Incarnato

      Ясно, что с Армандо мама разорвала все отношения и дальнейшая судьба его больше нисколько не волновала её. А пресловутая «метка зверя»… Ею Армандо показался шрам на правой руке мальчика, сохранившийся с той самой ночи. Врачи вынули стекло из его ладони и утешили маму, что Бог миловал её сына: если бы осколок вошёл чуть глубже, повредил бы сухожилие и рука осталась бы нерабочей и вряд ли смогла бы удержать кисть… Но в скором времени эту руку постигла другая напасть: от антипсихотических препаратов в ней периодически возникала неконтролируемая дрожь. И выходя к школьной доске, Уильям вынужден был прятать руку за спину, что придавало ему забавное сходство с поверженным фюрером. Лицевые мышцы часто схватывала судорога, вызывая боль при малейшей попытке улыбнуться. Эксперименты с головным мозгом не проходят даром, и психиатрия тихомолком признавала свою несостоятельность и недостаточность опыта с таким сложным человеческим органом. Скоро он ощутил первые трудности в художественных классах, не понятные другим детям, которые не ценят ничего, из того, что имеют. Уильям мог часами разрабатывать руку, буквально заново учился держать карандаш и кисть, не позволял себе лишнюю свободную минуту, порой заставляя маму Христом Богом умолять его немного передохнуть. Преподаватель-художник, смешной старичок, посмотрел однажды на Уильяма, который сидел к нему в профиль. Отойдя к окну, любопытно прищурился, поглядел против света и воскликнул: — Уильям! Не поворачивайся, не поворачивайся! Господи, да ты же настоящий Ричард Третий! Я прямо чувствую этот бешеный темперамент. Ей-богу, пожелай в своё время Пинтуриккьо написать портрет маленького короля, ты был бы идеальным натурщиком! И он поцеловал кончики своих пальцев. Уильям рисует через боль, через силу, через нечеловеческую усталость, но всё же с великим упоением, щедро отдавая всего себя делу, без которого уже не видит возможности дышать. Чтобы по-человечески поработать с оттенками красного, приходится постоянно регулировать освещение, бегать то к окну, то от окна, терпеть головную боль, заливаться кровью из носа, после чего картина всё равно безнадежно поблекнет и напросится печальный вывод: «Не то». Тем не менее Уильям добивается своего — он лидирует в художественном классе, преподаватель не устает хвалить своего маленького короля… А вдруг просто жалеет? Уильяму отвратительно и страшно даже подумать о таком унижении. Он хотел, нет… он требовал от себя большего, чтобы на его картины перестали смотреть как на трогательные рисунки больного ребёнка! Он пообещал себе сделать всё возможное, чтобы подданные искренне зауважали своего короля! Приступы тошноты становятся настолько частыми, что приходится всюду брать с собой бумажный пакетик, от солнечного света глаза нестерпимо болят, и Уильям не может выйти из дома без солнцезащитных очков. Благо, солнца в Лондоне не так много… На лечении сны совсем перестают сниться, вместе с этим начинаются серьезные проблемы с памятью, и мама провожает Уильяма в школу, которая, казалось бы, совсем рядом с домом, потому что боится, что он снова забудет адрес. Даже кратковременная ремиссия — долгожданное чудо. — Вот когда у тебя появится хороший друг, будешь ходить в школу без меня, — любила сострить мама. Ох… Она всерьёз верила в эту шутку про хорошего друга? У Уильяма не было друзей, по крайней мере того, кого мама назвала бы хорошим. Напрасно думать, что детские души ещё не осквернены такими пороками, как зависть, корысть и подлость. В их глупых, недоразвитых головах быстро успевает сформироваться понятие «не такой, как все», которым они готовы беспощадно клеймить. Стадо маленьких шакалов с бараньими инстинктами. Сколько бы Уильям ни объяснял, что его неэстетичная, бросающаяся в глаза болезнь не заразна, с ним всё равно боялись садиться рядом, не говоря уже о том, чтобы