Incarnato

      Три дня Уильям почти не вставал с постели. Отключил телефон для убедительности, что никто не потревожит. Приняв максимально допустимую дозу транквилизатора с вином, клевал носом в какую-нибудь книгу, пока не одолевал крепкий сон на семь или восемь часов. Три дня наслаждался, пребывая в пустом, бессветном, беззвучном, безлюдном небытии. Чувство голода не отвлекало, даже покурить не всегда находились силы и желание. Около полудня насилу проснулся, оттого что в дверь кто-то упорно колотил. — Уилл! Открой, сукин ты сын! А-А-АТКРОЙ! Хорош дрыхнуть! Я сейчас полицию вызову, если не откроешь! — надрывал охрипший голос Рональд. — Та-а-ак… Считаю до трёх. Раз!.. Два!.. Два с половиной! Морщась от громкого шума, сверлящего мозг, Уильям повернул ключ и отошёл, опасаясь, что Рон просто собьёт его, ослабленного после сна, с ног. — По-человечески постучаться уже не по силам? — прочищая горло, спросил. — Ты какого хрена..?! Я уже думал, что ты..! К телефону, значит, не подходишь! Твоя мама мне уже все нервы вымотала: я ей сдуру сказал, что ты из паба без меня ушёл! Тебе вообще на всё плевать что ли?! — дурным голосом орал Рон ему в лицо, весь красный от остервенения. Он двумя руками держал на плече бумажный продуктовый пакет, словно греческий атлант. — Успокоишься или я закрываю дверь? Не выносил его скандалов. Рон потрогал друга за плечи, будто убеждаясь, что разговаривает не с призраком, и только после немного успокоился. — Фух..! Господи, ты на кого похож? От тебя воняет, как от забальзамированной мумии. Ты что тут вытворяешь? Почему тогда без меня свалил? Я тебя ищу-ищу, а тебя нет! По пути на кухню не переставал засыпать вопросами. — Рон, я вполне взрослый человек и могу нести за себя ответственность. Хватит делать из меня беспомощного инвалида. Выпить хочешь? — Я?! Выпить?! Нет, это ты сейчас… и попьёшь и поешь нормально. Взвинченный и запыхавшийся, он едва не рассыпал пакет. Там была еда, заказанная в кафе: куриный бульон в картонной супнице, ещё не остывшие булочки с маслом, витаминный салат и ещё фрукты. — Если я съем хотя бы половину этого пиршества, боюсь, меня стошнит, — неохотно признал Уильям. — Да и пусть! — радостно махнул рукой Рон. — Первый раз стошнит, второй — не стошнит. Так и должно быть, это нормально. Ты потихоньку, не торопись… Пальцы Рона с обкусанными в кровь ногтями заметно дрожали, когда он выкладывал продукты на стол. Разволновался не на шутку. Уильям не хотел наносить ему новый удар откровениями о Роше, но пришлось, ибо правдоподобно врать не умел. Рассказал коротко, хладнокровно, а где-то предпочёл промолчать и лишь кивнуть в ответ, который Рон всячески пытался из него вытянуть. Его несчастный друг сидел, поставив ноги на стул, и монотонно хлопал себя кулаками по вискам. — Тварь, тварь, тварь… — бормотал он, шумно выдыхая носом. — Твою-то мать!.. Какого чёрта я..? Я же не думал, что ты с ним вот так вот прям… Я тебя просто как-то взбодрить, отвлечь хотел, а тут оно вот так… Он сам испытал на своей шкуре скотское отношение людей (кому, как не Уильяму это знать?) и вот опять и опять искренне удивляется такому человеческому явлению. И это он ещё считает себя взрослым и здравомыслящим? — Ты-то что оправдываешься? Что за дурацкая привычка сразу взваливать на себя чужие грехи? Мало своих? А впрочем, мало. У тебя их нет. Ты грешить не умеешь. К сожалению… Рон резко соскочил со стула, сел Уильяму на колени и обнял изо всех сил. — Шея болит, Рон, пусти, больно! Рон горячо повторял, что Адам Роша заплатит за всё, что его зло к нему обязательно вернётся, что он своими погаными руками не смеет