Incarnato

      Под конец следующей недели Рон, сокрушаясь, что сделал ему слишком скромный подарок, завлёк Уильяма в злачный квартал Сохо. Эти улицы, до сих пор застроенные плотным массивом старых домов, сохранивших признаки викторианской архитектуры, когда-то облюбовали французы, осевшие в Лондоне после наполеоновских войн. Клубящийся из труб дым — очевидно, отопление здесь по большей части оставалось печным — нагнетал тоску, которая, как тошнота, подступала к горлу. В воздухе стояла душная вонь прорвавшейся где-то канализации. Из вентиляционных решёток валил густой горячий пар, и, пригревшись рядом, прямо на грязном тротуаре просил милостыню закутанный в зимнее тряпьё бродяга с уродливым лицом, покрытым тёмной коркой — не то от обморожения, не то от ожога. Уильям заметил свободно повисший рукав куртки, а на единственной руке были сильно деформированы пальцы. Художник против воли вспомнил строчки из Евангелия о прокажённых. Ноги, не привыкшие к долгой, утомительной ходьбе, к тому же по плохой, разбитой дороге, начинали поднывать. Когда они уже хоть куда-нибудь придут? Уильям кроме шуток начал думать, что Рону доставляет удовольствие эта прогулка и он нарочно пытается её растянуть. Подвальные этажи и торцы домов занимали, судя по налепленным друг на друга вывескам и неоновым подсветкам, какие-то клубы, чайные и другие низкосортные питейные заведения. Радостно перескакивая через разбитые бордюры и периодически хватая Уильяма за полу пиджака, словно боялся потерять, Рон юркнул в какую-то из дверей. У входа толклись вызывающе одетые девицы. Показалось, что под толстым слоем потёкшей косметики — лица не девушек вовсе, а мужчин. И одна из них беззастенчиво поцеловала Рона в губы, а тот не стал возражать и даже назвал её по имени. Неспокойные глаза Уильяма успели прочесть под слоем пыли неподсвеченное название на фасаде: «The York Minster». В уши и нос ударила взрывоопасная смесь громкой музыки, пьяного галдежа и запаха какой-то липкой, приторной жижи, разлитой по столу. — Господи, Боже! Что это за яма, Рон? — Ну ты чего, парень? Это же бывший «French House»! — заорал Рон прямо в ухо, перекрикивая шум паба. — Историческая обитель деятелей искусства! Кто из нас знаток истории?! Окинув одичало-брезгливым взглядом маленькое помещение, в душной тесноте которого на деревянных скамейках и засаленных стульях отдыхала неприхотливая публика, Уильям с огромным трудом мог бы поверить словам Рона. Посетители были абсолютно разных возрастов, начиная от хиппующих подростков и заканчивая солидного возраста мужчинами в дешёвых костюмах с нелепой претензией на джентльменов. За соседним столиком жеманный паренёк, одетый в кичливую, обшитую блёстками рубашку с пристяжным кожаным жилетом, откинулся на спинку стула и, взглянув на Уильяма, призывно закусил губу. — У меня голова болит. Рон, пожалуйста, пойдём отсюда, мне здесь не нравится! — раздраженно потребовал Уильям. — Тихо, тихо, тихо! Не брыкайся. Дай мне минутку! Ты пока не увидел главный сюрприз, который я тебе приготовил. Смотри туда! Видишь того типа? — Рон повернул его к барной стойке и, обняв сзади за шею, таинственным голосом объявил: — Великий Адам Роша к вашим услугам! Знаменитый по всей Англии художественный критик, обозреватель выставок и, конечно же, покровитель молодых талантов. Уильям закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться и вычленить самое важное из его болтовни. — Ну и что? Что он, этот Роша? — Он не «что»! Он сидит в жюри одного супер-мегаклассного конкурса для художников, который скоро будет! А конкурс этот организовывает… угадай кто? Твой Мортимер! Они с ним друзья. При слове о Мортимере капли разума Уильяма, разбрызганные по стенам паба, вновь образовали одно целое. — А ты в этом уверен? — Да, да, да! — с абсолютной уверенностью закричал Рон. — Давай, вперёд, мой король! Посмотри, как ему одиноко… Подойди к нему, расспроси поподробнее про конкурс. Художник не сразу понял, что означает этот шаловливый огонёк в его глазах. — Ты в своём уме? Я не собираюсь ни к кому подходить! Более идиотского предложения от Рона ещё не поступало. Чтобы он стал угодничать перед каким-то критиком, вроде тех, что перемывали