Incarnato

      Страсть, как хотелось выговориться Рону. Уильям позвал его посидеть в Гайд-парке. Утром, особенно в будний день, здесь хорошо, тихо и почти не бывает туристов и оголтелых детей, норовящих залезть в фонтан и, обязательно разбив нос, зайтись истошным рёвом. Они уединились на шезлонгах в тени старого, ветвистого каштана. Рон поедал мороженое, свежие вишни, пшеничные булочки со сметаной и джемом и всё, что Уильям на радостях ему купил. — О-о-ох… — тяжело выдохнул он и, сделав серьёзное, задумчивое лицо, растрепал волосы на затылке. — Уилл, ну… послушай. Может, это просто кто-то, очень похожий на твоего приятеля? У него, судя по твоим картинам, типичная британская внешность, мало ли в Лондоне таких парней? В конце концов, ты художник, и… Уильям даже оторвался от своего кротовника, в котором, без конца ломая карандаш, нервно зарисовывал и перечёркивал набросок за наброском. — Нет, нет, нет, Рон! — запальчиво перебил он. — И не называй, пожалуйста, его приятелем. Дело не во внешности. Я слишком долго чувствовал его, слишком долго, чтобы не узнать. Он… был со мной почти каждую ночь, на протяжение всех этих лет. Сколько себя помню, он всегда был со мной… во мне, понимаешь? И теперь я точно знаю, я абсолютно уверен: это он и никто больше. Он прекрасно видел, какими глазами смотрит на него Рон. В этих глазах не было ни смеха, ни тем более издёвки. В них было страстное желание понять, почувствовать то, что чувствует Уильям. Не мог, как бы ни старался… — И всё-таки, Уилл, — аккуратно продолжил Рон. — Это я так, просто на всякий случай скажу… Ты художник, у тебя богатое воображение. Художники, я слышал, могут один раз чисто случайно увидеть чьё-нибудь лицо и забыть его, а потом, через много лет, так же случайно нарисовать его по памяти. Это в мозгу что-то там такое отпечатывается, вроде как фотография. Называется подражательное подсознательство. — Подсознательное подражательство, Рон, — Уильям прилёг на шезлонг, подложил руки под голову и, глядя на небо сквозь зелёную сеть листвы, спросил спокойным, почти смиренным голосом: — Я безумен, значит? — Нет, Уилл! Не безумен, прекрати! — от досады Рон вскочил, опрокинул на себя ягоду и едва не перевернул шезлонг. — Ты не безумен. Ох, Господи… Просто ты сильно заморачиваешься. Хорошо, даже если это он. Будем считать, что ты его нашёл. Ты наконец нашёл свою музу. Это же здорово, правда? Ну и что ты дальше собираешься делать? — Самое смешное: я совершенно не знаю, что мне дальше делать… Я в полной растерянности. Я не знаю, что со мной. Уильям потянулся за пачкой сигарет. — Как «что делать»?! — опешил Рон. — Взять и познакомиться по-человечески! Что ещё делают в таких случаях? — Как?.. Уильям впал в отчаяние. Он понимал, что почти никогда не заводил знакомств самостоятельно. По крайней мере тех, которые привели бы к чему-то хорошему. А уж подобрать ключ к этому парню будет невероятно проблематично. Нет, это что-то нереальное. Страх берёт при одной только мысли об этом. — Молча, Уилл! Пригласи его в кафе, поговори с ним о жизни, в конце концов, предложи написать его портрет. Портрет… Ну конечно, конечно! Он обязательно должен написать его портрет. — Рональд, — с максимальной серьёзностью обратился Уильям к другу. — Помоги мне. Пожалуйста. Попробуй узнать что-нибудь о нём. Хотя бы… не знаю. Где он работает, как проводит свободное время? У тебя повсюду знакомые… Я так глупо расстался с ним и не знаю о нём ничего, кроме имени. Поручать Рону жизненно важные задачи не самая разумная идея, но ведь, кроме него и матери, Уильям никому не доверял. И впервые почувствовал себя таким непростительно беспомощным. Рон