Incarnato

В небесах или глубинах Тлел огонь очей звериных? Где таился он века? Чья нашла его рука? Что за мастер, полный силы, Свил твои тугие жилы И почувствовал меж рук Сердца первый тяжкий стук?.. Уильям Блейк

      Этой ночью Уильям не видел никаких снов, но спал неспокойно и, нервически вздрагивая, просыпался, до сих пор чувствуя на себе этот зверино бдительный взгляд. Эрекция как пропала тогда, как только Уильям вышел из состояния сонного паралича, так больше и не возвращалась. Никакие непотребные попытки ласкать себя, воссоздавая в памяти призывные очертания юношеского тела, не могли восстановить нарушенный половой инстинкт. Грелль многое понимал, мало было бы считать его дикарём, отупевшим от тяжёлой работы. Пусть и далёкий от умных слов и возвышенных идей, он очень внимательно смотрел и будто прислушивался к своему звериному чутью. Его мировоззрение не зиждилось на детском простодушии, как у Рона, точно нет. Невероятно сложная душа, и тем сильнее манила она к познанию. И Уильям с уверенностью мог бы сказать, что этот парень безошибочно увидел все его слабые места. Поглядев на бережно хранимые картины, на которых поэтапно, месяц за месяцем, год за годом, оживал предмет его обожания, Уильям долго думал, стоит ли показывать их Греллю? Однако зачем? Как гарантию своего здравого рассудка? Если Рон так скептически отнёсся к его навязчивой идее, отнесётся ли Грелль по-другому? С утра позвонила мама, убитая новостью о болезни доктора Кёрнера. Ночью у него случился инсульт, и теперь он лежал в реанимации, полностью парализованный, почти все ткани мозга умерли. О восстановлении врачи пока помалкивали. Да уж какое там восстановление… Сколько ему было лет? Наверное, около шестидесяти. Уильям подумал о докторе без злорадства, не ликовал, что этот человек наконец-то получил по заслугам. Но с холодным любопытством задумался: что же он чувствовал, что видел в последние мгновения борьбы угасающего рассудка? Уверовал ли в слабость человеческой власти? Обращал ли к Богу неумелые, но честные мольбы о спасении? Всё же тень злобы упала на имя доктора, потому что из-за него теперь плакала мама. Уильям всем сердцем хотел её утешить, но не нашёл никаких подходящих слов, кроме неубедительного «Мне жаль. Будем надеяться, что он выберется». Отправляясь к Греллю, на всякий случай взял с собой свой лечебный и увлажняющий крем и бутылку хирургического антисептика фирмы Imperial Chemical Industries. И после ночи напряжённых раздумий купил большой букет кроваво-красных роз и даже с Роном не стал советоваться: тот однозначно стал бы его отговаривать и уверять, что это совсем по-ребячески. Да кто бы говорил… Грелль встретил его на лестнице в одной фланелевой клетчатой рубашке, наброшенной на голое тело, она едва прикрывала бёдра. Уильям пришёл ровно в четверть второго, как и договаривались. Его пунктуальность даже рассмешила парня. — Вот уж не думал, что вы придёте минута в минуту, господин художник! Я даже не успел причесаться. Какой стыд! Увидев Уильяма во второй раз, он чувствовал себя гораздо свободнее и теперь мог позволить себе немного беспечного кокетства. А при виде цветов даже покраснел. — Как давно я не слышал запаха настоящих роз, — он с непритворной жадностью приник лицом к букету и закрыл глаза. Из окна напротив шуршал на заедающей пластинке мальчишески нежный голос Джона Леннона. — Please, don't wake me, no, don't shake me Leave me where I am, I'm only sleeping… Грелль поневоле начал отбивать босыми ногами ритм доносившейся из окна музыки на манер матросского танца. Уильям аккуратно разложил на кровати в возрастающем порядке свои акварельные портреты, которые всё же не мог не принести. — Я просто хотел, чтобы