поздороваться за руку. Будто раскаиваясь за все причинённые страдания, за больницы, за лекарства, за доктора Кёрнера, мама однажды посадила его к себе на колени и, нежно гладя по лицу, сказала прямо в душу, словно вводя в сильнейший гипноз материнской любви: «Ты король — знай это. Тебе позволено всё. У тебя будет всё. Бери от этой жизни всё, что захочешь». Мама к тому времени уже успешно реализовывала себя как модный дизайнер, не без помощи одного богатого театрального режиссёра, которого избавила от хандры, а в дальнейшем и сделала своим мужем. Её бутики на самых престижных улицах Лондона — апогей моды целого века. А одна из идей, пролетевшая без промаха, — новая форма для старшеклассников. — Ты любишь детей? — спросил Уильям маму на счёт её нового тренда. — Нет. Я люблю тебя… и деньги, — игриво шепнула мама ему на ухо. Уильям и правда очень нравился себе в новой школьной форме. Мама мастерски избавила её от депрессивного и грубого английского консерватизма, совершенно далёкого от изящества. Победителем в вековой истории юношеской красоты она считала французскую форму элитных школ тридцатых годов. Теперь покрой дышал эклектизмом, на подворотах шорт элегантно оформился шов, ужасная зелёная клетка пиджака, что прочно ассоциировалась у мамы с одеждой для пациентов психиатрической больницы, сменилась крохотной лапкой тёмно-синих оттенков, шевиот гораздо лучше держал форму, нежели мольтон, а универсальный воротничок Spread наконец-то пришёл на смену чертовски неудобной и претензионной «бабочке». Уильям ревностно вцеплялся в учёбу всеми зубами, не допуская даже мысли, что кто-нибудь из учителей посмеет заклеймить его затравленным, больным дурачком и из жалости вывести С по предмету. Всё свободное время, и силы, и душу, и всего себя он отдавал художеству да книгам. Учителя ценили его перфекционизм, усердие и холодный, довольно изощрённый для ребёнка его возраста ум. И в четырнадцать лет, достигнув почтенного статуса старшеклассника, Уильям был почти единогласно избран префектом. Здравый рассудок, к сожалению, позволял понимать, что всё это свершилось неслучайно. Редкая психическая болезнь, к тому же впервые диагностированная у ребёнка, не могла не стать сенсацией, и директор, памятуя новомодную конвенцию о правах человека, вероятно, счёл выгодным — не в насмешку ли? — выставить такого особенного ученика гордостью школы. Во время ланча компания задиристых юниоров под предводительством мерзкого толстяка Тони с постоянной вонью изо рта, окружила его столик. — Почему ты ешь траву? Ты что вегетарианец? — пискляво хихикнул один из мальчишек. — Он иллюминатор. Моя мама сказала, что его дед был иллюминатором — это те, кто поклоняется дьяволу. И его пятна на руках, видишь? Это проказа — болезнь, которая бывает из-за грехов предков, про неё в Библии написано, — важным голосом кто-то прошептал в ответ. — Иллюминат. Однако они не поклонялись дьяволу и вегетарианцами не были. Проказа — инфекционное заболевание, а моё — аутоиммунное и с проказой не имеет ничего общего — это признали ещё в конце восемнадцатого века, но вы, похоже, остались на уровне кайнозойской эры, — даже не оглянувшись, спокойно пояснил Уильям и продолжил мельче нарезать свой салат. — «Попытка познания высоких, сложных материй губит женщину», — сказал Фрейд. Советую передать его слова твоей маме. — А почему у тебя рука так трясётся? — Не подходи к нему! Мама сказала, что это заразно. — Фу! Мы купались после него в бассейне! Аа! Я хочу помыться! Они противно пищали, паясничали, лезли к нему, как безмозглые щенки, которых следовало бы утопить ещё при рождении. — Эй, ты что такой тормоз? Ты вообще-то наш староста! — наконец открыл свою громкую, дурнопахнущую пасть Тони. Недовольный отсутствием внимания, он облокотился на стол прямо напротив Уильяма, схватил его перчатки, аккуратно сложенные