ресепшен, Уильяма вырвало от изнуряющей духоты, и он твёрдо уверил себя в том, что климат этой страны ему во всех отношениях отвратителен. Бывало, с самого утра, взяв с собой книгу и нарезанных фруктов, мама отводила его на пляж под навесом. И Уильям мог часами лежать в полудрёме под убаюкивающий шум моря, поддаваясь сну и внезапно просыпаясь от звучащих в голове книжных строк. От таблеток, которые назначил Кёрнер, он практически не мог гулять. Просыпался, объятый страшной слабостью, и большее, что мог себе позволить, — держа маму за руку, пройтись после заката по опустевшему берегу. Шум уличной суеты — автомобильные гудки, детские визги, нервозные крики торговок на площади — моментально вызывал головную боль. Уильям много читал, оставаясь наедине с собой. Не спеша, но с усердием и наслаждением, как юный сомелье, учился впитывать сердцем флюиды сказок, баллад, античных и библейских героев. И всё это воспринималось неотъемлемо от утробных вздохов прибоя, переката скругленных цветных камешков, обласканных волной, и от невидимого, но будоражащего каждое волоконце души таинства древней земли. Он просто не мог не рисовать. Звуки, запахи, и цвета, смягчённые вечерней прохладой, и морская соль, разъедающая чувствительную кожу, бессознательно вмешивались в его акварель. И восстающий из морских глубин кровавый закат, не отделимый от первобытного ужаса, перерастающий пределы неба. И зажмурив глаза, Уильям с содроганием внимал голосу, звучащему на не внятных человеческому слуху частотах: «Ты не один…» В соседнем номере поселился молчаливый, напыщенный американец, постоянно пускающий солнечных зайчиков своими золотыми часами и прячущий неминуемое старение под чёрными очками. Он жил со своей дочерью — девочкой примерно одного с Уильямом возраста, с выгоревшими кудрями, пухлыми и блестящими, как у куклы-пупса, щеками и загорелой кожей, что сильно контрастировала с её белоснежным летним комбинезоном. Складывалось впечатление, что они приехали сюда лишь для того, чтобы блеснуть жизненным успехом. Однажды вечером на пляже девочка долго смотрела на Уильяма, что с этюдником на коленях сидел на песке к ней спиной. Не то сам процесс рисования казался ей чем-то сакральным и непостижимым, не то сам мальчик с ужасной (и наверняка заразной) кожей смущал, она не сразу решилась подойти. — Красиво, — сказала она, не отрывая от рисунка непонятливых, но заинтригованных глаз. Уильям едва успел оглянуться, как мужчина громко позвал дочь по имени и, ускорив вальяжную походку, увёл с пляжа. Как же, как же… Если заботливо и кропотливо удобряешь почву, ни за что не допустишь, чтобы в неё попало вредоносное семя. Мать, что, расположившись под навесом в новом купальном наряде, изящно потягивала сигарету, явно настроилась на общество приятного джентльмена. — Ханжа! И чёрт с вами! — крикнула она вслед ушедшему американцу. Посмотрев на сына, ободряюще улыбнулась и протянула руки, приглашая в объятия. С того момента Уильям стал ещё сильнее комплексовать свою болезнь, и больше не выходил на улицу, а тем более не брался рисовать при людях без белых хлопковых перчаток, которые попросил маму купить на утро следующего дня, ведь лицо художника — это его руки… А через несколько дней — просто невероятно странное стечение обстоятельств — мать встречает всё там же, среди отдыхающих, одного своего старого друга. Худой, вертлявый парень с несдержанными манерами и нервно бегающими глазами навыкате. Его звали Армандо, и он не так давно принял сан священника. В первый же вечер он сделал довольно смелый жест и подарил Уильяму дорогой складной нож-балисонг, купленный в антикварной лавке на Piazza Peranni. Эти ножи как изящный аксессуар только