покосился на него с хитрой, разоблачающей улыбкой и пожал плечами. — Я могу попробовать… Но вы будете у меня в долгу, мой король. — Хорошо. Скажи только сразу, чего хочешь. Я не ценитель твоих сюрпризов. — Да ничего я не хочу, расслабься! Я просто шучу! — взъерошился Рон, пугаясь его взгляда. — Будь ты, наконец, проще. С такой постной физиономией действительно всех отпугнёшь… Уильям молча продолжил смотреть в его глаза, пока на лице Рона не появилось по-детски трепетное выражение вины. Потом снова повернул голову и уставился в небо. — Тебя же не отпугнул в своё время. — Конечно нет. Извини.       И уже через пару дней Рон, взволнованный и нетерпеливый, прибежал с первыми новостями. Уильям ждал его в кафе недалеко от станции Эрлс-Корт. — Итак!.. Ты только не пугайся. Ну во-первых, твой Грелль нелегал. Тихо, тихо, подожди! — замахал руками Рон, видя, что на губах парня уже застыло много вопросов. — Я не знаю подробностей, откуда он, но в Лондоне он около года. А может, и больше, чёрт знает… Работает официантом в «Проспекте Уитби» — брр… то ещё местечко. Не был там? Вот и хорошо… Уильям понимал, о чём он толкует. Так называемый «паб портовых разбойников» возле заброшенных доков, сохранивший дурную славу ещё со средних веков. Теперь понятно, почему этот юноша так похож на пирата. Его образ моментально потревожил воображение художника. Безродный найдёныш, когда-то в детстве выменянный на еду и приручённый вест-индскими флибустьерами, которые причалили к Британским островам. В этом так и чувствовался дух Роберта Стивенсона, вмешанный в краски Уильяма Ханта. — Хочешь посмеяться? — загадочно хихикая, продолжил Рон. — Когда он пришёл устраиваться на роботу, оказалось, что у него нет документов, а фамилию свою забыл. Ну ребята из паба взяли его и в договоре ради хохмы записали под фамилией Сатклифф. Ну в честь Стюарта, понимаешь, о ком речь? Только тсс… Никому ни слова. Если что, работает он по вторникам и четвергам в утреннюю смену, в пятницу и выходные — вроде бы в вечернюю, не очень запомнил… Короче, во вторник и четверг, ясно? — Он живёт один? — понизив голос, спросил Уильям с тревожным любопытством. — А кто-нибудь из работников случайно ничего у тебя не спрашивал о тех двух парнях, которых мы… которые на него напали? — Да чёрт его знает! Нет, про тех ничего не спрашивали. Ребята говорят, он странный, не такой, как все, и вообще… — Рон вдруг сделал подозрительно неуверенное лицо, пожевал губы и отвёл взгляд. — Лишний раз его ни о чём не спрашивают и заводить дружбу не горят желанием. Работает — и слава Богу. Уильям не заметил бы ничего подозрительного, если б Рону о чём-нибудь говорили эти низменные, расхожие понятия «странный», «не такой, как все». Если б они ему о чём-нибудь говорили, он ни за что бы не подошёл к нему тогда в школе, на спортивной площадке. — Рон, что именно они тебе сказали? — настойчиво спросил Уильям, не позволяя его взгляду ускользнуть. Рон однозначно что-то скрывал — трудно не заметить. — Ну я тебе всё уже сказал. Сказали, что этот парень странный. — Рон… Они ведь тебе сказали что-то ещё. Почему ты боишься мне рассказать? — Да ничего мне больше не сказали! Оставь ты меня в покое! — вспыхнул Рон и, опасливо оглянувшись, притих: почуял, что люди за соседними столиками уже обратили на них внимание. — Хочешь узнать что-то ещё — сходи сам, пообщайся с людьми, у тебя же это хорошо получается. — Я очень переживаю, Рон, — отчётливо и жёстко попытался втолковать ему Уильям. — Не можешь себе представить, как. И мне нужно всё знать. Тебе всё легко-весело, ты не знаешь, что я чувствую. — В этом твоя беда! Попробуй хоть раз расслабиться и перестань во всем и всех видеть подвох. — Уже попробовал… Рон понял, на кого он намекает. На Адама Рошу… — О-о-х, Господи, Уилл!.. — простонал парень, зажмурился и изо всех сил потёр виски, оставляя на коже красные следы от пальцев. — Ну это жизнь. Ты не можешь вечно таскать за собой обиды на всех уродов.       