Тигры и лотосы

Лэй двинулся вперед. Идти первым было и легче, и сложнее одновременно: легче от того, что ему не приходилось догонять, и тяжелее, потому что он затылком чувствовал взгляд. Тем не менее, впереди были горные склоны, которые он знал и любил с детства, а за спиной — его друг, поэтому вскоре он приободрился и зашагал увереннее. Но, уже через полчаса, не выдержав тишины, поинтересовался: — Как тебе удалось стать заклинателем? — Каждый раз, когда в моей голове возникали плохие мысли, я заставлял себя заниматься медитацией и самосовершенствованием души. — Оу, — Лэй сконфузился и замолк, едва не переспросив, о чем эдаком мог думать Ши Шуо. Судя по тому, насколько Шуо был силен, мысли возникали в его голове очень и очень часто. А раз даже воин Императора, другой оборотень, тот великан-медведь, испугался его силы, эти мысли были очень и очень плохими. Думалось всякое. Лэй упрямо шагал по едва заметной тропе, даже радуясь, что вместо того, чтобы прокручивать в уме раз за разом страшные воспоминания о гибели родных, он может занять себя попытками сообразить, о чем таком вредном размышлял Шуо, что ему приходилось наказывать себя медитацией. Наконец он сдался. Не оборачиваясь, заговорил: — Тебе вовсе не стоило истязать себя за дурные мысли. Твои братья по мечу спокойно веселились с девушками в таверне. — Ты считаешь, что я фантазировал о девушках? — Шуо хрипло рассмеялся. — А о чем?! — смущенно выпалил Лэй, благодаря всех Древних и Великих за то, что в этот момент друг не видел его розового, как гуава, лица. Получается, это он был таким испорченным, что сразу подумал о том самом? А Шуо ведь наверняка имел в виду что-то совсем безобидное и теперь будет считать его извращенцем… Лэй закрыл лицо руками, чувствуя, как щеки горят от стыда, и ускорил шаг. — Мне не было нужды воображать женщин. Воины Императора не бывают обделены вниманием, — равнодушно признался Шуо за его спиной, ничуть не улучшая ситуацию. — Есть грехи куда страшнее низменных желаний тела. Лэй покраснел еще больше. Конечно, Ши Шуо явно был опытен, он ведь так красив и могуч! Как Лэй мог сомневаться? Это он сам ни разу даже за руку не держался — в деревне было не так-то много девушек его возраста. Только противная Тан Мий, которая однажды нарочно разлила ему сладкую липкую карамель на плащ, да красавица Вэнь Ли, вышедшая замуж за парня из деревни у подножия гор. С час они шли молча, жадно вслушиваясь в шорохи леса и далекий гул долины внизу. Двигаться было легко: холодный разреженный воздух, к которому Лэй привык с детства, успокаивал легкие, хотя в носу еще стоял запах гари и дыма. Лэю казалось, что прямо за спиной у него — сгоревшие фанзы, укоризненно глядящие на него провалами окон. И вместе с ними вновь вспоминались бабушка и дедушка. — Разве у горных духов бывает семья? — спросил он в пустоту, смахивая из уголка глаза одинокую слезинку. Шуо шел так тихо, что подмывало обернуться и проверить, рядом ли он. Лэй вдруг с ужасом подумал, что Ши Шуо мог бросить его — перекинуться в тигра и ускользнуть вверх по склону — а он даже и не заметил бы этого. — Конечно, — негромко отозвался тот. Голос его еще был болезненно-хриплым. — Я рожден из плоти и крови, как и ты. — Но разве может лесной тигр родиться от человека? — Лэй удивленно вскинул брови. — Мой отец — якша, а мать — обычная женщина. Она умерла в родах, и боги смилостивились и послали её дитя, то есть мне, бессмертную душу тигра. — Получается, твоя душа принадлежала кому-то еще?! — Лэй вспыхнул. Какой стыд! Ши Шуо существовал тысячи лет, видел великих мастеров и небожителей, знал все об этом мире от сотворения… А теперь возился с ним, Лэем, неразумным человеком, как с маленьким! Как ничтожен был деревенский мальчишка Ян Лэй перед ним! Ши Шуо расхохотался, а потом зашелся сухим болезненным кашлем. Ответил: — Нет, моя душа принадлежит только мне. Это мое первое воплощение. Я молод, как и ты, и только начинаю знакомиться с этим миром. Лэй с облегчением выдохнул и устыдился своих эмоций. И хоть отныне не могло стать, как раньше, так Лэю было легче воспринимать Ши Шуо как равного, а не как многоликий мистический образ. И отчего-то приятно и волнительно оказалось осознавать, что Лэй стал первым, не считая воинов Императора, с кем Шуо подружился, когда его