вошли в моду по всей Европе. Уильям не знал, насколько могли быть близки когда-то их с мамой отношения, но во время задушевного разговора за бутылкой тосканского вина она обмолвилась о некоторых терзающих её сердце вещах, в том числе и о докторе Кёрнере. Армандо вдруг выдал просто до одури отчаянную идею — покрестить Уильяма. Прямо здесь, на этой земле, не дожидаясь отъезда в Англию. По его убеждению, их встреча стала Божьим провидением и нельзя гневить Господа и упускать такой шанс. Он даже, благоговейно держа в ладонях мамину руку, попросил позволения быть крёстным отцом. Мама скептично относилась к религии и согласилась на это, по большому счёту, только для того, чтобы чем-то занять Уильяма, отвлечь от медицинской обстановки, заполнившей почти всю его жизнь. Крещение она воспринимала как ни к чему не обязывающую клоунаду, а крёстный отец для неё, как и для всякой деловой английской леди, был кем-то вроде кредитного поручителя — простодушный, имеющий стабильный официальный доход и не уязвимый для кредитора, которым в данном случае выступала «всякая скверна плоти и духа». И Армандо идеально подходил на эту роль. Вот уже Уильям, заручившись маминым обещанием купить ему мороженое впервые за годы истощающих диет, причёсанный и одетый, как на обложку журнала детской моды, в твидовом летнем костюмчике, белых гольфах и начищенных до блеска кожаных туфлях от Bass, ехал на заднем сиденье такси. Рядом — необыкновенно красивая мама, с завитыми чёрными волосами, подколотыми шпильками в высокую причёску, в узкой коричневой юбке, подчеркнувшей плавные линии женской фигуры, что вдохновила бы любого художника. И Армандо, который доводит маму до смеха своими обезьяньими ужимками, а она покровительственно гладит его по голове. И всё же сердце Уильяма не находило покоя. А как он воспримет его приближение к церкви?.. А вдруг ему это не понравится? Мама хотела, чтобы крещение было таким же пышным, как любой другой праздник в честь её сына, и Армандо пообещал всё организовать. Они приехали в собор Монреале, что в пригороде Палермо, заложенный в средние века нормандским королём Вильгельмом Ⅱ — неслучайное совпадение имён. Мощный фасад этого древнего памятника античности возвышался над сквером, где витал маслянистый дух цветущей оливы, и брызги фонтана благодатно освежали в это знойное утро. Сжав руку матери, Уильям прошёл по длинному нефу под крестообразными сводами, украшенными арабской резьбой — в сыром каменном полумраке её можно было рассмотреть, если приглядеться получше. Дневной свет, сочащийся в высокие, под самым потолком, бойницы, почти не достигал нижних частей собора, и стены кротко освещали дрожащие огоньки свеч. Над алтарём представал взору лик Христа, реставрированный после войны в традициях венецианской иконописи, когда суровому аскетизму предпочли яркий колорит и геометрический декор, а золото сменила пошлая бронзовая желтизна. Иисус распростёр руки, но будто не для того, чтобы удержать в них всю мощь своей обители, а чтобы сокрушить её, разнести вдребезги, подобно обезумевшему титану. Уильяму определённо не понравилась эта икона, пусть кощунственно, однако же он не увидел в ней ничего святого. Её вид угнетал, возвращая мысленно к тоскливым витражам и мозаикам больниц, на которых любили использовать библейские мотивы. Мальчик похолодел в безрассудной тревоге, будто бы за ним прямо сейчас должны прийти и отвести на обследования, и крепче вцепился в руку матери. Падре Себастиано, духовный наставник Армандо со времён его обучения в академии, служил в этом соборе. Высокий мужчина с чёрными и гладкими, точно вороново крыло, волосами. Черты лица его были ярки, резки и очень красивы, как у