рядом, и стал дразнительно махать ими перед лицом. — А ты нам не нравишься, знаешь? Лучше бы выбрали Тома, он гораздо круче тебя. — Да! Да! Том круче! Этот вообще придурок! — почти хором подхватили его дружки, нисколько не стесняясь Уильяма. Когда-то в английской системе образования применяли телесные наказания за неуважение старших. Когда-то, когда-то... Неторопливо прожевав кусочек яблока, Уильям обвёл всех уничижительным взглядом и слабо ухмыльнулся одними глазами, ибо напрягать лицо было трудно. — Это нормально. Английская чернь во все времена была недовольна своим королём, именно поэтому демократическое государство она заслужит ещё очень нескоро. Конечно, эти тупоголовые выродки мало что понимали, однако Уильям своё слово сказал, с тем и успокоился. Пока один из шестёрок Тони, лопоухий, чернявый француз Мишель, прятавшийся за спинами, вдруг радостно взвизгнул: — Смотрите, что я нашёл у него в шкафчике! Уилл, это твоя мама? — Его мама до сих пор за ручку в школу водит, я видел! Уильяма словно кто-то кольнул в позвоночник острой иглой. Он машинально подскочил и увидел в ручонках этой мрази портрет матери, который должен был дорисовать сегодня после занятий. Ноги застыли в полушаге, рука бессильно протянулась, чтобы отобрать неприкосновенное сокровище. Но Тони в ту же секунду разбежался и ударил ногой прямо в центр маминого лица, сразу разорвавшегося надвое. И, победоносно заулюлюкав, стал скакать, как обезьяна, и бить себя в жирную грудь. Глядя, как радуется его трагедии этот урод, обделённый и умом, и душой, Уильям распалился от дикой ненависти. Пусть он сдохнет самой страшной, самой жалкой смертью. Пусть все они сдохнут. Все, все, все… Поганые твари, не достойные жизни. Пусть их постигнет проклятье. Кстати, нож, подаренный Армандо, Уильям всегда держал при себе, никогда не доставал из внутреннего кармана пиджака, но чувствовал в нём некое душевное подспорье, как в талисмане. Остудив свою злость до обжигающе ледяного спокойствия и проследив, что Тони идёт в сторону туалетной комнаты, Уильям неслышно проследовал за ним, как тень, пустыми коридорами и, зайдя следом, закрыл изнутри дверь за защёлку. Кажется, кто-то из знаменитых детских психологов советовал «завоевать авторитет в коллективе, нейтрализовав неформального лидера». Нейтрализовать… Звучит заманчиво. — Тебе чего? — с по-прежнему наглым лицом бросил он Уильяму, не сразу увидев в его руке нож. — Знаешь, в славное время нацисты нашли бы применение такому куску сала, как ты, и из тебя получилось бы добрых десять килограммов отличного мыла. Подозрительный взгляд Уилла, совершенно не умеющего обращаться с юмором, не понравился Тони. Он попятился к окну, которое, на его беду, оказалось закрыто: закричать не лучшая идея. — Ты что творишь, психопат? Убери нож! — вскрикнул он, в голосе поубавилось храбрости. — Я всё расскажу мистеру Рэту! — Не психопат. Шизофреник с религиозно-архаическим бредом. А мистер Рэт, держу пари, сказал каждому из вас на ушко: «Держись подальше от этого странного мальчика. От него можно ожидать чего угодно». Так? В его духе, я знаю. Напрасно вы не слушаетесь советов опытных, взрослых людей. Тони вздрагивал при каждом щелчке, с которым нож раскладывался у его лица. Только бы не дотронуться: зеркальная полировка ангельски чистого лезвия не должна запачкаться об это потное, свинячье тело. В отёчных, заплывших жиром глазах читался панический страх, губы трусливо дрожали. — Не надо, пожалуйста… Уилл, я больше не буду!.. — девчачьим голоском захныкал он. Боже правый! Он до смерти боится. Страх на грани с фобией. О, как знакомо… Потрясающе, но Уильям сейчас видел его насквозь, читал, чувствовал каким-то необъяснимым чутьём. О, какое это прекрасное ощущение власти над чьей-то душонкой, которую ты буквально держишь в своих руках… — Страшно, когда к твоему лицу подносят