даже прикасаться картин Уильяма. И, упорно не переставая чувствовать груз своей вины, смотрел на него с болью и страстным обожанием. — Ты будешь участвовать в этой чёртовой выставке, понятно? Я всё сделаю… я в доску расшибусь, но ты будешь там! Нет, не-е-ет, так не пойдёт! Это уже дело принципа! Если не тебе, то кому там быть?! Ты наш король… Ты мой король! И пусть все это признают! Уильям в конце концов устал его переубеждать и уверять, что ничего этого не нужно, что никакая тварь не стоит его нервов и слёз. И молча, прижав буйную голову к своей груди, зачесал пальцами волосы на пробор и стал покрывать осторожными поцелуями тёплую, солёную от пота кожу головы. Бедный его, смешной, глупый мальчик. Ну что он может сделать? Разве его любовь имеет какую-то силу против мирового господства человеческой мерзопакости? Они целый день посвятили друг другу, а потом и ночь — просто проспали до утра под одним одеялом, крепко обнявшись, большего не надо.       Дабы восстановиться, прийти в себя, Уильям опять с головой нырнул в работу. Старый профессор из Королевской академии, посвятивший всю свою жизнь исследованиям Леонардо да Винчи, организовал в Лондоне семинар для художников. Уильям помнил его, единственный студент, который не засыпал на его лекциях. — Его картины отличаются, в первую очередь, научной точностью. Леонардо пытался понять влияние разума, нервной системы на внешность человека, на его мышцы и даже кости. Его картины хранят много секретов, связанных с этим, — скрипучим голосом вещал старик, заунывно растягивая гласные звуки. Ему не хватало сил стоять дольше пяти минут, поэтому он сидел, а из-за кафедры торчала только его голова. Переключив следующий слайд, он махнул рукой, чтобы кто-нибудь выключил свет. По аудитории прокатился восторженно-удивлённый возглас. — Смотрите внимательно. Это фотография картины «Голова Спасителя» в негативе, — покряхтывая, профессор подвинулся ближе к экрану проектора и обвёл указкой несколько белых линий, возникших на лике Христа после инверсии цвета. — Только по этим морщинам — а их не видно при прямом распределении яркости и света — буквально недавно определили заболевание, которым страдал натурщик. У кого-нибудь будут предположения, какое? — Феноменально ранний случай болезни Паркинсона. Натурщику не было и тридцати лет. Гипокинезия нижней челюсти, ассиметричный паралич больших скуловых мышц. Именно это накладывает на его лицо так называемую «маску одухотворённости», — пристально глядя в одну точку на картине, сказал Уильям. В конце семинара он разговорился с профессором, даже предложил подвести его до дома. По пути ненасытно слушал сухие, громоздкие рассуждения учёного, спрашивал о разных тонкостях живописи, в том числе о тех, что его мало интересовали: хотел просто сменить на время предмет раздумий, занять ум и дать отдых чувствам. Старик жил в Тауэр-Хэмлетс — самое сердце Ист-Энда, со времён Диккенса считавшееся засильем бедноты и преступных элементов. Подворотни обманчиво безлюдных улиц были запружены беженцами из Южной Азии. У порогов полуразрушенных хибар, подлатанных досками, ватой, тюфяками и всякими подручными материалами, похоже, найденными на помойке, женщины полоскали бельё, мешали в железных тазах какое-то варево, а некоторые без стыда кормили младенцев грудью. Подросшие дети, босые, неопрятные, закутанные в дрянное тряпьё, играли рядом. Горячий, терпко пахнущий пар от еды, запах отходов и крысиной мочи смешивался с сыростью, которой дышит Лондон весенними вечерами. Уильяму не особо пришлась по душе идея парковать здесь автомобиль — на окончание академии отчим подарил