чистокровных романцев, портреты которых сохранились, пожалуй, лишь в книгах, а кожа сухая, изжелта-смуглая от природы. Подойдя к матери, он вежливо спросил её на хорошем английском, понимают ли они по-итальянски. Мама, заманчиво улыбнувшись ему, показала своими элегантными, в золотых кольцах, пальцами тот жест, что означает «чуть-чуть». Непохоже, что он нетерпимо относился к англичанам, но, вероятно, хотел придать церковному обряду больше величия. Прищурив глаза в улыбке, он тронул Уильяма за руки и ласково сказал: — Non temere. Non temere… Этот человек не внушал отвращения, как доктор Кёрнер, но сердце бешено колотилось. Уильям плотно сжал губы и постарался сделать серьёзное лицо. — Wilhelm, rinunci a Satana e a tutte le sue opere e a tutto il suo orgoglio? — склонившись к глазам мальчика, негромко, но очень внятно спросил падре глубоким, бархатистым голосом. — Rinunci… — неуверенно вымолвил Уильям это острое, будто отсекающее кусок плоти слово. — Credi in Dio, il Padre Onnipotente? — Credo. Падре поднёс золотой кувшин с освященной водой и жестом попросил склонить голову. Армандо, что стоял рядом, всё это время зачем-то держал Уильяма за руку и нервно мял её. Раздражало. Хотелось пнуть его по ногам. Уильям и так стеснялся демонстрировать кому-то, кроме мамы, свои больные руки без перчаток, которые в храме положено было снять. И тут Армандо потянул его за ладонь, поднеся почти к лицу, нахмурился. Внезапно, как ужаленный, отскочил от мальчика и, тыча в него пальцем, закричал: — Madonna mia! Questo bambino è segnato dal diavolo! Добродушный, веселый и наивный пару минут назад, он сейчас задыхался от гнева и ужаса, вмиг его охватившего! Выпученные глаза горели, не выражая ни капли осознанности, словно в каком-то истерическом припадке. — Calmati, fratello. Che ti prende? La tua follia è peccato. Non contaminare le sale nel nome del Signore impuro, — спокойным, тихим голосом попытался утихомирить его падре, взяв за плечо. Но Армандо железной хваткой вцепился в руку Уильяма. Мальчик попытался вырваться, но мужчина едва не вывихнул ему плечо, не обращая никакого внимания на закричавшую мать. — C'è un segno animale sulla mano! — брызжа слюной, страшным голосом выкрикнул Армандо. Господи, о чём он говорит? Что это значит? Голову покинула малейшая осознанность, что вокруг происходит. Кровь отхлынула от лица мальчика, губы немели и дрожали, не в силах воспроизвести ни единого внятного слова. Он прижался к матери, что вырвала его из лап этого взбесившегося чудовища. Падре, явно превосходя его по крепости тела, скрутил Армандо сзади, не подпуская к ребёнку, но тот неуправляемо рвался, кричал слова, которые Уильям уже не пытался перевести. Несколько юношей-диаконов, хлопотавших над сломанной рамой большой иконы, побросали работу и поспешили на помощь. Мама, покрыв беспощадным ругательством и Армандо, и собор, и всё Римско-католическое духовенство, крепко стиснула руку Уильяма и, грозно стуча каблуками, направилась на выход. — Синьора! Синьора, постойте, прошу вас! — кричал ей вслед падре. Догонял, чуть прихрамывая на левую ногу. Он умолял ради Бога принять его извинения, уверял, что Армандо просто перенервничал, мол, парень молодой, неопытный… Просил вернуться и спокойно продолжить крещение без присутствия Армандо, ведь обряд нельзя оставлять незаконченным, обещал, кажется, даже вернуть уплаченные деньги. Но мать не желала его больше слушать и пригрозила вызвать полицию, если её ребёнка сию минуту не оставят в покое. Вот так Уильям и остался некрещёным. Забавно. Совпадение? Знак судьбы? Или просто так было угодно ему?.. Это так и останется загадкой. Может, когда-нибудь Уильям заслужит право её разгадать.