Incarnato

      Не дожидаясь его совершеннолетия, мама сделала Уильяму подарок. Он снялся в журнале, представляя элитную коллекцию её одежды. Конечно, гримёрам понадобилось немало сноровки, терпения и тональных средств, чтобы замазать расчёсанные бляшки по телу… Да и пережить одну фотосессию оказалось нелегко. Уильяма быстро утомляла любая деятельность, кроме рисования. «Смотри в камеру, Уильям!» О да, где-то это уже слышал… Каждая вспышка фотоаппарата ударяет по чувствительным к свету глазам и отдаётся в голове взрывной волной. Вот он, на первых страницах апрельского выпуска Vogue, астенично худой, в приталенном ультрамодном блейзере, напоминающем наполеоновский мундир, в расклешенных брюках, прошитых золотой нитью, с геометрично ровными пропорциями тела, на которых любая одежда восхитительна, и холодно-неподвижным лицом. Уильям не любил чересчур экстравагантные наряды, но ведь это всё мамино — оно априори прекрасно. Не любил он и фотографии — плоско, фальшиво и совершенно безжизненно. Нет, фотокамера никогда не передаст того, что могла бы передать кисть художника. Фотографы, кутюрье, стилисты — вся элита высокой моды, наработанная матерью, в восторге от нового, экзотичного идеала мужчины, который несомненно должен вытеснить мускулистых блондинов с кукольными улыбками. Журналисты не устают клепать слезливые истории о несчастном, залеченном до полусмерти мальчике-шизофренике, который благодаря железной силе воли смог стать тем, что демонстрируют эти восхитительные фотографии. Его умоляют оставить «глупые мечты» стать художником и всецело посвятить себя модельному делу, его жадно хотят — и тело, и душу — и уже готовы вцепиться зубами и выдрать с корнем из его собственной мечты, но… Вся проблема в том, что сердцу короля всё это время оставался желанен лишь один, предначертанный ему много лет назад, может быть, ещё даже до рождения. Только почему его так долго нет?.. Уильям теперь мог спокойно спать, дышать, никакие сны более не беспокоили. Но как же он? Неужели ушёл навсегда?.. Неужели кто-то отнял его? Доктор Кёрнер… Мама умоляет, чтобы Уильям не бросал его сеансы. Выражение лица этого ненадёжного, скрытного человека с каждым годом становится всё омерзительнее, а глумливая улыбка наискось буквально застывает на губах. Уильям изо всех сил держится, чтобы не убить его за мерзопакостные вопросы, которые тот смакует, связанные с сексуальным влечением, матерью и… гадко даже мысленно такое повторять. — Как хромой не может ходить без костылей, так и вы не можете жить без таблеток, — вкрадчивым голосом убеждает он каждый раз. И напоследок, сощурив правый глаз, с убийственным наслаждением спрашивает: — Он ушёл от вас..? Ваш дьявол-то. Попытка просто взять и не принимать таблетки оборачивается страшным, граничащим с предсмертной агонией, приступом, который удаётся снять только врачам скорой помощи. В то время как ровесники, занимавшиеся с ним в художественной школе, уже вовсю изменяют границы чувственного познания с помощью ЛСД и ДМТ, Уильям мечтает найти хоть какое-нибудь вещество, от которого просто, чёрт возьми, перестанет постоянно тошнить! Бессильно признает, что загнан в замкнутый, непробиваемый круг, подобно защитной пентаграмме. Или заперт не он сам..? Заперт тот, кто по-прежнему властвует над его плотью — бренной оболочкой. Ну конечно! Они по-прежнему одно целое. И доктор Кёрнер знает это. И хочет во что бы то ни стало вытравить духа тьмы из тела короля, им избранного и рождённого под его покровительством. Боже правый! Наивный, жалкий человечишка… Уильяму не составляет труда поступить в Королевскую академию художеств и уже скоро стать одним из лучших студентов. Мама ищет ему элитных натурщиков для практики. Ухоженные стройные юноши готовы за деньги утолять творческую жажду молодого художника всеми возможными способами. Вот только все чувственные рецепторы Уильяма остаются абсолютно индифферентны ко всем ним. Уровень их красоты рассчитан на то, чтобы улыбаться на рекламных вывесках кондитерских лавчонок или же подавать напитки на выставках. Смотря отрезвевшим взглядом на очередной законченный портрет, Уильям понимает, что в и этом юноше нет ни капли жизни, нет