ты это увидел, Грелль. Обрати внимание на даты — они вот здесь, в этом углу, ты видишь? По крайней мере, это всё, что сохранилось в удобоваримом виде. Парень обескуражено блуждал взглядом по экспозиции, которую устроил ему художник. Бледно-рыжие, выгоревшие брови медленно и как-то недобро сдвигались к переносице. — Кто это?.. — тихо спросил он. В глазах уже занималась безотчётная враждебность. — Это… ты, — виновато признался Уильям. — Но это акварель. А когда я увидел тебя вживую, решил, что здесь нужна более плотная текстура и достаточно грубые мазки. Грелль в замешательстве потряс головой, как бы стряхивая с себя услышанный вздор. — Как это возможно?.. Просто не верилось. Он тоже видел на этих картинах сходство. Он тоже видел на них себя! — Я не знаю, Грелль. Сколько себя помню, я и ищу ответ на этот вопрос. Грелль постепенно поборол растерянность. — Ну что ж теперь делать? Дорисуй меня живого, и посмотрим, что из этого выйдет. Он ободряюще подмигнул. Приведя себя в порядок у зеркала, он сел на подоконник в прежнюю позу. Букет поставили в металлический кувшин для воды: вазы у Грелля в комнате, конечно, не нашлось. — А давай ты мне их в волосы того… вплетёшь? Как оно будет, хорошо? — предложил парень, не сводя сияющих глаз с разомлевших от летнего зноя цветов. Тяжёлые капли воды дрожали на лепестках, и падали на стол, и терялись в глуби кровавых чаш, наполняя свежестью густой, тягучий и липкий, как мёд, аромат. В резко заложенные уши пробился гулкий стук сердца. Не забыл ли принять лекарства сегодня утром? — Это хорошая идея. Давай попробуем, — в протест своей фобии согласился Уильям. — Только придётся пожертвовать стеблями, ничего? Будет хорошо, если у тебя найдётся несколько шпилек или… что-то, чем можно закрепить их в волосах. Цветы живые, у каждого из них свой нрав, свои исключительные черты, своя душа и сердце. И натурщику можно подобрать его идеальный цветок, на него похожий. Правда, если, в отличие от цветка, у него нет ни души, ни сердца, тут уж художник бессилен. Шипы кололи пальцы, но Уильям, абсолютно абстрагируясь от боли, кропотливо вплетал подрезанные стебельки в густоту рыжих, жёстких от солнца и плохой водопроводной воды волос. Грубая, закалённая кожа парня только сильнее выделяла нежность лепестков. Цветы умирали в его волосах. Застывшее в зените июньское солнце беспощадно выжигало последнее дыхание жизни, душу, что вот-вот покинет бренную плоть. Какое знакомое ощущение. Девушка в морге… Сердце Уильяма разрывалось, исполненное дикого вдохновения, счастья, жадности до этих бесценных и долгожданных минут — всего, что способен испытать творец. Сколько красного цвета! Огонь преисподней, который сжигает, но не освещает. Чистая, избавленная от всего лишнего сила борьбы, ужаса, боли, похоти… И она, будто из-под сорванной печати апокалипсиса, вот-вот брызнет прямо в душу, которую художник уже распахнул в страстном желании слиться с собственным страхом, страданием и любовью. — Давай-ка передохнём немного, Уилл? — настороженным тоном предложил Грелль: состояние Уильяма ему не нравилось. — Подожди ещё минуту, подожди, подожди, сейчас… — бормотал художник, задыхаясь от возбуждения. В такие моменты он просто не мог остановиться. Грелль без разрешения спрыгнул с подоконника и закурил. — Можно хоть посмотреть, что там у тебя получается? — Нет. Пока не надо, Грелль. Правда, не надо, — запретил художник и рефлекторно выставил вперёд руку, видя, что парень идёт к мольберту и глаза его коварно поблёскивают. — Уилли… Ну пожалуйста. Одним глазком… — он умоляюще взглянул и захлопал пушистыми рыжими (поистине лисья шерсть) ресницами. — Грелль, перестань. Это тебе не игра. — А я пока и не играл… — тёплое