ему изящный Ягуар XJ4 приятного серого цвета — заветная мечта всех кичливых mods. Высадив профессора, Уильям ощутил приступ внезапной, подступившей, как по закону подлости, тошноты — во время езды за рулём такое случалось. Выскочив из машины, отбежал за первый попавшийся угол и, стараясь не издавать подозрительных звуков, облегчил желудок от горькой, разъедающей желчи. Слишком резко выпрямился — кусочек неба, пойманный в ловушку каменных стен, закружился над головой. Сделав пару шагов, потерял равновесие и едва не рухнул на заплёванную брусчатку. Бросило в холод, занемело несколько пальцев правой руки. Уильям прекрасно знал эти симптомы и понимал, что главное сейчас — добраться до машины и спокойно посидеть минут десять. Хотя бы добраться до машины. Добраться… скорее. Припадая на грязную стену (теперь уж не до брезгливости), заковылял вдоль двора. Господи, почему этот дом не заканчивается? Где машина? В какую, чёрт возьми, сторону он вообще идёт?.. Ветхие стены застройки почти соприкасались друг с другом, образуя до того узкие переулки, что в них едва ли мог протиснуться человек, а некоторые уводили в тупик. В какую сторону ни повернись — все дома одинаковые. Как будто лабиринт. Или склеп. Сердце не выдерживало слишком быстрой ходьбы, и в боку сжался колющий спазм. Вдруг до ушей донёсся чей-то голос. Будто эхо, пойманное в ловушку каменных стен. Несколько голосов, воровато притихших и недружелюбных. Смятенный рассудок Уильяма тотчас породил ассоциацию с дворовыми разбоями, которые в этом районе, если верить криминальным хроникам, случались ежедневно. С каждым шагом он становился всё ближе и ближе к источнику скверного шума. Слов было не разобрать, но в интонации слышалась безусловная угроза. Стоп. Надо остановиться. Нельзя идти в ту сторону. Тогда куда? Кровь оглушительно застучала в висках. Уильям заметался, не зная, что делать. Панический ужас, словно грабитель, набросился сзади и накрыл с головой. Только не туда. Туда нельзя. Там — страх, там смерть, там зло, которое вот-вот сокрушит своей силой последнюю спасительную грань и захлестнёт красным цветом… Огненно-рыжие волосы мелькнули, как лисий хвост, впереди, совсем близко, на расстоянии всего нескольких метров, в тени галереи, соединяющей два близстоящих дома. О чём бы ни предостерегало сердце, близорукие глаза не сразу различили происходящее. Ничего, кроме ярко-рыжих волос и чужой агрессии, склубившейся вокруг. Коренастый чернявый парень стоял позади рыжеволосого создания (парня ли, девушки?), приставив к его горлу нож. Второй, более рослый, — что-то озлобленно шипел в лицо жертвы. Разумно осознавая, что такие, как эти двое, в вооруженной драке не будут церемониться, Уильям безошибочным движением выхватил из внутреннего кармана нож. Неведомый инстинкт отравил кровь адреналином и взял под контроль всё, что осталось от здравого смысла. Заметив нежданного свидетеля, низкорослый хулиган повернулся к нему ловким, обезьяньим прыжком и моментально принял стойку человека, готового сию секунду напасть. — Чего тебе, пидор? Заблудился? — сплюнув через щель меж гнилых, жёлтых зубов, угрожающе спросил он с грубым испанским акцентом. Голосовые связки, схваченные параличом паники, не могли воспроизвести ни звука. И Уильям, раскрыв рот в беззвучном крике: «Не смей!», в следующее мгновение кинулся бы с ножом на тварь, посмевшую покуситься на… Если бы он, это невероятное рыжеволосое создание (ему хватило этих секунд, чтобы восстановить координацию), не навалился на бандита и точным, мастерским приёмом не выбил бы у него нож. Инстинкт защиты толкнул Уильяма вперёд и заставил со