ему кости в журналах?! — Уилл, не будь таким упёртым! Раз уж на то пошло, король должен быть хитрым и проницательным и должен уметь втереться в доверие абсолютно любому прохвосту, чтобы удержаться на престоле! — захлёбываясь словами, уже почти умолял его Рон. Он даже не стеснялся людей. — Ну! Покажи ему, кто здесь король! Не всё же маме за тебя делать… — Манипулировать пытаешься? — Уильям озлобленно стиснул зубы. Но Рона уже и след простыл. С бешеным криком «Заплаточник! Приве-е-ет!» он рванул к столику, который заняла компания каких-то асоциальных элементов. Оставшийся стоять в полном замешательстве, Уильям подошёл ближе к стойке, чтобы получше разглядеть этого мужчину. Миниатюрная, тонкая фигура в обтягивающей чёрной водолазке сидела к парню спиной, зябко обхватив себя руками. Каштановая гладкость волос, остриженная до середины шеи косой линией, отражала скудный источник света. Кубически пропорциональный силуэт, несомненно вдохновивший бы Пикассо, очень грациозно вписался в композицию клуба, динамика которой доведена до хаоса. Занятно… Уильям даже слегка поостыл в своей злобе на Рона и недавнем желании поскорее уйти из этого сомнительного заведения. Он присел за стойку, не проявляя никакого навязчивого любопытства к мужчине. Здесь было по крайней мере немного тише и спокойнее, чем в зале. Указал подоспевшему бармену на первый попавшийся коктейль дня на основе пастиса — коронного напитка этого паба. Силуэт с брошенной на лицо тенью так и оставался в той же статичной позе, обратив глубокомысленные глаза на два кубика льда, плавающие в бокале с виски. Только раз он бросил на Уильяма короткий, ни к чему не обязывающий взгляд, будто сквозь стеклянную стену. «Интересно, узнал ли он меня?» — задумался Уильям, ведь в прессе было для этого немало поводов. Уж есть ли в словах Рона, большого любителя прихвастнуть и приукрасить, хоть доля правды об этой фигуре?.. В любом случае заговаривать с ним первым Уильям принципиально не хотел. Внезапно чёрный силуэт по-змеиному извернулся, скользнул локтями по лакированному дереву стойки и любопытно потрогал бокал Уильяма: сквозь плотное запотевшее стекло матово светились цветные потёки сиропа. — Многоцветная тень маленькой детали, каким-то чудом поглотившей все источники света, даже те, что не заметны человеческому глазу… — задумался он вслух. И покосился на Уильяма, будто ждал от него какой-то реакции. Парень увлеченно сосредоточился на расплывающихся по стеклу цветах и покачал головой. — Если вы сейчас сравнили это с Моне, то не думаю. Плотность наложения красок достигает, считайте, точки оптимума, что из одного цвета буквально рождается другой. Очень похоже на позднего Малевича. А свет… — Уильям поднял на мужчину внимательные глаза. — Вы поглотили его весь. Тот заулыбался, растроганный его серьёзным, напряжённым видом. Теперь Уильям ясно разглядел его аккуратное смугловатое лицо, при улыбке оно привлекательно заострялось. Вершины скул, ямочки в углах губ, множество маленьких, похожих на порезы, морщин — всё это весьма красиво гармонировало с острыми углами фигуры. В типаже его отчётливо звучали нотки французского и португальского происхождения — не самое удачное сочетание, но довольно интересное. Тёмно-карие глаза глядели с игривым добродушием сквозь бликующие стёкла очков. Ему точно было больше сорока. — Вы художник? И похоже, просто помешаны на своей работе, — тихо, но уверенно произнёс он. — Это плохо, по-вашему? — Это ужасно. Чем крепче вы преданы чему-то одному, тем больнее вас будет разрывать на части всё остальное, — Роша тоскливо рассмеялся. Уильям не знал, как ему поддержать эту странную беседу: он не умел шутить, кокетничать и притворяться весёлым, незатейливым тупицей, как это удавалось Рону. — Если ваше тело пытаются поделить… — он вспомнил о герое своего главного творения. — Радуйтесь, что ваша душа во власти только вас одного. — Ух ты. Глубоко сказано. Вы правы! — удивлённо обрадовался Роша. Он выпил уже довольно много, но, очевидно, относился к тем людям, в ком опьянение почти не проявляется внешне. Узкая, полуженская ухоженная рука неназойливо, но достаточно, чтобы понятливый глаз увидел в этом скрытый смысл, скользнула