дыхание задело ухо, стоило Уильяму на миг зажмуриться и потереть усталые под очками глаза. Грелль стоял, почти прижавшись к нему. И в руке, нацелив оголённое лезвие прямо Уильяму в сердце, держал нож, который трудно было не узнать. Это его нож! Он же положил его… Выронив кисть, в панике хлопнул себя по карману. С головы до ног окатила ледяная волна страха. Как?.. — Раздевайся, Уилли, — радостно, будто даже без угрозы приказал Грелль и оскалил зубы в улыбке. Не до конца сознавая, что происходит, художник заметил, как крепко и уверенно он держит нож — ради забавы так не держат. Попытка его обезоружить может стоить жизни. — Грелль, убери, пожалуйста, нож. Положи его на кровать, — стараясь говорить спокойно, попробовал его образумить. Однако подсознательно чувствовал, что любые просьбы сейчас бессмысленны. — Раздевайся. Ты же не хочешь, чтобы я разрезал твои дорогущие вещички? — Ладно. Сейчас я разденусь… — осторожно поглядывая в его глаза, Уильям приподнял руки, медленно опустил их и стал расстегивать рубашку. Пальцы предательски дрожали и не справлялись с тугими пуговицами. В голове роились сумбурные вопросы: что он собирается делать? что будет дальше? Разум отказывался принимать происходящее за объективную реальность. Сняв рубашку и брюки, Уильям привычно сложил их, чтобы не помять, и положил на кровать. Впервые, стоя сейчас, неприемлемо открытый, перед своим воплощённым идеалом, он ярко вообразил, как слабо и жалко его скелетоподобное тело. Тленные мощи — это всё, что осталось от королевского величия. Растерянность, гнев и обида разъедали всё внутри. Обхватив себя руками в никчёмной попытке защититься, Уильям исподлобья смотрел на него. «Что ты со мной делаешь?» — Встань на кровать спиной к стене, — хозяйским тоном велел Грелль. Не сводя с Уильяма глаз и продолжая держать нож наготове, медленно зашагал спиной в сторону шкафа. Художник повиновался. Боялся сделать резкое движение, даже скрипнуть пружинами кровати и спровоцировать его к агрессии. Сердце съёжилось, когда увидел в руках парня тонкую пеньковую верёвку. — Грелль, просто скажи мне, что ты задумал. Холодное лезвие слегка коснулось губ, принуждая замолчать. — Тише… Не надо ничего говорить. Ты выглядишь гораздо лучше, когда молчишь, Уилли, — прошептал Грелль и кончиком языка дразнительно облизнул тупую сторону лезвия. — Мне нужно принять таблетку. У меня кружится голова. Я не могу больше стоять. Грелль, пожалуйста… Перед глазами в неровный ритм пульса вспыхивали обжигающе яркие круги. Мучительно потянуло в сон. Чужие руки подхватили его, безвольно обмякающего, за плечи. — А тебе и не придётся чувствовать своё тело, мой дорогой, — отравительно сладостный голос. «Только не закрывать глаза. Только не закрывать. Пожалуйста, только бы вытерпеть», — отчаянно пытался он заговорить самообладание. Но жёсткие подушечки пальцев тронули, погладили сначала одно, затем второе веко, и холодная тьма беспрепятственно втекла в самую душу.       Уильям — не понимал, стоит он или лежит — слабо и как-то отдалённо, сквозь толщу беспамятства слышал шуршание верёвки и чувствовал, как проворные руки завязывают узел за узлом. Когда сквозь слипшиеся щели век просочился дневной свет, чувство проприоцепции начало возвращаться и Уильям понял, что руки его подняты, а ноги вроде бы ощущали под собой опору, но к малейшему произвольному движению не был способен ни один мускул. Тонкие руки, под кожей которых практически не осталось ни мышц, ни жировой ткани — от кистей почти до локтей — туго стягивала прочная материя. Особой боли это не причиняло, видимо, потому что верёвки охватывали большую площадь тела и не врезались в уязвимые точки, но держали они очень крепко. В