Дождавшись заветного дня, Уильям привёл себя в порядок. Принял душ, убедился, что расчёсанные бляшки на руках и шее, со вчерашнего вечера подлеченные мазью, не так сильно бросаются в глаза, уложил волосы, попытавшись придать причёске немного объёма и расслабленности — мама говорит, это очень идёт к худому лицу. Оглядел себя в зеркало со всех ракурсов: не то, ей-богу, не то. Пришлось зачесать, как привык, на косой пробор. Перемерил несколько очков с разной оправой. Из костюмов он выбрал рубашку кремового цвета, с французским воротничком, летние, укороченные бежевые брюки на кожаных подтяжках и в цвет их — эспадрильи от маминого бренда. — Можешь, пожалуйста, подсказать, какой аромат больше подходит к моему образу сегодня? Sauvage или Bleu de Chanel? — взволнованно спрашивал он по телефону у мамы. Та сказала, что Bleu de Chanel прибавит излишней солидности, а травянисто-жасминовый Dior Sauvage с цитрусовой горчинкой — то, что надо. Уильям нечасто пользовался парфюмом: прихотливая кожа на что угодно могла озлиться аллергической реакцией. Он положил в машину этюдник, кисти, растворитель, несколько видов акварели, с минуту подержал в руках масло, подаренное Роном, и тоже взял его с собой.       «Проспект Уитби» построили давным-давно прямо на берегу Темзы. Когда-то здесь были слышны заунывные гудки судов, оживлённый стук и скрежет инструментов, деловитые окрики и нетерпеливая брань рабочих, передающих друг другу тяжёлые короба. Вечерами закипала преступная жизнь, сбредались контрабандисты — обычно, выходцы из нищих португальских и андалусийских семей. В реку сподручнее скинуть тело несговорчивого подельника или просто случайно убитого в пьяной драке. Теперь в могильной тишине лишь плескались волны о грязный берег и тихо скрипели заржавелые баржи, покачивались, и гнилые швартовые тросы изнемогали под их тяжестью. Уильям бесцельно бродил по берегу. Пришло время отлива — и море отхлынуло, обнажив торчащие в песке бутылки, верёвки, густо обросшие зелёной тиной, даже чьи-то старые, порванные сандалии. Неустанно, почти каждую минуту, поглядывал на дверь паба. Уже час пополудни. Когда же он выйдет? Нарастающее беспокойство уже подкидывало в голову самые дурные мысли. Может, Рон, как всегда, ошибся и он сегодня не работает? От идеи самому зайти в паб бросало в дрожь. Дико же он будет смотреться на фоне тамошнего контингента. Что взбредёт в голову другим официантам? Ни к чему пока привлекать к себе лишнее внимание местных обитателей. Но вот он… Лихо спрыгнув с крыльца, на ходу прикурил сигарету и заспешил в сторону тех жутких, непроходимых дворов. — Простите! Грелль… — окликнул его Уильям. — Мы с вами уже встречались… У вас найдётся минутка? Парень остановился и косо уставился на него диким зверьком, готовым в следующий миг выпустить когти и напасть на преследователя. — Не волнуйтесь. Дело в том, что я художник, и типаж вашей внешности… Мне бы очень хотелось, чтобы вы попозировали мне. Разумеется, не бесплатно. Если вы не против, мы могли бы… обсудить некоторые моменты. Уильям ужаснулся от того, как коряво и нелепо всё это прозвучало. Не слишком ли много он сразу наболтал? И уже приготовился к грубому отказу. Господи!.. Никогда в жизни он ещё не чувствовал себя таким неуверенным. Ведь он король, чёрт подери! Нельзя забываться! Грелль, к