ближе. Уильям по привычке прятал руки за спину, чтобы не возникло лишних вопросов о перчатках, которые он не снимал. — Уверен, вы хоть раз слышали это от мастера своего дела. Но ваше лицо стало бы эстетическим идеалом полотен английского Ренессанса. Аскетичная, болезненная красота, мёртвое бесчувствие в каждой черте… Знаете, художники нашего времени, если пытаются воссоздать портреты средневековых дворян, очень сильно приукрашивают их, и это выглядит так нелепо… Чёрт! Если ты пишешь портрет короля, ты должен чувствовать короля, а не этого слащавого мальчишку-натурщика из Брикстона, который уже не знает, как оригинальнее продать своё тело! Распалённый бурными эмоциями, Роша закурил. Он разговаривал так свободно и естественно, будто они с Уильямом давно знакомы. Хоть художник и не услышал от него ничего принципиально нового, сам не заметил, как оказался заманенным в этот непринуждённый, плавный разговор. — Всё ж таки найти своего идеального натурщика нелегко. Иной раз приходится упорно перебирать огромный ворох шелухи и даже пытаться выжать из неё сок, прежде чем отыщешь одно-единственное зёрнышко. Знаю по себе. — «Найти идеального натурщика»… — с печальным вздохом повторил Роша. — Россетти всю свою жизнь положил на поиски прекрасного образа, пока вконец не разрушил себя. Вы знаете? В сущности, братство прерафаэлитов родилось под этой маниакальной идеей и распалось, признав, что нельзя создать ту идеальную, всепобеждающую красоту. Нельзя создать ничего идеального, Уильям, просто потому что его не существует. И бессмысленно доказывать миру обратное. — Вы словно пытаетесь оправдаться. Как ревностный христианин, внезапно отринувший веру в Иисуса. Если вы не видели его, не значит, что его не существует. — Да Бог с вами, Уильям! Я не хотел вас задеть, — приложив руку к сердцу, засмеялся мужчина как-то нервно и даже испуганно. Потом, неприязненно оглядев зал, ещё сильнее заполнившийся людьми, предложил прогуляться. Искать Рональда было бессмысленно, но Уильям, всё же пройдясь напоследок по пабу, убедился, что его нигде нет. Видимо, с кем-то ушёл. Просто прекрасно… Улица окатила ночной прохладой тело, разгоряченное в духоте помещения. — Вы замёрзли? — заботливо спросил мужчина, видя, что Уильям дрожит. — Нет, ничего. Это… бывает. Не обращайте внимания. От таблеток его часто бросало то в жар, то в холод. — Может, проголодались? Если хотите, можем найти место поспокойнее. Здесь неподалёку есть один хороший ресторан. Уильям не хотел доводить свою благопристойность до абсурда и не собирался уезжать домой, не узнав об истинных возможностей этого «важного», по словам Рона, человека. К счастью, Роша сам завёл нужный разговор, и достаточно откровенно. — Уильям, я видел ваши картины на нескольких выставках. Свернув в узкий проулок меж рядами невысоких, давно уснувших домов, они неторопливо шли по опустевшей мостовой вдоль вывесок закрытых мастерских и цветочных магазинов. — Правда? — Уильям, не замедлив шаг, чуть скосил на мужчину глаза. Но Роша сам, осторожно поймав за плечо, остановил его и заглянул в лицо. — Скажите, Уильям, чего именно вы ждёте? От своего дела, от мира искусства, от людей вообще? Славы, денег, любви? Уильяму не составило труда отполировать в мыслях подобающий ответ и дать его Роше. — То, что король ждёт от своих подданных: уважения, веры и преданности. Мужчина тревожно приоткрыл рот и спросил тихо, почти шёпотом: — А если вдруг не дождётесь?.. К сожалению, с талантливыми людьми такое бывает. Художника это не испугало, если Роша рассчитывал на это. — Знаю, что бывает. В таком случае мне ничего не будет нужно, кроме себя самого и моего таланта, который люди — я в этом уверен — не скоро научатся ценить ввиду их неполноценного духовного развития. В глазах Роши зажёгся радостный испуг. Он находился под таким впечатлением, что едва мог вымолвить что-то вразумительное. — Уильям, вы не поверите, но именно это я и ожидал от вас услышать, когда впервые увидел ваши картины. Да-да, так я и думал. Это вы! До кончиков пальцев. Но хотите увидеть мою коллекцию настоящего искусства? — О чём вы? — не сразу понял его вопрос Уильям. — Что за коллекция? — Я полжизни коллекционирую картины, так