всего размаху ударить второго в лицо. Несмотря на физическую неподготовленность, неотъемлемая мужская сила помогла совладать с противником, повалить его наземь и ударить ногой в солнечное сплетение. Возбуждённый внезапными воспоминаниями о Роше, Уильям с дикой ненавистью ударил его снова, и снова, и снова. Пока кто-то не схватил за рукав и не потащил прочь отсюда. Почти бессознательно повинуясь чужой воле, Уильям куда-то шёл, спотыкался о камни и мусор под ногами, но не останавливался, пока дорожка тесного, непроходимого лабиринта не вывела к пустому двору. Небо, низко затянутое тёмно-серой тучей, раскатисто прогремело, и накрапывающий дождь стремительно превратился в ливень, от которого только и оставалось, что спрятаться под аркой, беспощадно изрисованной баллончиками с краской. Теперь он стоял напротив, близко, и Уильям в полутьме чувствовал его прерывистое дыхание и по-звериному бдительный, изучающий взгляд. Раздражённо дёргая мускулами высоких, развитых скул и взмахивая головой, пытался откинуть облепившие веснушчатое лицо и шею волосы, небрежно схваченные на макушке в полупучок. Одет он был в старые, протёртые джинсы, мешковато висящие на его сухощавой фигуре, тельняшку, кожаную безрукавку — поверх неё и высокие ботинки, изрядно помятые и покрытые застарелой грязью. В мочке уха поблёскивало стальное кольцо. Он смахивал на молодого пирата. — Вы… в порядке? — единственный, конечно, преглупейший вопрос, который смогло воспроизвести сейчас мышление Уильяма. — В полном, — зло буркнул парень. Судя по взгляду и осанке, он, не терпящий позицию жертвы и жалость к себе, чувствовал неловкость, из-за того что Уильям увидел его в таком беспомощном состоянии. А поблагодарить за помощь и подавно было для последней ступенью низости. — Кто эти парни? Вы их видели раньше? — А тебе что с того? Незнакомец шмыгнул носом и вытер лицо тыльной стороной ладони. — Я думаю, они могут преследовать вас… — Тебе-то что? О себе беспокойся. Парень, однако, не спешил уходить. Стоял, враждебно уставившись в лицо своего спасителя и сжимая кулаки, не торопился подпускать его слишком близко. Отдышавшись, немного расслабился и попросил более мягким голосом: — Закурить не найдётся? — Конечно. Одну секундочку. Уильям осторожно, не делая резких движений, протянул ему раскрытую пачку. Парень прислонился спиной к арке и, с наслаждением затянувшись, запрокинул голову, но не переставал чутко поглядывать на Уильяма. По вздрагивающему кадыку стекали капли дождя. Господи!.. Это просто невероятно! Чем дольше художник смотрел на него, тем увереннее узнавал каждую повадку, каждый жест, каждую чёрточку лица — всё, вплоть до запаха. И этот жуткий, непостижимо манящий взгляд вприщур… — Но правда. Ты бы не шарахался здесь дворами: заблудиться — раз плюнуть. Обойди вон там, если хочешь к дороге выйти. — Парень показал рукой, как Уильяму отсюда выбраться. Интересный голос. Подхриповатый, с простонародным выговором и нагловатостью уличного мальчишки, но в этом слышалось что-то душевное и земное, как в картинах Милле. — А вы здесь живёте? В этом доме, да? Уильям почти потерял самообладание и уже не слышал себя со стороны, не оценивал, насколько навязчивым он выглядит, и боялся только одного — упустить это чудо. Только бы не упустить… Что, что он должен для этого сделать? — Вроде того. Не волнуйся, мною-то здесь каждая нора давно облажена, — парень смерил Уильяма взглядом и ухмыльнулся, как бы говоря: «А вот тебе здесь точно делать нечего». — Ну ладно… Я пошёл. — Постойте! — в безотчётной мольбе крикнул Уильям ему вслед. — Как вас зовут? Парень слегка обернулся. — Грелль.