огромному удивлению, сразу смягчился в лице и с кокетливым смущением опустил глаза. — Я кажусь таким фотогеничным? — Портрет это не фотография. Здесь ничего не меряется такими категориями, как «привлекательность» или «непривлекательность». Художнику найти своего натурщика — огромный труд, вы себе и не представляете. Грелль с выражением недоуменного любопытства нахмурил рыжие брови и пожал плечами. — Не знаю. Меня никогда ещё никто не пробовал рисовать. Что в этом деле нужно интересного уметь? — он рассмеялся, в полуоскале показав широкие выдающиеся передние зубы. — Здесь не надо ничего уметь, — выпалил Уильям, окрылённый таким небывалым успехом. — Просто… Просто оставайтесь собой. Всему остальному само придёт понимание. Художник предложил прогуляться до одного более менее цивильного ресторанчика, что присмотрел в этом квартале, и пообедать. Уж клюнул ли Грелль на деньги, пока непонятно. Впрочем, это было бы вполне логичным объяснением: парень нуждался в деньгах. Когда Уильям попросил его не стесняться и заказывать всё, что хочется, Грелль сперва заявил, что у него есть свои деньги, но быстро оставил гордость и более не возражал. Он с аппетитом ел бифштекс, торопливо и неловко управляясь с ножом и вилкой, будто вовсе не привык ими пользоваться. Заслышав какой-нибудь посторонний звук, поводил глазами в ту сторону, навострял слух и рефлекторно вцеплялся пальцами в край тарелки, точно еду могли отнять. Быстро жевал, проглатывал большими кусками и облизывался истинно звериным манером. Уильяму сразу вообразилось, что он кормит мясом лисёнка, принесённого домой из леса. Грелль мало разговаривал, но ни на минуту не переставал изучать Уильяма взглядом, будто пытался разглядеть в нём скрытую угрозу. Чтобы он чувствовал себя спокойнее, художник сразу положил перед ним на стол обещанную сумму денег. — Так ты правда рисуешь? — спросил он с двусмысленной улыбкой, словно под словом «рисовать» подразумевал что-то непристойное. — С пяти лет. С отличием окончил Королевскую художественную академию, — педантично отрекомендовался Уильям и начал перечислять названия выставок, в которых успел поучаствовать. Грелль изобразил картинное восхищение. — С пяти лет… Вот так любовь к своей работе! — Грелль, хочу сразу уточнить один важный момент. Когда я буду тебя рисовать, тебе придётся долго, возможно, несколько часов пробыть неподвижно в одной позе. Разумеется, с перерывами, но тем не менее. Понимаешь, о чём я говорю? Справишься? Вероятнее всего, он плохо понимал, что из себя представляет работа натурщика. Грелль, бесстыдно прогнувшись в спине, облокотился на стол, и в глазах его снова заиграл шаловливый огонёк. — Что ж, несколько часов так несколько часов… Попробуем.       Грелль повёл его в ветхий двухэтажный кирпичный дом — когда-то это здание представляло из себя трактир. Фасадный вход так и не убрали, а просто заколотили деревяшками, вывеску, как видно, кто-то пытался оторвать, но из этого ничего не вышло. С заднего двора вход вёл на широкую лестницу с побитыми ступенями, обувь скользила по плевкам и прилипала к тёмным пятнам разлитого пива или вина, перила были или отломаны совсем, или нещадно погнуты, всюду торчала арматура и с каждым шагом возрастал страх, что вот-вот неудачно поскользнёшься и она проткнёт тебя насквозь. Высокие окна, до которых никак даже не дотянуться, были почему-то наглухо закрыты, и, будто в консервной банке, прела и тухла застарелая вонь спиртного, человеческого пота, мочи и желудочного содержимого. И Уильяма моментально одолело навязчивое ощущение, что у него чешется всё тело. Квартиры в этом доме в основном сдавались в аренду — вроде апартаментов или, как это раньше называлось, меблированных комнат. Поднялись на самый верхний, чердачный этаж. Доски с облупившейся краской, как попало сваленные на пол, тягостно скрипели под ногами. В длинном коридоре, освещённом еле живой лампочкой, чахоточно худая, сутулая женщина в тряпичной сетке, накинутой на плечи наподобие болеро, раздумывала, куда бы поудобнее поставить детскую эмалированную ванночку. Уильям для вежливости поздоровался с ней. Женщина бросила на пришлецов затравленно-ненавистный взгляд и сразу отвела глаза, будто ничего не заметила. — Прошу прощения, господин художник, за столь некомфортабельный вид моей резиденции, — не без издёвки сказал Грелль, окидывая взглядом свою квартиру. Квартирой его обиталище трудно было назвать, скорее комната, площадь которой достигала хорошо если восемнадцати квадратных метров. Стены требовали отделки, справа от окна стояла двуспальная железная кровать, а если точнее — Уильям пригляделся повнимательнее — две односпальные, сдвинутые воедино. Похоже, купленные по дешёвке на одной из послевоенных распродаж, на которую выкидывали негодную казённую мебель. В углу стоял шкаф со сломанной незакрывающейся дверцей. На спинке стула криво висела, верно, брошенная второпях, рубашка. Возле шкафа, прямо на полу — чистая посуда вперемежку с грязной. Чердачный потолок, конечно, не предусмотренный для жилой комнаты, стягивали металлические балки. — Фух!.. Жарко сегодня. Грелль скинул безрукавку и, ловко прыгнув на подоконник, распахнул окно. — Что с тобой? Жарко? Дать воды? Заметил, как бы Уильям ни старался выглядеть здоровым и вменяемым, что с ним что-то не то. Воздуха становилось всё меньше. Кровь пульсировала, ударяя в кончики пальцев ледяными разрядами тока. Дверь в эту маленькую комнату предстала измождённому разуму крышкой захлопнувшейся мышеловки. И он… Он здесь. Следит неотрывным охотничьим взглядом сквозь стекло, которое больше никогда не станет защитой. Теперь за стеклом, с его стороны, — растворённый мир людей, в который он так жаждал вырваться. Уильям боязливо зажал в кулаках кружку с водой, неуверенный, насколько она чистая. Стараясь сделать это незаметно, достал из сумки блистер валиума, однако поймал на себе настороженный взгляд Грелля. — Голова слегка разболелась. Надо выпить таблетку, — на всякий случай пояснил он. — Ты в форме? — Да, разумеется, всё хорошо, — художник сменил щекотливую тему. — Итак, давай подумаем, куда тебе сесть. Мне кажется, вот сюда, на угол кровати — тогда сомкнётся свет. Хотя подожди… — Он отошёл от окна на несколько шагов и, сняв очки, присмотрелся. — Сядь-ка ещё раз на подоконник. — Давай я только разденусь и схожу в душ, — дельно распорядился Грелль. Он без стеснения снял одежду прямо в комнате и ушёл в закуток, отгороженный занавеской, — там, по всей видимости, находился душ. Уильям покамест тихонько заглянул в его шкаф: не шибко дорогие, но яркие, стильные вещи — любил экстравагантный образ. Очень возможно, что некоторые из них, по виду очень качественные, были украдены с уличных распродаж брендовой одежды: даже этикетки сохранились. Мама рассказывала о борьбе с магазинными воришками: с ними столько же мороки, сколько с крысами и молью. Его вычурное бесстыдство, сочетанное с животной осторожностью, натолкнуло Уильяма на скверную мысль, не торгует ли он собой? Но эта мысль застряла в толще притупившегося разума, когда Грелль вернулся из душа. Волосы, по-русалочьи мокрые и спутанные, упали на гибкую спину. Рыжина волос будто впитала в себя всю сочность, тепло и животворящую силу солнца. Этот цвет делал ослепительно-резкой природную белизну кожи, не