сказать, не вписавшиеся в современные, обывательские понятия о прекрасном. И… если бы вы разделили мои вкусы, может быть, согласились бы пополнить эту коллекцию. Прозвучало как слишком сладкая приманка и не очень правдоподобно. Уильям незаметно скользнул рукой под пикот, проверив во внутреннем кармане нож. Роша жил неподалёку, на первом этаже маленького кирпичного дома, построенного ещё до войны. Он не боялся показаться невзыскательным, притом что деньги у него водились, как, впрочем, большинство англичан, имеющих дело с творчеством. Скромно обставленная, но чистая квартирка, отремонтированная качественно, но без особых хитростей, наводила на мысль, что здесь никто постоянно не живёт. — Вы здесь один живёте? — чтобы подтвердить свои предположения, спросил Уильям. — Я здесь, считайте, работаю и отдыхаю. А живу я в Бромли с семьёй… — Он так неловко улыбнулся, будто это признание должно было обидеть молодого гостя. — Ну знаете… Очень иногда устаёшь, когда вся твоя жизнь ограничена одним пространством. — Ясно, — нейтрально ответил Уильям. Стало быть, сюда водит любовников. Первым делом Уильям исследовал его ванную, нашёл там пару неоткрытых бутылок антисептика, несколько коробочек презервативов (с собой он, как назло, ничего не взял, кроме увлажняющего крема), убедился, что у них не истёк срок годности, и почувствовал себя спокойнее. Затем прошёл в большую комнату. Перегороженная декоративной ширмой, она одновременно служила и спальней, и рабочим местом, а стены были все до потолка завешены картинами. — Что будете пить? Предлагаю остановиться на виски, раз уж мы с него начали, — слышался из кухни бойкий голос Роши. Он уже давно настроен на «романтичное» продолжение вечера, нечего и сомневаться. Что ж… Придётся ему это заслужить. Уильям зажёг свет. Подумать только!.. Все эти портреты поражали не только изысканным мастерством, но и глубиной чувств, неотъемлемых от живой фантазии художника. Действительно, такой редкостный талант Уильям готов был признать разве что за собой и Мортимером. Внимание сосредоточилось на одной из картин: юноша, возрастом не старше шестнадцати лет, буквально слился тонким, выцветающим до прозрачности телом с ветром, растрепавшим его рыжие волосы. В бережно, почти молитвенно сложенных ладонях он держал картонный домик, рассыпающийся на глазах. Какая динамика, какая игра с глубиной тона… — О, потрясающая работа, — возник за спиной Роша. — Называется «Дом, который построил Джек», как стихотворение. Интересно, правда? Приобрёл на одной выставке, посвящённой войне за независимость Ирландии. — А вот это… Подойдите-ка сюда, Уильям! — хозяин дома указал пальцем в угол стены. Там висел, обрамлённый в эксклюзивный багет, «Всемирный потоп» Уильяма Тёрнера. Неужели подлинник?.. — Самый подлинник из подлинников, единственный и неповторимый, — с гордостью сказал Роша. — Подарок сэра Мортимера. Услышав это имя второй раз за вечер, Уильям решил больше не тянуть резину. — Вы его хорошо знаете? — спросил он. — Лучше бы я его не знал! — затрещал Роша своим странным смехом, как сломанная заводная игрушка. — Очень, очень своеобразный человек, магнетичный. Рядом с ним находишься, и вот эта энергетика… Ух! Но закрытый. Почти как вы. В душу тебе влезет, но в свою ни за что не впустит, даже если ты с ним много лет дружишь. Вот я с ним общаюсь двадцать лет, а до сих пор не всегда знаю, чего от него ожидать. Но он многому, на самом деле, научил меня, да… Уверенности в себе. До него я элементарно не знал, как с человеком заговорить, Боже! Бросилось в глаза, каким обожанием сразу засияло его лицо, как взволнованно запрыгал голос, когда он начал говорить про Мортимера. «Сэр Мортимер однажды прибрал меня к рукам как выгодную мелкую сошку, а я страшно этому рад, мне большего и не надо», — мысленно перевёл его слова Уильям. — Я слышал, он скоро организовывает какой-то конкурс для художников. Это правда? Парень впервые пригубил бокал с виски, который настойчиво придвигал к нему Роша. За вечер он почти ничего не выпил — боялся, что начнёт клонить в сон, как бывало после крепкого алкоголя. Мужчина интригующе молчал и улыбался. — Правда. Гильдия Святого Георгия с этого года возобновляет