воспоминании проплыл смутный образ комнаты, в которой, наверное, до сих пор находился, и Уильям предположил, что привязан он к тем самым торчащим из потолка балкам, на которых изначально заострил нехорошее внимание. Глаза наконец открылись. Вернее, их помогли открыть. Грелль с той же самой бережностью, с какой закрывал ему веки, коснулся их кончиками пальцев и поднял. Низ живота наполнило приятно жгучее чувство, которое — дьявольский абсурд! — вызвала собственная беспомощность и униженность. Грелль стоял перед ним на кровати, как был, голый. Их разделяло не больше десяти дюймов. — Очень эстетично выглядишь, Уилли. Уверен, сейчас ты вдохновил бы самого взыскательного художника, — глумливо протянул он. — Как ты считаешь? Мм? Что же его Величество изволят молчать? Слишком гордый для общения с челядью? Ах, ну конечно!.. Я совсем забыл. Ты ведь не можешь говорить. Правда? Ты вообще ничего не можешь… Совсем, совсем не можешь… Какая жалость. Остриё ножа обвело губы, опустилось ниже, медленно, смакуя каждый дюйм тела, и остановилось. Самое ранимое место мужчины сильнее сжалось от прикосновения к нему холодного металла. — Интересно, где я научился так красиво связывать туши? — вкрадчиво прошептал, почти касаясь губами его губ. — Долго работал на забое овец. Но люди это ведь овцы Божьи, не так ли? Уильям только теперь ясно ощутил, что от юноши пахнет морем. — Ты что же, не хочешь меня?.. — с обидой, которая показалась пронзительно-искренней, удивился Грелль. — Ты ведь говорил, что я твоя муза. Или для художника неприемлемо осквернять чувства к своей музе грязной похотью? Единственное, что оставалось Уильяму, — с отчаянием пойманного зверя смотреть в его глаза цвета морского винограда. И, не отдавая отчёта своему разуму, желаниям и, чёрт возьми, логике, сознавать: он прекрасен. Он самое прекрасное, что создала природа с первого дня сотворения мира. Он самое прекрасное, что Уильям создал сам… И он — единственное среди сущего, что имеет над ним власть. Слышал, как нож царапает по телу, словно проверяя на прочность тонкую, чистую, изъеденную рубцами кожу, абсолютно не защищённую от любой, даже самой малой инфекции. А Грелль… Он первообраз телесной и душевной нечистоты. И если он сейчас прикоснётся не ножом, а рукой… Боже, только не это, не надо! — Боишься? — спросил Грелль, с упоением проникая в глубины его страха. И иезуитски улыбнулся: — Не бойся, я обработал руки и нож твоим антисептиком, если ты считаешь, что это поможет. Предательская тяжесть и мучительное напряжение внизу живота. Уильям попробовал посмотреть вниз, но расслабленные мышцы глазных яблок почти не поддавались импульсам мозга. — О-о! Какая прелесть, Уилли, — возликовал парень. — Я и не думал, что ты такой распутный. Ты хочешь меня, ведь правда? Я возбуждаю тебя? Можешь не отвечать, и так всё понятно. Он соблазнительно погладил себя по плечу и бедру, обмял в ладони вздрогнувший, быстро начинающий крепнуть орган. Понимая, что Уильям не сможет опустить глаза, злонамеренно отступил на пару шагов. Теперь он был полностью в поле зрения своей жертвы. Бледная кожа возбуждённого органа, покрытая веснушками, как и всё его тело, порозовела, и через неё ярче обозначились вздувшиеся вены. Развитый, рельефный мускул — последняя деталь, довершившая до идеала красоту юношеского тела. — Тебе нравится, Уилли? Хочешь потрогать меня? У меня так давно этого не было… Так измучивает, ты же понимаешь? — просяще глядя в глаза, он ласкал себя. Одна рука звучно скользила по мокрому, истекающему смазкой члену, а вторая — приставила нож к горлу Уильяма. Как бы близко он ни подходил, целенаправленно не касался художника своим телом, только дразнил, заставлял бояться и удовлетворённо