поддающейся загару, однако, как заметил глаз художника, огрубелой от долгой работы под открытым тропическим солнцем. Веснушки сплошь усеивали его тело, что издалека оно казалось смуглым. Развитые мускулы икр, плеч и рук тоже говорили об изнурительном труде. Массивная, тяжёлая нижняя часть лица заставила Уильяма вспомнить о неповторимой музе Россетти. В больших ладонях и ступнях с длинными цепкими пальцами, покрытыми застарелыми мозолями и рубцами, не было аристократичного изящества. Напротив, во всех этих чертах живо прорисовывалась дикарская грубость на грани с бессердечием и безрассудством — слепое следование инстинкту. Грелль посмотрелся в зеркало, поправил волосы и абсолютно естественно, без стыда сдёрнул полотенце, повязанное вокруг бёдер. — О Бог мой… — сорвалось с губ художника, глазам которого предстала невыразимо прекрасная картина: парень сидел на подоконнике, окружённый не то пламенем, не то венцеподобным сиянием послеполуденного солнца. И это сияние будто бы проникало сквозь полупрозрачность первозданной наготы… а может, и вовсе исходило из самого тела? — Попробуй правую руку чуть-чуть сюда… Уильям подошёл немного ближе и показал, как сложить руки. Боялся случайно дотронуться… Не то чтобы из-за брезгливости, но… Ей-богу, как новичок, первый раз работающий с живым, чёрт возьми, натурщиком! Стыдно! В самом деле, чего он так боялся? Спугнуть? Обозлить? Или раздразнить в этом существе какое-то другое опасное чувство? И трепетное удивление кольнуло сердце, когда взгляд упал на правый бок, прямо над пахом. Только заживший, ещё розовый шрам от аппендицита. — Мерзкая штука, да? Ну… Что я сделаю? — пожал плечами Грелль. — Нет, нет! Наоборот… — судорожно возразил Уильям. — Это бедро отведи чуть-чуть в сторону. Нет, не так сильно. Вот так. Грелль больше не манерничал, а, напротив, удивительно ловко вчувствовался в свой образ. — Так хорошо? Или руку лучше убрать? — Просто замечательно. Не убирай. Таблетка быстро начала действовать, и Уильям, перемогая страх выжигающего душу цвета, взялся за карандаш. Перед ним — краски во всём многообразии тончайших оттенков красного: марена, кармин, квирилианская киноварь, кермес и античный пурпур. — Мне можно говорить или лучше молчать? — послушно спросил Грелль. — Как тебе хочется. Я скажу, когда надо будет помолчать. Только постарайся не шевелиться. Не разжимая губ, Грелль засмеялся над невозмутимо-серьёзным видом художника. — Ты ведь из Лондона, Уилл? Уильям обрадовался, что Грелль первым задал этот вопрос. Значит, теперь и он имеет честное право об этом спросить? — Из Лондона. А ты? — Нет… — немного мечтательно вздохнул парень. — Я из Ирландии. — Там красиво. — Там красиво для тех, у кого есть деньги. Ну ничего. Когда-нибудь я стану суперзнаменитым актёром, буду щеголять по Пикадилли в туфельках от Gucci и снова съезжу туда. Хотя нет… Лучше поеду в Америку, в Лас-Вегас. А ещё в Париж. Видно, что Греллю было очень тяжело говорить, не меняясь в лице и не показывая чувств. — Твои родители остались там? Уильям очень не хотел, чтобы их разговор превратился в допрос, но он не владел искусством непринуждённых бесед, что тут поделать? — Вроде этого… — неопределённо ответил Грелль. — Отец погиб. Поймав в его глазах недоверчивый холодок, Уильям кое-что понял. Его отец вполне мог во время войны состоять в одной из террористических группировок, что действовали против Великобритании. Судьба этих ирландцев незавидна, явно как и их детей. — И у меня, — подняв на парня глаза, сказал Уильям, чтобы он ощутил поддержку. Но, конечно, эта поддержка выглядела очень нелепой и недостоверной: больно разные и непонятные друг