нож, Тони? Может, когда-то давно твой отец неумело сторговался с бандой ярди? И вскоре к вам домой ворвались страшные люди в масках и прямо на глазах маленького ребёнка, ещё не научившегося вылезать из кроватки… порезали лицо твоему отцу, разрезали рот — от уха до уха. Как в романе Виктора Гюго, верно? Ты тогда обмочился. Я могу тебя понять — сам пережил нечто подобное. — Ричард Третий был очень либеральным и милостивым королём: он уравнял права всех сословий и дал право челяди выступать в суде. Однако его армия предательски бежала, бросив своего короля на верную смерть, — продолжил Уильям, абсолютно холодный к сопливым извинениям Тони. — Добро не всегда порождает добро и не всегда оно на пользу, понимаешь? Уильям с огромным удовольствием сейчас посмотрел бы, как он встанет на колени и будет просить милости своего короля. Но, увидев, что ткань шорт Тони внезапно потемнела, а по толстым, белым коленкам потекла струя, вполне удовлетворил своё честолюбие. До чего же он омерзителен. Просто свинья. Окинув его брезгливым взглядом, Уильям не сказал больше ни слова и вышел, оставив бедолагу одного в туалете. Прямо под дверью он наткнулся на случайного свидетеля своей расправы. Это был Рон — однокурсник, представляющий собой неприглядную личинку, из которой вполне мог окуклиться английский джентльмен, образ которого воспет в романах Джейн Остин. Маленький, белобрысый, визгливый, с голубыми глазами и удивлённо приоткрытым ртом, что, похоже, не закрывался из-за кривых, выдающихся передних зубов, на которых вечно налипала какая-то белая пена, и Уильям порой задавался вопросом, не болен ли он бешенством. Слишком мелкий и щуплый для своего возраста, он вполне походил на юниора. При виде Уильяма Рон выпучил глаза и издал звук эмоционального замешательства: «О-оу…». А на следующий день рискнул сесть на лавочку около спортивной площадки, где Уильям всегда ждал маму после занятий по рисованию. Долго сидел молча рядом с ним, болтал ногами, исподтишка поглядывая и заговорщически улыбаясь. В конце концов ему это надоело. — Ты что вчера этого Тони… того? — не зная, как правильнее выразиться, он стукнул кулаком по ладони. Уильям удивлённо приподнял брови, продолжая глядеть перед собой. — Вообще-то я к нему даже не прикасался. — Аа… Ну всё равно. Он тебя обидел, а ты бы не… Забудь просто, он дурак. На плохое не надо отвечать плохим, — неуверенно промямлил Рон. Его отец был священником, служил в приходской церквушке — вот откуда все эти праведные речи. — Кто сказал? Зло — столь же абстрактное понятие, как и добро, и по природе своей так же неизбывно и циклично. Одно не наступит без другого, как день без ночи, а луна не светила бы, не отражая свет солнца. — Аа… — снова протянул Рон, и на его лице нарисовалось выражение глуповатого любопытства. — Помнишь любимую фразу мистера Рэта, учителя математики в младшей школе? «В школе лучше быть одному, нежели прибиться к компании неудачников». Как считаешь? Согласен с ним? Уильям точно не знал, с какой целью сейчас сказал это. Может, потому что настроение располагало поговорить. Может, просто рассчитывал позабавиться и отпугнуть от себя очередного человечка, который подсел к нему просто от скуки, но никак не с дружескими намерениями. Может, потому что проверял этого мальчишку на оригинальность мышления. В конце концов, изо дня в день видя Рона в школьных коридорах, Уильям его почти не знал. Однако тот плюхнулся лицом в колени, громко прыснул и начал задыхаться от смеха. — Мистер Рэт… Мистер Крыс, — повторял он с зажатым носом, пародируя гнусавый голос учителя и веселя себя ещё сильнее. Уильям для уверенности решил провести контрольный психологический эксперимент. — Кстати, лавка с твоей стороны покрашена, — равнодушно сообщил он. Рон не вскочил, а буквально взлетел и, заливаясь визгом, стал извиваться и отчаянно хлопать себя по заднице. Он