дух сошел на эту истерзанную сражениями, невзгодами и человеческими пороками землю. Может быть, через сотню жизней тигр все еще будет помнить его, маленького человека, с которым они шагали бок о бок по склонам Цяньлиньских гор. И помянет добрым словом. Стемнело рано: дни еще были коротки, а ночи — холодны и беззвездны. Небо затянуло, в лесу сделалось тревожно и шумно. То треснет ветка, то вскрикнет птица, то скатится с рокочущим грохотом камень, отдаваясь эхом по склонам. Лес становился гуще, обступил путников безжизненными черными стволами, сомкнулся вокруг них угрожающими силуэтами, будто построение воинов-исполинов в черной броне. Лэю приходилось опираться на руки, взбираясь по камням, чтобы не поскользнуться на тонких корочках льда и скользких антрацитово-черных обломках, будто нарочно брошенных на склоне разыгравшимся даосом, который крошил горы голыми руками. Путь был неясен, хоть Шуо и подсказывал дорогу. Подобие тропы давно исчезло из-под ног, и только изредка он замечал признаки присутствия коз или обломанные ветви в этих местах. Запыхавшийся, Лэй выдохнул облачко пара и спросил: — Твой отец еще жив? Тебе есть, куда идти? Сзади зашуршала полегшая трава, дрогнул камень под подошвой черного ханьфу воина. Тигр в обличие человека все еще был рядом, неутомимый и неотступный. — Я не знаю, — ответил Шуо, и в его голосе было больше холода, чем искренности. — Здесь слишком далеко, чтобы я мог чувствовать его ментально. Но я должен увидеть мой дом. Ян Лэй разделял это желание. Но если у Ши Шуо была надежда, у него — лишь образ сгоревшего сыхэюаня да воспоминание об укрытом детским покрывалом теле бабушки у посеревшего от пепла крыльца. Когда Лэй в очередной раз запнулся от усталости, Шуо нагнал его и подставил плечо, помогая удержаться на россыпи острых курумов. Начали болеть ожоги, пусть и слабые, но еще цветшие на его руках красными пятнами. От усталости ломило тело. Однако Ян Лэй стойко двинулся дальше, не проронив и слова — он был обузой, и от осознания этого факта на душе становилось тоскливо. Он обременял своего друга и обрекал их на верную смерть. Однако Ши Шуо не спешил его укорять. Безмолвно он скользнул вперед: сделал шаг еще человеком, а опустился на лапы хищником. Впервые Лэй смог подробно рассмотреть лоснящиеся оранжевые бока, пересеченные черными рваными полосами, огромную усатую морду и светившиеся в темноте желтые глаза. Тигр был больше тех, шкуры которых Лэй видел на ярмарке в городе, когда спускался в долину. Достаточно большим для того, чтобы юноша смог оседлать его спину, когда зверь припал на передние лапы и нетерпеливо рыкнул, предлагая ему помощь. Торопливо, расходуя последние силы Лэй примотал мешок с вещами к холке тигра, а сам, крепче стиснув ногами его бока, усталый и измученный, лег, уткнувшись лицом в холщовую ткань. И почти мгновенно уснул, убаюканный мерным легким ходом огромных лап хищника и музыкой леса. Проснулся Ян Лэй от холода и запаха дыма. Жженая горечь поленьев в носу испугала его. Он едва не вскрикнул, вскинулся, чувствуя под ладонями что-то болезненно-острое, будто шипы. Перед глазами были мрак и камень: он попытался встать, но ударился головой и вот тогда ойкнул непозволительно громко для того, кто прятался в лесу от карающей руки Императора Сианя. Потом кое-как развернулся и наконец обнаружил причину своего беспокойства. Глаза резанул свет; Лэй прищурился, разглядывая горный склон за пределами крохотного грота в скале. У входа струился дымок маленького костра, спрятанного в неглубокой наспех вырытой ямке, Ши Шуо сидел чуть чуть поодаль, устроившись в позе лотоса на округлом гладком валуне. Снег стаял, и все вокруг казалось вязким, темным и неприветливо-сырым. А под руками у Лэя был лишь безобидный еловый лапник, спасавший его от холода камня. Ши Шуо, явно потревоженный его возней, плавно поднялся и шагнул к пещере. Лэй вдруг вспомнил, что за все эти мгновения не сделал и вдоха: такой ужас вселил в него запах дыма, мысленно вернув внутрь горящего сыхэюаня, где погибали его родные. Он раскрыл рот, будто вытащенный из воды карп, но воздух застрял в глотке где-то на подступе к легким, душа и не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Его охватил ужас; в отчаянии Лэй протянул руку к Шуо, и тот, пригнувшись, легко