другу их положения. — А чем ты… занимался раньше? Много где работал? — как мог аккуратнее продолжил спрашивать Уильям. Грелль долго молчал, направив взгляд в условленную точку, и художник было решил пока не наседать и не трогать тему его прошлого. — Я с шести лет жил в Австралии, — внезапно заговорил парень. Нехорошая догадка шевельнулась в груди колючим холодом. — По социальной программе? — полушёпотом предположил Уильям. И это походило на правду. В Австралию отправляли британских детей из неблагополучных семей по программе детской трудовой миграции, и они там жили в нечеловеческих условиях, фактически в рабстве. Господи, как ему вообще удалось оттуда вернуться? — Вроде этого. Давай покурим? Грелль размял затёкшие плечи, вальяжно откинулся на оконную раму, совсем не боясь высоты. Уильям не отдыхал. Зажав губами сигарету, растушёвывал тень. С его дрожащей, почти неуправляемой рукой для этого требовалось колоссальное усердие. Иногда приходилось вести кисть изнурительно крохотными мазками, каждый раз останавливаясь и слегка меняя положение пальцев. — Ты, наверное, работал там на какой-нибудь ферме, Грелль? — Сначала в поле. Собирали и сушили сорняк. Когда двое мальчишек двинули кони, нас потихоньку перевели на овцеферму, от греха подальше, — Грелль как-то саркастически захихикал. — Зачем сушить сорняк?.. — не сразу дошло до понимания Уильяма. Грелль махнул рукой. — Проехали. Он был живым воплощением грязи, беспутного образа жизни, нищеты и вечной неприкаянности на этой земле — всех страхов, усвоенных Уильямом с детства. Художник механически взялся свободной рукой за поперечину этюдника, как в последней попытке спрятаться за эту ненадёжную, слабеющую грань, что отделяла рисунок от вышедшей из него души. И Грелль сразу почувствовал его страх. — Если что, я не болею ничем таким. Месяц назад забрали в больницу и вырезали эту дрянь, — он тронул свой правый бок. — Там, естественно, проверили на всё, что можно. Врачи ведь, сам знаешь, брезгливы до всех этих дел… Меня поначалу и забирать не хотели. Потом смиловались. Парень надменно усмехнулся. Всё он верно говорит. В больницах не жаловали асоциальных элементов: во-первых, опасались заразы, во-вторых, знали, что не поимеют денег. В трущобы, вроде этих, и скорая помощь-то не всегда приезжала: издохнет себе незаметно пропащая скотина, кто потом о ней спросит? Уильям с болезненной злобой стиснул зубы. Никогда его ещё так не заботила чужая жизнь. Никогда он ещё так не хотел за кого-то заступиться, защитить от всего мира собственными руками и со страстной искренностью пообещать: «Теперь ты в безопасности. Теперь тебе никто больше не причинит боль, не посмеет». И у него несомненно вырвалось бы это обещание прямо сейчас, но Грелль почему-то вдруг спросил наперерез его мыслям: — Для кого ты это рисуешь, Уилл? — Не для кого. — Ну ты же наверняка потом покажешь мой портрет каким-нибудь там… людям, поклонникам? Я не имею ничего против, просто интересно. — Может быть. Не знаю. Люди глупы и неблагодарны по своей природе. Маниакально отдавать себя, надеясь оживить их души — пустое, — отвечал Уильям, скрупулёзно растягивая густо-кровавый цвет, которым солнце, припадая к горизонту, насыщало рыжину волос. Боже, какой жуткий, какой волнительный и прекрасный миг!.. «…глупы и не благодарны… И они не заслужили тебя», — договорил он мысленно. — Да уж, — вздохнув, согласился Грелль. — Но у тебя же есть… как это говорят? Духовный наставник? Уильям вспомнил о Мортимере. И перекрывая щемящую тоску ненавистью, с такой силой сжал кисть, что хрустнули суставы пальцев. — У меня его нет, — холодно отрезал. — Мм… Это круто, — в