номинацию на премию Джона Рёскина. Разве не слышали? — нарочито удивился он. — Обновление мира, популяризация искусства, всё такое… — Возобновляет?.. Это точно? Уильям не верил своим ушам. Он слышал ещё в детстве, что после войны номинацию на эту премию больше ни разу не проводили. Сердце гулко забилось. Неужели это правда? Роша щёлкнул пальцами и, подойдя к своему письменному столу, стал что-то искать. — Могу показать вам указ, если не верите мне на слово. Лично подписанный сэром Мортимером! Уильям от радости залпом опорожнил второй бокал и жадно затянулся сигаретой. Пальцы левой руки, не тронутые дрожью волнения, крепко держали плотный лист бумаги с тёмно-красным оттиском всадника, поражающего копьём змия-искусителя — эмблема Гильдии Святого Георгия. Внизу страницы стояла замысловатая, размашистая подпись, которую уже не раз видел в уголке картины. Его, Мортимера, подпись. Парень поднёс лист поближе к свету, дабы убедиться в подлинности печати. — Что нужно, для того чтобы участвовать в этом конкурсе? — глядя в глаза напротив, с деловитой строгостью спросил. Мужчина беспечно пожал плечами. — Ничего, кроме вашего таланта и вдохновения. Разве художнику нужно что-то ещё? Я, конечно, не могу гарантировать вам победу: всё-таки среди судей я не один и, сев за стол жюри, становлюсь подневольным человеком, ха! Но… Почему бы не попробовать? У вас безусловный талант и очень оригинальный стиль — такое… современное подражание прерафаэлитам с привкусом позднего символизма. Будь Джон Рёскин до сих пор с нами, я думаю, он счёл бы вас достойным последователем. Он был пьян, раскрепощён, и в покрасневших от эмоционального возбуждения глазах загорался огонёк похоти. «Король должен быть хитрым и проницательным и должен уметь втереться в доверие абсолютно любому прохвосту, чтобы удержаться на престоле», — всплыло в памяти то ребяческое напутствие Рональда. А ведь если бы Ричард Третий вовремя сумел втереться в доверие Генриху Седьмому, не проиграл бы и не допустил взошествия на престол Тюдоров… Надо брать его. Прямо сейчас. Голыми руками. Мужчина всё суетился, протирал стол возле Уильяма в старании поразить заботой, не замолкая, беззастенчиво пускался в откровения о своей жизни, о семье, о долгом и нелёгком карьерном росте и вхождении в высшее общество, приносил из кухни то клубнику, то шоколад. Наконец в центр стола лёг маленький, аккуратный свёрток в мешочной бумаге. Уильям вопросительно посмотрел на хозяина и по взгляду его всё вполне понял. — Это тоже подарок сэра Мортимера… — таинственно тихим голосом сказал Роша. — Он низкосортной дряни не предложит, будьте уверены. — Нет, мистер Роша… Я никогда ещё не пробовал ничего подобного. Уильям начал судорожно вспоминать, принимал ли он сегодня лекарства и какую реакцию могло бы вызвать смешение таких сильных веществ, причём с противоположным действием. — Адам… — нежно притихшим голосом поправил мужчина. — Вам абсолютно нечего бояться, Уильям. Понимаете ли… Художнику только на пользу расширить границы сознания, а то и вовсе отринуть его и обострить чувства. Все люди искусства этим грешили. Наслаждайтесь, пока можете! Уильям с ужасом посмотрел на дорожки белого вещества. Не представлялось возможным употребить всё это за раз одному человеку. — Бог с вами. Этого слишком много. Мне бы для начала совсем чуть-чуть… Роша захохотал, прикрывая рот ладонью, чтобы не сдуть порошок. — Какой вы ещё неопытный! Откинувшись на спинку стула, Уильям задержал дыхание, напрягся всем телом, готовый к фатальным изменениям рассудка, которые уже вообразил себе. Но ничего не происходило. Ровно ничего. Прошла минута, другая. Окрепла уверенность в собственной биологической уникальности. Ну конечно! Ведь его физиология имеет превосходство над физиологией людей, а внутренняя сила — абсолютную власть над телесной природой. Способность контролировать свои потребности и желания совершенствовалась с каждой секундой — Уильям чувствовал это. И это совершенство не имело границ. Сидя вполоборота, он искоса, не спеша доверять, смотрел на мужчину — не составило труда вникнуть в его распахнутую, оголённую, как нерв, душу — планомерно распалял в нём голод плоти, даже не притрагиваясь и не