скользнул в пещеру, опускаясь на колени рядом с ним. — Дыши, дыши, — воин несильно встряхнул его и сжал в своих крепких руках. — Страх путает твое сознание… Шуо глубоко вдохнул, и Лэй вдруг смог тоже; легкие раскрылись, с глаз спала пелена. Он хрипло закашлял, в нос снова ударил тяжелый запах дыма, но это больше не ужасало. Когда Шуо был рядом и так крепко держал его, все было хорошо. — Я… мне привиделся пожар в деревне, когда я почуял костер, — сбивчиво оправдался Лэй, отдышавшись. — В тебе говорит утрата, — мягко проговорил воин. Затем ловко выбрался из пещеры и предложил ему руку, чтобы помочь. — Это пройдет. Опершись на него, Лэй вынырнул из-под душного каменного свода в неясное зимнее утро. Без теплых ладоней Шуо на плечах сделалось совсем зябко; рассветное солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу облаков. Пришлось запахнуть кафтан и спрятать лицо в высоком воротнике. Лэй огляделся. У едва теплившегося костерка примостились потрепанная бамбуковая тарелка с кусками поджаренного мяса и тыква-горлянка с водой. Рядом — несколько оранжевых плодов хурмы. Теперь этот фрукт напоминал ему о шкуре тигра и его мистических желтых глазах, но никаких зверей рядом не было. Только деревенский юноша, беглый воин армии Императора и тишина горных склонов, тонувших в сыром тумане, вязком и плотном, как жидкое рисовое тесто. — Я был у перевала, пока ты спал. Там воняет магией и походными кострами, — Ши Шуо дернул плечом. — Мы обойдем южнее, но тебе будет тяжело. Поешь. — Что это? — спросил он, подобрав полы кафтана и опустившись на корточки у костра. — Косуля, — Шуо уселся напротив, на тот же валун, легко скрестив ноги в позе лотоса. Лэй в очередной раз подивился тому, как плавно, непринужденно и бесшумно двигался якша, будто его человеческое тело не весило под два даня* вместе с тяжелыми одеждами и броней. Поистине, это было искусство, доступное лишь великим мастерам. — Ты не станешь есть? Шуо отрицательно качнул головой, погружаясь в холодное, медитативное спокойствие. Под густыми ресницами его человеческие глаза казались черными, совсем не похожими на тигриные. Но даже так он выглядел, как хищник, замерший в ожидании добычи. — Тебе не нравится жареное мясо? — поинтересовался Лэй, пробуя кусочек. — Тигр предпочитает сырое, — коротко ответил Шуо. Взглядом и мыслями он был далеко. — Но мне не чужды человеческие вкусы. Я люблю пряности, специи, выпечку, лапшу и рисовое вино. Лэй постарался жевать быстрее. Шуо выбрал для него лучшие куски, но аппетит не пришел, хотя желудок давно пустовал. Однако он обязан был поесть, чтобы не свалиться в голодном обмороке на камнях, тем самым обременяя друга. Они двинулись в путь, едва над затянутой пеленой долиной засияли первые слабые лучи солнца. Шуо бросил в огонь остатки мяса, прося духов смешать дым с туманом и скрыть их присутствие; Лэй с благоговением следил за тем, как он водил руками над угасающим костерком, а потом действительно различил в сероватой струйке образы. Дым прибило к земле и он потек вниз со склона мутной пеленой, сливаясь с белесой мглой тумана. После Шуо затоптал костер и разбросал лапник, на котором они спали, а потом нагнал Лэя: тот вышел первым, потому что не сумел бы сравняться по скорости с якшей. Чем выше они взбирались, тем реже становился лес. Руки покрылись царапинами, истрепался подол кафтана; Лэй не нес вещей, но чувствовал, будто на каждом плече у него сидит по ракшасу весом в дань каждый. Уже в темноте, когда россыпь звезд скрылась за тучами и все вокруг превратилось в непроглядное черное марево, они снова сделали привал. Напившись ледяной сладковатой воды из горного ручья и наевшись холодного жареного мяса, Лэй уснул, едва его голова коснулась бока тигра. Сквозь дрему он почувствовал, как зверь свернулся вокруг него кольцом, пряча он холодного буйного ветра — от его шкуры успокаивающе пахло травами, лесом и, едва-едва, храмовыми благовониями. Тот самый сон пришел к нему внезапно, словно Ян Лэй шагнул с потемневшего безжизненного склона обратно в лето. Перед бамбуковым плотом расступилась осока, его окутало влажным ветром и оглушило кваканьем лягушек, стрекотом насекомых и вскриками птиц. Впереди были джунгли, густые, жаркие и опасные; за кормой плота, на котором он стоял — коричневые воды