голосе Грелля исчезла заносчивость. — Наверное, к этому и должен стремиться идеальный художник, правда? Стать независимым. Тут Уильяму привиделось, что солнце пылающим шаром вплыло в комнату и ошпарило в самое сердце всем своим высоковольтным напряжением. Мышцы свело нестерпимой судорогой, кровь отхлынула от головы и вновь ударила с удвоенной силой, на руках и лице запылали пятна. Слишком много красного вокруг. Боже, как его много. Отсюда не выбраться… По глазам ударила ослепляющая боль и, наверное, выжгла роговицу. Потому что стало темно. Но Уильям уже не мог закричать. Слишком поздно. Слишком поздно… С трудом приподнял веки, и сознание, проясняясь, признало ни с чем не сравнимое ощущение физического бессилия. Не мог пошевелиться. Лежал всё в той же комнате, на сдвинутых железных кроватях. — Грелль! — беззвучно позвал он, напрягая все силы своего желания. Вот он… Зачатый от бесплотного духа зла, подкреплённый кровью и страданиями человеческими и выпущенный наружу своим земным творцом. Он подходит. Сухие, мозолистые пальцы обхватывают горло, и Уильям чувствует эту нечеловеческую силу. И столь же нечеловеческий холод — в глазах. О, это глаза зверя… Ему ничего не стоит убить своего освободителя, более ненужного, бесполезного и абсолютно беспомощного. Как страшно. И как хорошо!.. Противоречивое предчувствие собственной смерти и удовольствия, подступающего к низу живота… «Уилл! Уилл!» — какой-то отдалённый голос, будто сквозь ватное одеяло, тревожил слух. — Уилл! — перепуганный, закричал Грелль ему в лицо. Художник вздрогнул, и оковы нездорового сна наконец упали. Способность двигаться вернулась. — Ты чего? — хрипло спросил он и закашлялся, восстанавливая голос. — Я?! Это ты чего! Как-то вдруг странно выключился… Похоже, упал в обморок, а Грелль уложил его на кровать. Уильям поправил съехавшие очки и, опустив глаза, сконфуженно одёрнул брюки, сел на кровать и положил ногу на ногу. Но Грелль всё увидел — художник понял это по его лицу — и уже не пытался задавать бессмысленных вопросов, всё ли в порядке. Ничего не в порядке. — Грелль, — загнанный в тупик, Уильям решил больше не таиться. — У меня с детства одна… особенность. — не рискнул назвать это болезнью. — Ничего серьёзного, можешь не бояться, но я с этим живу. В этих словах проскользнула отчаянная мольба. Только бы он не испугался и не оттолкнул… — Ладно. А на чём ты сидишь? Белые прожилки не тронутой солнцем кожи на лице парня моментально скрылись под морщинками. Он смотрел не с презрением, а скорее с жалостью. — Не на чём. Просто принимаю психотропные препараты по рецепту. Это такие лекарства, которые нельзя быстро бросить, ими лечатся очень долго, иногда всю жизнь, как, например, инъекциями инсулина или желудочными ферментами. Они не наносят никакого вреда, но раньше без них умирали, — попытался втолковать. Голос Уильяма невольно стал лицемерно спокойным, даже вкрадчивым. Какая чудная ирония! Он говорил прямо теми же словами, что и доктор Кёрнер. Грелль с мрачным пониманием кивнул. — Я понял… Тебе бы сейчас отдохнуть, а? — Ничего, я ещё порисую, я привык. Хотел было возразить, но Грелль беспокойно схватил его за локоть. — Брось! Хватит тебе на сегодня! Слышишь меня? Давай встретимся послезавтра. В пять, идёт? Уильям выглянул в окно, вспоминая, как солнце изменит своё положение в течение дня, а значит, в спектре света изменятся и краски, изменится и Грелль… — Хорошо бы пораньше. Так же, как сегодня. Ты не сможешь? Грелль побродил задумчивым взглядом по потолку. — Тогда в понедельник, идёт? Я тоже работаю в утро. Рон же говорил, во вторник?.. Как знал, он обязательно что-нибудь напутает.