подпуская к себе. — Нужен какой-то денежный взнос за участие? — не меняя серьёзного тона, продолжил Уильям разговор по делу. Хотя прекрасно знал: такого рода мероприятие не окупишь одними деньгами. — Не помню. Около сорока фунтов, кажется, а может, даже меньше. Да это мелочь, по сравнению с премией, которую получит победитель… — мужчина выдержал демонстративную паузу и прошептал: — Пять тысяч фунтов. — Деньги в этой ситуации меня меньше всего интересуют, Адам. В деньгах я не нуждаюсь, — отрезал Уильям. Он нисколько не поддавался искушающему взгляду Роши, пикантным жестам, которые тот уже не пытался никак завуалировать. Животный инстинкт слишком силён в человеке и бессилен против разума. — Вы уже знаете тему конкурса? — О да… «Во плоти»! — с торжественным видом объявил Роша. — Вам нравится? — Есть в этом что-то. Что-то… Что-то библейское, верно? — Может быть, может быть… Каждый художник — вам ли не знать? — по-своему толкует тему для своей картины. Внезапно повернув лицо и пронзив мужчину прямым, немигающим взглядом, Уильям не дал времени опомниться и припал к его мягким, взволнованно раскрытым губам. Рука в перчатке бесцеремонно провела по колену, легла на болезненно затвердевший орган. Уильям как будто перестал управлять собой, а подчинялся неведомой и непреодолимой силе, ожившей в нём. — Скажите, Адам, как вы можете гарантировать мне моё участие в этом конкурсе? — спросил, маняще касаясь холодным кончиком носа уха мужчины. Роша в оторопи хлопал своими по-южному густыми, чёрными ресницами. — Ну… я не знаю, — сбивчиво дыша от возбуждения, ответил он, не вполне готовый к такому требованию. — Как я могу гарантировать? Что вы хотите? — Что обычно хотят при заключении сделки? Расписку, конечно. И вашу подпись. — Уильяму этого показалось мало, и он уточнил: — Кровью. Сказал, удачно припомнив «Фауста» Гёте, которым в детстве заглушал больничную тоску. Просто стало интересно, на что готов одурманенный мужчина, изнемогающий от желания. По правде, до последнего думал, что Роша посмеётся, попросит не заниматься ерундой. Однако он весело выскочил из-за стола и бросился за листом бумаги и ручкой. — Всего-то. Ради вас хоть душу собственную заложу! — прокричал он и взялся сочинять расписку. Потом достал бритву и демонстративно сделал надрез на ладони. — Только должен предупредить, в суде все эти расписки не имеют силы, ну чисто фактически. — Как знать, как знать… Как он гордился, как любовался собой в этот момент… И конечно, ни на секунду не воспринял всерьёз то, что творил. Обнажённое тело, совсем разомлевшее, упало на постель; страсть, исковеркавшая лицо, больше напоминала страдание. Уильям потушил свет, но оставил включённой настольную лампу. Уже не комплексовал из-за своей необычной кожи — стеснение незаметно пропало. Мощный контраст ночной тени и мягкого, жёлтого света лампы обличал какую-то тоскливую немощь и уязвимость в сухощавом смуглом теле мужчины — этого не увидеть при свете дня. Караваджо разгадал секрет этого загадочного освещения. Изящно тонкий и длинный орган, пропорциональный телосложению, не вызывал у Уильяма ничего, окромя эстетической приязни художника, как было и со всеми живыми мужчинами — нечему удивляться. Ни боли, ни усталости, ни омерзения не чувствовал — наверное, вещество так подействовало на нервную систему. В полутьме, закрывая глаза, запрокидывал кружащуюся голову, поминутно проваливаясь в подобную невесомости негу. Боготворящие руки мужчины гладили, прижимали его к себе, бессильно соскальзывали по вспотевшей коже бедёр, тянулись к лицу, точно руки несчастного грешника — к лику Небесного Отца. — Мой король! О, мой король!.. — влюблённо твердили пересохшие губы. Именно король! Кто же ещё? Король, которому дозволено всё. Уильям как никогда ощутил красоту своего тела и своей власти. Власти над душой этого маленького человечка. Власти над целым миром…       Художник проснулся и, ощупью найдя очки, с удивлением увидел, что на стенных часах уже без четверти одиннадцать. Редко вставал так поздно. Он лежал один в постели. Роша куда-то ушёл? В голове стояло глухое гудение, а под горлом собрался комок тошноты — следы утреннего похмелья, которые Уильям уже оставлял