чувств, нет ничего ценного, во что творцу хотелось бы без остатка вложить свою душу. Он не понимает, он не чувствует, он ненавидит их пошлую красоту, приклеенные улыбки и главное — фарфоровую, молочно-кремовую, без малейшего изъяна кожу… Малопривлекательные однокурсницы — красивая женщина в Англии — редкое исключение — не упускают возможности плеснуть выкипающей злостью в лицо неприступному, равнодушному до них королю: «По-моему, живопись — это не твоё, Уильям. Тебе то свет, то натурщики виноваты. Не в тебе ли самом проблема?» Один парень, намеренный пройтись по головам, «случайно» портит его рисунок, подготовленный для сессионного просмотра. Ох, Уильям мстит ему утончённо… Просто, не предпринимая особых усилий, отвечает на знаки внимания его недалёкой возлюбленной и позволяет ей раз ублажить себя прямо в туалете академии. Из-за стойких проблем с эрекцией сей процесс, конечно, не увенчивается успехом, зато есть отличный повод завершить его риторическим вопросом: «Не в тебе ли самой проблема?» Конечно, Уильям не единожды пробует рисовать маму, с лихорадочной жадностью постигая её невероятно сложный образ. Ей самой это нравилось, она могла, не чувствуя — или просто искусно не показывая? — усталости, сидеть вполоборота на стуле, запустив острые ногти в чёрные волосы, тонкая и гибкая, в нуаре сигаретного дыма. Отпущенная в полёт фантазия проникает в самые потаенные глубины художественных возможностей, где границы правдоподобного полностью снесены, а крохотные зёрнышки человеческой индивидуальности, посаженные в душу натурщика, пышно распускаются и вырастают до небес. Мамин образ срастается в воображении с образами Кэтрин Хепберн, Коко Шанель и Маргариты Анжуйской, но Уильям твёрдо уверен: это мама, да-да, без сомнений она и только она… и она прекраснее всех женщин на свете. Мальчишеская неказистость Рональда очень быстро расцветала, оформляясь в нежное обаяние складного юноши. Однако не выцвела та детская непосредственность, что придавала ему приятную смазливость — то, во что Уильям однажды влюбился всем сердцем. Всё те же длинные, выгоревшие на солнце ресницы, золотистый пушок на висках, спрятанный под загустевшими волосами, веснушки, родинки, бледные рубцы от прыщей, разбросанные по щекам со следами детской припухлости, и трещинка на нижней губе. «Провалиться мне на этом месте, если его лёгкий, полупрозрачно-эфирный типаж не создан исключительно для акварели!» — в изумлении признавал Уильям про себя. — Крылатый серафим, упав с лазури ясной Орлом на грешника, схватил его, кляня, Трясет за волосы и говорит: «Несчастный! Я — добрый ангел твой! узнал ли ты меня? — бормотал Уильям наизусть, водя кистью по бумаге, до того сосредоточенный на работе, что забывал стряхнуть пепел с сигареты. На диване, где на разложенной белоснежной простыни позировал Рон, послышался мучительный, сдавленный смех, который парень никогда не мог сдержать. — Не смейся, мне мешает. — А тебе, значит, разговаривать не мешает? Что за дурацкий стих?! — Не дурацкий. Цинично бросающий вызов библейским традициям девятнадцатого века, — в строгом спокойствии отрезал Уильям. — Как и твой образ. — Мой?! Эй, ты чего там рисуешь? А ну, покажи! Рон нетерпеливо вскочил, но, стоило Уильяму, поправив очки, глянуть на него, присмирел, вернулся в позу и снова закинул за голову руку с белой лилией. — Не гримасничай. Ты — такой как есть, живое воплощение ленивой похоти, которое в гармонии с чистотой ребёнка. Как противоречиво… — бессознательно прошептал Уильям. Иногда он не замечал, как душа буквально выходила из тела и следовала за кистью. Рон прекрасен, бесспорно. Несмотря на свой ветреный, где-то даже небрежный нрав, с Уильямом он всегда был нежен и чуток, каким только можно быть с самым близким тебе созданием. Его бескорыстная, по-детски святая, вместе с тем жадная, слепая и страстная любовь напоминала чувство, которое испытывает юный воин, преданный своему королю. — Ты меня любишь? — бывало, спрашивал Уильям то, чего требовало оголённое сердце, уязвимое перед страхом потерять этого дивного мальчика. — Я тебя боюсь! — с загадочно-игривой улыбкой, точно как при первой их встрече, отвечал Рон. Он, не закончив и двух