жмурился, чувствуя, как пульсирует яремная вена, прижатая лезвием ножа. Вожделение набухло, стянулось узлом в паху, и Уильям более не мог терпеть. Все силы разума, пока сохранного, он обратил в одну истовую молитву: «Помоги мне. Ради всего святого, помоги мне, о моё чудо!» Отдал бы душу за то, чтобы он прикоснулся своей рукой и разрешил бы от этой непосильной тяжести, которую Уильям носил в себе долгие годы. Пусть прикоснётся. Пусть заразит, отравит, подвергнет и плоть, и дух гниению и разложению, пусть даже убьёт, но только прикоснётся!.. — Смотри на меня. Ты будешь смотреть на меня. Ты настолько беспомощен, что не можешь даже закрыть глаза, — хрипло цедил Грелль сквозь зубы. К лицу его прилила кровь, звериное дыхание рывками вырывалось из груди, а глаза не видели ничего вокруг в мучении подступающей разрядки. Он кончил, болезненно сморщившись и всхлипнув. Белёсое семя брызнуло на кровать. Уильяму показалось, что оно слегка запачкало его живот, но нет. — Ухх!.. Медленно выдохнув, вытер член и с деланой брезгливостью посмотрел на ладонь. — Пойду-ка в душ. Не возражаешь, если я оставлю тебя тут ещё немного повисеть? Молчишь? Ну, как говорят, молчание — знак согласия. Бодро спрыгнул с кровати и побежал за занавеску, тихонько напевая: — Love, love me do You know I love you I’ll always be true… Yahoo! С приятным облегчением ощутив в мышцах силу, Уильям помимо воли дёрнулся и снова убедился, что привязан невероятно крепко — самостоятельно отсюда не выбраться. Эрекция слабела, но до сих пор отдавала ноющей болью в бедро и живот. Вот бы сейчас высвободить руку и… С озлоблением понял, что Грелль не собирается облегчать его страдания, кроме того, не позволит ему сделать это самому. — Ты там полегче дрыгайся! Сейчас я развяжу тебя, — выйдя из душа, крикнул парень через всю комнату. — Что это было, Грелль? — Уильям надеялся хоть сейчас получить вразумительный ответ. — Просто игра. Тебе не понравилось? — непринуждённо удивился тот. Его пальцы столь же ловко развязывали тугие, мудрёные узлы. — Что?.. — от недоумения Уильям поперхнулся слюной. — Это странная игра, Грелль. Освободив от верёвок, сильные руки парня аккуратно подхватили Уильяма под мышки и помогли сесть на кровать. Уильям сразу потянулся к сумке, чтобы достать крем: от верёвок может быть раздражение. — Когда батрачил в Австралии, я усвоил одну вещь. Чтобы избавиться от страха, нужно принять его — есть такая практика. Только так можно вылечиться. — Он примолк и неловко выговорил: — И… я думаю, ты тоже мог бы. Мы могли бы… попробовать вылечить тебя. Почему нет? Как странно и неоднозначно он произнёс это слово «мы». Уильяма несколько растрогала надежда в его голосе. Он ласково убрал с лица парня прядь мокрых волос, заправил за ухо. — Я уже почти смирился с тем, что меня никогда не вылечить. Знаешь, когда с детства тебя мучают, маниакально пытаясь постичь своим несовершенным человеческим разумом какую-то разгадку… — Они пытались… Но а ты сам разве не хотел её постичь? Разве не глупо, пройдя через столько испытаний на пути к разгадке, отступить в двух шагах от неё? — бережно тихим голосом спросил Грелль. Его ранее сказанные слова вдруг вспыхнули в памяти. — Ты сказал: «…избавиться от страха»… А чего ты боялся, Грелль? Парень с удовольствием затянулся сигаретой, пронзительно глядя Уильяму в глаза, облизнул приоткрытые губы и пустил клуб дыма. — Неволи. Художник дал ему в этот раз на десять фунтов больше. Хлопотливо припрятав деньги, Грелль напомнил: — Ты только не смей трогать себя до нашей встречи, понял? Уильям кинул на него мрачный, укоризненный взгляд. Уже не стал говорить, что сие действие у него не получится осуществить даже при большом желании.