без внимания, привыкший годами травить свой организм тяжелыми препаратами. Только успел принять душ, хлопнула входная дверь. Теперь художник увидел лицо хозяина дома при дневном свете. При всём его старании казаться бодрым и моложавым, отёки под глазами и хроническая усталость выдавали возраст и ослабленное здоровье. Он успел сходить в пекарню недалеко от дома и принёс завтрак: два бумажных стаканчика кофе и горячие панкейки, щедро политые маслом и шоколадным сиропом. — Ну… Вот и завтрак готов! — задорно произнёс он как ни в чем не бывало, не испытывая ни капли смущения после их ночи, будто она выпала из его памяти. — Не хотел вас будить, поэтому, увы, пришлось выбрать на свой вкус. Может, что-то ещё? Чаю? Сыра? Клубники? Конфет? Могу пожарить яичницу. — Воды, если можно, — попросил парень. — Боже, Боже… Вы вообще когда-нибудь едите? — с картинным беспокойством всплеснул руками Роша. — Художнику нужно обязательно подпитывать мозг глюкозой, а то он, чего доброго, перестанет работать, ай-ай-ай… Не переставая манерничать и что-то напевать под нос, он прошёлся по комнате, заглядывая на себя во все отражающие поверхности, потом вытащил из сумки несколько купюр, пересчитал их, раскрыв, как карточный веер, и выложил перед Уильямом. — Ну вот… — с чувством выполненного долга выдохнул он. — Надеюсь, мы с вами в расчёте. Уильям поднял на мужчину глаза и замер в молчании, не зная, воспринимать ли сей жест как глупую шутку. — Простите? В расчёте? Не припомню, чтобы мы с вами договаривались о таком… — Ну что за вопросы? По-моему, мы с вами отлично провели время, и я благодарю вас, так сказать, в силу своих возможностей, — ответил Роша, жадно жуя и облизывая с пальцев шоколадный сироп. — Или вам нужно что-то ещё? Уильям взял со стола ночную писанину Роши с его подсохшей кровью. Пальцы, озлобленно дрожа, сжали лист. — Что насчёт этого, мистер Роша? — он принципиально назвал его по фамилии. Улыбка глуповатого непонимания в тот же миг изменила лицо мужчины. Дойдя до сути сказанного Уильямом, он прыснул со смеху так, что подавился куском панкейка. — Уильям, ну вы же… вы же не приняли вчера наше баловство за… за чистую монету? — с трудом выговорил он. Парень смотрел на него, пытаясь поймать этот плутовато убегающий взгляд. — По-вашему, конкурс тоже баловство? Роша, закатив глаза, испустил мучительно усталый вздох, потом опустился на стул и попробовал положить руку Уильяму на плечо, но тот отстранился. — Ох, Уильям, Уильям… Как бы донести до вас? — он заговорил внятно и спокойно. — Вы очень молоды и… возможно, прячась за матушкиной юбкой, ещё очень плохо знаете жизнь. Поймите, что между взрослыми людьми дела делаются совсем не так. Ваша наивность и беззащитность до того смешна, что неблагородному человеку однажды захочется ею воспользоваться, а потом оставить вас с пустыми руками и разбитым сердцем. Нет, нет, я ни в коем случае не желаю вам этого! — …конкурс тоже баловство? — сквозь зубы повторил Уильям. Челюсти заклинило, как и мышцы лица, и слова, и взгляд, и мысли, будто идущие сквозь сердце оголённые провода выдернули и соединили вместе, образовав короткое замыкание. — Боже, не смотрите так страшно! — мужчина состроил испуганную гримасу. — А то мне кажется, что вы хотите меня съесть. Ну как сказать… Конкурс-то, может, и не баловство. Только вот все участники давно уже определены. Я думал, вы знаете, но вы, к сожалению, живёте в своём мире… Ну что ж, простите, если между нами возникло недопонимание. Сердце будто стремительно падало в пропасть. Отвратительное чувство унижения вспухло жгучим, грязным комком где-то внизу живота. — Участники определены? Они дали вам больше, чем я? Что молчите? Они дали вам больше? — Уильям всё крепче, безжалостно вцеплялся в него взглядом. Сила его злости могла бы с лёгкостью переломить тонкое горло этого человечка. — Уильям, если матушка вбила вам в голову, что ваше тело настолько ценно, что даже Её Величество Королева Елизавета отреклась бы от престола, будь у неё возможность иметь вас в качестве любовника..! Мне искренне жаль вас, — с противной жалостью рассмеялся Роша. — Мальчик мой, мир искусства слишком сложен и жесток для вас. Уж по-настоящему талантливые