лет, бросил обучение в католической семинарии Ушоу, куда церковь отца дала направление. После чего отец наложил на него тяжкую епитимью, если можно так выразиться. Теперь Рон перебивался непостоянными заработками, считая, что джентльмену, вроде него, не пристало заниматься чёрной работой, предпочитал общество состоятельных дам, в итоге частенько оставаясь неудачливым, обманутым и не понятым их ревнивыми мужьями. Уильям помогал Рону деньгами, мама не раз предлагала ему работу в рекламе, с которой тот отлично справлялся, однако всякий раз ему случалось влипнуть в драматичную историю. Каким бы тесным, овеянным чем-то неземным ни было родство их душ, Уильям не мог признать Рона кем-то большим, чем друг. Рон — это для него, как бы безжалостно ни звучало, ничтожно мало.       В преддверии сессии Уильям, как с радостью подтвердил бы доктор Кёрнер, окончательно теряет рассудок. Он скрупулёзно прорисовывает все работы, которые нужно представить к концу семестра, а времени безбожно мало. Под страхом смерти не допускает в этом священном деле и малейшей небрежности. Подобно истовому аскету, лишает себя дневного света, пищи и сна, умерщвляя плоть и укрепляя дух, которым отчаянно стремится постичь своего Бога… или того, кто занял его место? Ему всё больше и больше нравится, как выглядит в зеркале его худое, посиневшее от нехватки солнца тело. Ему нравится, как оно выглядит в чёрной одежде, нравится втягивать живот и смыкать пальцы на талии, обхватывать голени, лодыжки, запястья, с диким упоением находя совершенными свои параметры и генетические данные. Выпирающие кости — высшая степень эстетизма, которою только может узреть око художника. Никаким лекарствам не под силу изуродовать его красоту, повлиять на работоспособность и обменные процессы, превратить в жирный, неповоротливый, отупевший кусок мяса, как это, согласно исследованиям, случается со всеми, проходящими психиатрическое лечение. Он с восторгом понимает, что сильнее любых лекарственных средств, изобретённых человеком. Он научился отключать чувство голода на дни, а то и на недели, брать энергию буквально из воздуха. И всё же временами, когда что-то вдруг перемыкает в голове, безрассудно срывается и с жадностью набрасывается в одиночку на еду из ресторана, пиццу, мороженое, конфеты и сдобную выпечку — всё, чем отчим любит побаловать семью. О, как долго он был, чёрт возьми, лишён нормальной еды! Теперь-то имеет полное право отвести душу, может есть сколько захочет и не поправиться ни на грамм. Объевшись до тошноты и полного изнеможения, выворачивается наизнанку в туалете, пока вновь не достигнет экстатического чувства свободы внутри.       Рон организовывает ему достойный подарок: договорившись со своим знакомым — сыном какого-то влиятельного человека, проводит Уильяма в морг. Один талантливый, очень известный в Лондоне художник, картины которого глубоко вдохновляли Уильяма с самого детства, писал много своих портретов — так поговаривали — именно с мертвецов. Этот необычный человек не любил афишировать своё настоящее имя, а на картинах подписывался как сэр Мортимер. Его творчество дышало традициями прерафаэлитов, печально забытых английской богемой. Он сам, как по секрету говорили знающие люди, был родственником самого Россетти. Сейчас он больше не рисовал, переехал в Париж, купил акции какой-то крупной корпорации, организовывал художественные выставки и даже, если это, конечно, не враньё, возглавил Гильдию Святого Георгия. Среди всех современных художников Уильям считал его единственно достойным примером для подражания. И тревожной рукой сняв простыню с рыжеволосой, совсем ещё юной девушки, Уильям распахнул своё сердце, готовый вобрать в себя эту вот-вот готовую померкнуть, остыть и перейти в стадию разложения красоту… ох, как важно успеть уловить это мгновение, прикоснуться к душе, не отлетевшей ещё от тела, не спугнуть эту живую, хрупкую пташку, трепещущую прямо в руках художника. Как волнительно, как прекрасно отпустить свой разум и почувствовать превосходство не то мёртвой натуры над живой, не то живой над мёртвой… Но в лице той девушки Уильям увидел несомненно больше динамики, чем во всех живых натурщиках, которых