делал это большей частью наигранно, для собственного задора, и эта придурковатая вычурность искусно сочеталась в нём с детской, безобидной естественностью. Убедившись, что его надурили, Рон резко замолчал, опять залился смехом, потом сел на скамейку, скрестив ноги, между которых зажал свой рюкзак. Достал из него красную термобутылку и принялся пить с гулкими, жадными звуками. Уильям чувствовал, как колотится его сердце, даже на этом маленьком расстоянии, что было сейчас между их голыми коленями. — Будешь? — Рон протянул ему бутылку. Вот как… Ему даже не брезгливо? Даже не боится подцепить заразу? Уильям сделал пару глотков, исключительно для формальности. Разглядывал вблизи его бледно-золотистый цыплячий пушок на висках, который хотелось пригладить и заправить за ухо, блестящий от пота лоб, спрятанный под челкой, где сгрудилось большее количество подростковых прыщей, костлявые коленки с засохшими бурыми корочками от ссадин. И в этот момент впервые с тревогой почувствовал полное бессилие собственной ненависти к людям. Это было удивительное создание, умеющее обращать в камень злобных, клыкастых чудовищ, которых Уильям спускал с цепей. Уже в тот день они обоюдно и как-то совсем неосознанно поставили несводимые печати друг другу на души. А потом, столь же неосознанно сближаясь и взрослея, в туалетной комнате, на заднем дворе школы, в раздевалке после занятий физкультурой, даже в хозяйственном чуланчике случались поцелуи, более крепкие, чем дружеские, объятия и прочее баловство, на которое способны мальчики, имея руки и ещё не имея взрослых предрассудков. Мама поражалась настырности Рона и всё же души в нём не чаяла, радуясь, что её сына смогли так нежно и искренне полюбить. — Доведи его, пожалуйста, до дома: он иногда забывает, где живёт, — шёпотом напоминала она Рону почти каждое утро, хоть Уильям и заклинал её никому об этом не рассказывать. — Ерунда! Мой папа тоже иногда забывает. Но в этом случае вы должны мне залог вдвое больше вчерашнего, — отвечал тот и деловито протягивал руку. — Ужасно! Ты будто сын не священника, а уличного менялы! — всплёскивала мама руками, затем клала на раскрытую ладонь четыре конфеты. — Могу заверить, мисс Спирс, это почти одно и то же. Да, он уже с малых лет нравился женщинам. Обаяние беспечного сердцееда уже тогда начинало гармонировать с общительностью и врождённым умением заводить выгодные знакомства. Если бы он ещё умел грамотно пользоваться своими способностями… В мамином муже Уильям находил поразительные сходства с собой, впрочем, как и во всех её любовниках. Такой же высокий, худой, с тёмными волосами, резко подчёркивающими голубоватую бледность, и выразительными, вдумчивыми глазами. Уильям не испытывал к нему особой душевной тяги, но с ним по крайней мере было спокойно, с ним он не чувствовал себя слабым и бесправным, но ведь иного мама и не допустила бы. Вернувшись как-то раз домой после школы, застал его в постели с любовником. В обмен на молчание Уильям потребовал себе особенную награду. Приказал лишить его невинности. Просто счёл этого человека наиболее подходящим, опытным любовником, которому можно доверить своё тело. В шестнадцать-то лет… Им двигала не юношеская похоть, но любопытство, эгоизм и властолюбие короля, которому дозволено всё. О! Великолепно смотреть на взрослого мужчину глазами бессердечного повелителя, видеть, как он боится за свою душу, впадая в новый грех, и ничего с этим не может поделать. У него нет выхода. Он робеет, умоляет, боится, но хочет… безбожно хочет. Испытав первую настоящую близость, Уильям не утолил голод плоти, но окреп в уверенности, что он прекрасен. Прекрасен! Чтобы понять это снова, ему достаточно было посмотреть в зеркало. Прекрасный, умнейший и талантливый молодой король с ледяным сердцем — веками отшлифованная до абсолютного совершенства инкарнация Ричарда Третьего.