художники, которые умеют вертеться по жизни, не всегда протаптывают себе дорогу в этом деле, а уж вы… Ну не смешите. Губы его съехали на сторону и застыли в кривой, омерзительно самодовольной улыбке. Улыбке, которую несомненно где-то видел… Ну конечно! Доктор Кёрнер. — Что я? Договаривайте, раз уж начали. Вновь растревоженный внутри монстр рассвирепел и замер в стойке натравленного хищника. Роша сорвался. Окончательно сбросил человеческую шкуру и распахнул гнилое, поеденное опарышами нутро. — Да что мне договаривать? После той выставки, в Национальной галерее, все мои друзья донимали меня насчёт ваших картин: «Это что, шутка?! Как такое вообще могли допустить на выставку?» Надо же всё-таки различать серьёзную работу молодого, пусть даже совсем начинающего художника и какую-то бездумную любительскую мазню! Особенно это ваше… «Видение»? Или как его там? Во-первых, до тошноты избитая идея, во-вторых, отвратительное исполнение, которое я не могу назвать никак иначе, чем дешёвой имитацией. Хотите рисовать — рисуйте рекламные вывески для вашей матушки и радуйтесь, что имеете кусок хлеба, но, глядя на то, как тешат ваш посредственный талант, я не знаю, смеяться мне или плакать. На вашем месте я поберег бы силы и здоровье и занялся бы чем-нибудь полезным. «Уильям Т. Спирс — великий художник двадцатого века, второй Россетти!» О, Господи! Что, обиделись? Я покусился на вашу ранимую психику? Но я говорю правду, Уильям, и вам рано или поздно пришлось бы её услышать, если вы хотите научиться жить в этом мире! Он всё говорил и говорил, расточал злость, которую долго в себе копил и лелеял, и ему было мало. Наслаждение уродовало его лицо. Ему безумно нравилось сейчас выглядеть бесстрашным победителем. Он являл собой идеальный образ, который Уильям давно нарисовал и припрятал в уголок своего недоверчивого сердца, — образ маленького, но безгранично самоуверенного человеческого существа, которое кичится своим мнимым владычеством на этой земле. Повернувшись к нему боком, парень закурил. — До сих пор пытаетесь лечить комплексы? — тихо заговорил он, неподвижно глядя в угол комнаты. В душу этого человека он насмотрелся вдоволь, и больше не хотелось. — Раны, нанесённые в юности, плохо залечиваются, знаю по себе. Человека трудно изменить, и вы по-прежнему выпускник заурядного банковского колледжа — единственное, на что ваш отец наскрёб денег. Со смешным голосом, в толстых очках и старом бабушкином свитере, обычный офисный планктон из редакции «Studio International». У женского пола не вызываете ничего, кроме смеха, жалости и удивления, что такое существо, как вы, вообще может иметь какие бы то ни было мужские потребности. И вы настолько к этому привыкли, что уже не видите в таком отношении ничего противоестественного. Но в минуты, когда нажитая ненависть не даёт покоя, оставшись наедине с собой мечтаете, что когда-нибудь сумеете обесславить самого короля… Поздравляю, мистер Роша. Не желая слушать ничего в ответ, Уильям накинул пикот и ушёл, к деньгам не прикоснулся. Плёлся по улице на ватных ногах, не пытаясь даже куда-то отсюда выбраться, просто шёл и шёл наобум, потому что, когда останавливался, пробирал сильный озноб. Больно. Мерзко, досадно и больно. Не столько задело за живое собачье тявканье Роши, сколько злила собственная оплошность, которой от себя не ожидал. Он поймал такси и по пути домой как следует осмыслил свой поступок. Неужели он искренне доверился Роше вчера вечером? Неужели действительно рассчитывал на его честность? Исключено. Просто привык брать первенство и эта привычка завела в тупик. Просто, потратив время впустую, развернул целый эпический сюжет, ради того чтобы покорить жалкого таракана и почувствовать себя героем. Господи, как глупо, зачем всё это?! Конкурс, премия, Мортимер… Теперь от каждого из этих слов веяло гнилым душком, от которого хотелось поскорее отмыться. К чёрту всё. Ничего не нужно. Если подумать, ради чего ему это участие в конкурсе? Ради благосклонности таких, как Роша? Надо ли оно? Пусть все они умрут, провалятся к чёрту, исчезнут, не оставив ничего после себя. Если не смогли полюбить своего короля, пусть больше никого и никогда не полюбят. Будь все прокляты.