когда-либо рисовал. Вернувшись домой в тот день, он ощутил мощный поток энергии, хлынувший в его ссохшиеся от усталости жилы. Будто по велению внутреннего голоса, он едет в публичную библиотеку на Сент-Мартинс-Лейн, проводит целую ночь в закрытом отделе, не замечая течения времени, вчитываясь между строк Дарвина, Ницше, Гальтона и повсеместно запрещённого Макиавелли. Уильям ликует, снисходительно перечитывая заключения этих увековеченных в истории личностей. Потому что заключения их — это одна громаднейшая ошибка! А разгаданные ими тайны имеют грубейший дефект в своей основе! Голову Уильяма озаряет чёткое, безошибочное и абсолютно серьёзное понимание, что все функции и свойства его тела противны устоявшейся логике жизнедеятельности человека. Он беспредельно выше обычного человека, и никакому гению доселе не удалось понять и вывести этот единственный, идеальный, очищенный от противоречий образ сверхчеловека — короля всего сущего на земле…

***

      Темой экзамена по композиции внезапно становится туманная цитата Ван Гога: «Я и есть мои картины». Профессор Кендал, довольно дружелюбная женщина, ни разу ни в ком не увидевшая бездарность, подошла к его мольберту. Перед ней Уильяму никогда не приходилось напрягаться, готовясь к выстрелу в спину. — Море?.. — удивлённо спросила она. — Оно далеко. И в то же время оно повсюду. Однако… — Море каждый раз отступает от берега, оставаясь недосягаемым, как мечта, но таким же паразитически неотъемлемым, — произнёс Уильям, всматриваясь в аккуратно и старательно сгущенную тёмно-синюю тень за головой юноши, вернее, его высушенного, выцветшего скелета, обозначенного лишь тонкой нитью контура, готового вот-вот рассыпаться. Ох, да он сам и есть тень… — Снова вспомнил какую-то сказку? — тихонько, чтобы никто не слышал, спросила профессор. Она обладала потрясающей способностью глубоко чувствовать и главное — запоминать вкусы всех своих студентов. — Сказка Оскара Уайльда о рыбаке, который полюбил русалку, но, чтобы быть с ней, вынужден был отрезать свою душу. Омертветь, в оконцовке потерять себя. — Отрезать… Да… Во-о-от какие острые, суровые линии… — вдумчиво протянула профессор, водя карандашом над лицом морской красавицы, что буквально врастала в глубокую, мрачную синеву моря. — Мне нравится, как они соотносятся с его сильными скулами и носогубными бороздами. Она указала на юношу-рыбака. Но что-то внезапно насторожило её. — А его душа, между прочим, на месте, — безапелляционно заявила вдруг она и, к большему удивлению Уильяма, рассмеялась. — По-моему, ты слегка… запутался, Уильям. Парень вскинул глаза и с инстинктивной враждебностью посмотрел в доброе, бронзово-жёлтое от пудры лицо женщины. — О чём вы, профессор Кендал? — Ну как же? Посмотри, какой прочный абрис лица — просто непробиваемый! — продолжила она, будто нарочно, твердить своё. — Я бы сказала, он потерял себя только извне. А внутри он остался, и остался очень даже сильной и цельной личностью. Ведь она говорила сейчас вещи, прямо противоположные образу, который Уильям хотел создать! Не желая верить, что впервые столкнулся с таким постыдным феноменом, как внутренняя противоречивость (Боже правый, этот диагноз ставили неискушённым новичкам!), он сумрачно уставился на свой рисунок. Видя, как парень переменился в лице, профессор Кендал бережно притронулась к его груди и сказала, на сей раз достаточно серьёзно: — Тебе просто нужно дать свободу твоему любимому образу, который ты прячешь в своём сердце. Выпустить его наружу, прямо на холст, понимаешь? Сердце парня дрогнуло так сильно, что его всего передернуло. — Значит, его нужно просто позвать? Пригласить в свою душу и позволить ему выйти и предстать перед миром людей, верно? — самозабвенно подхватил он слова преподавательницы, не сразу услышав со стороны тот вздор, который сейчас нёс. — Ну конечно! — нисколько не смутилась Кендал и, наверное, даже готова была расцеловать студента, совершенно правильно истолковавшего её слова. «Молю, услышь! Услышь, как я тоскую по тебе! Во имя всего мира, не оставляй меня. Ты нужен мне. Приди…» — всей душой, всем разумом и мыслями обращал художник мольбы к своему бесплотному, недосягаемому повелителю.