извилистой речушки, в корзине — россыпь ярко-розовых лотосов с жирными зеленоватыми стеблями. Лэй машинально оттолкнулся шестом от вязкого глинистого дна, и корма плота толкнулась в шелестящее облако острой осоки. По берегу пронесся шорох; испуганно вскрикнув, вверх взмыла яркая птица, лакомившаяся подгнившими плодами унаби под одним из деревьев. Лэй охнул от неожиданности и тут же прикусил губу, обнаружив глубоко внутри себя воспоминание. Он уже плыл по этой реке, рвал лотосы, причем, не один раз, а множество; и такое же множество раз из расступившейся осоки появлялся огромный усатый тигр. Как он не помнил раньше? Лэй глубоко поразился этим открытием, но теперь был готов, когда из травы показалась раззявленная клыкастая пасть. Тигр сощурил круглые желтые глаза и гулко утробно рыкнул, однако Лэй даже не дрогнул, хотя сердце в груди панически зашлось от страха. Он знал этого тигра, а тигр знал его, и вся эта сцена, яркая, будто вышитая искусным мастером лоскутами на шёлке, снилась ему — а значит, зверь не мог причинить вреда. Тигр, кажется, тоже понял это, почуяв перемену в его сознании; Лэй ощутил, как сон рассыпается, словно яркие резные фишки пасьянса маджог, которые усталый старик, закончив, ссыпает в расписную шкатулку. Он крепко уцепился за бамбуковый шест, как за ниточку, связывавшую его с чудесным сновидением — напрасно. Лэй распахнул глаза, часто дыша и удивленно оглядываясь. Он спал, свернувшись клубком и устроив голову на мешке с вещами, укрытый чужим плащом. От тяжелой черной ткани пахло тигром — вернее, так пах и сам Шуо, Лэй чувствовал этот тонкий травянисто-пряный аромат, когда засыпал на его плече в храме многорукого мастера Донга. Тело ломило, кожу странным образом покалывало. Однако он вдруг осознал природу этого ощущения: воздух вокруг был напряжен и будто вибрировал, пронизанный ментальной силой. Ши Шуо сидел поодаль, на камне, сложив ноги крестом и устроив расслабленные кисти рук на коленях. Воин погрузился в глубокую медитацию: его глаза были закрыты, неяркий утренний свет делал загорелое лицо сероватым, тень от глубоко надвинутого капюшона очерчивала высокие скулы, грубую, мужественную линию челюсти и ровный прямой нос. Вокруг якши в воздухе парили мелкие камешки, веточки и жухлые листья, поднятые в воздух дикой, необузданной силой, струившейся из него. Лэй замер, широко распахнув глаза и разомкнув пересохшие губы. Он был глубоко поражен этой сценой, настолько, словно сами небожители спустились к нему на склоны Цяньлиньских гор. В медитирующем якше, принявшем образ воина, не было ничего человеческого, и между тем человеческим было все — перед ним, исполненный духовной силы, был его друг, Ши Шуо, вынесший его из горящего сыхэюаня на руках. Камни и ветки рухнули обратно на землю. Ши Шуо вздрогнул и открыл глаза, вновь превращаясь в себя обычного, в мрачного воина, которого Лэй не спутал бы ни с кем. — Прости, я, должно быть, испугал тебя, — мягко сказал он и поднялся, разминая затекшие ноги. — Вовсе нет, — Лэй мотнул головой, еще потрясенный и восхищенный. — Твоя сила… велика. — Недостаточно велика, — отрезал и, будто ни в чем ни бывало, принялся раскладывать перед ним припасы: подсохший кукурузный хлеб, мятую медовую хурму, остатки твердого сыра. — Учитель крутил мной, как ребенком. Ты и сам это видел. Лэй помнил, как старый монах пригвоздил Шуо к месту и заставил говорить. Насколько могуществен был человек, который сумел подчинить заклинателя-якшу? Лэй испытал благоговение перед учителем. А ведь он и не знал, не чувствовал в тщедушном теле старика этой силы — как не ощущал ничего подобного от Шуо. Насколько слеп он был… — А я смог бы так же? — тихо спросил Лэй, принимаясь за чёрствый ломоть хлеба. Ши Шуо рассмеялся, однако смех его не был добрым. Лэй впервые видел его таким, и эта вновь открывшаяся сторона пугала. Перед ним был не просто его друг, а мистическая сущность сродни ракшасу, темная и неподвластная его примитивному человеческому сознанию. — Конечно, нет, — отсмеявшись, ответил Шуо. — Ты слаб. Твоих ментальных сил не хватит даже на то, чтобы поднять упавший лепесток. Лэй потупился, глубоко задетый и раненный этими словами. Раньше Шуо всегда был мягок с ним, почему же сейчас насмехался так открыто? Что-то переменилось между ними, но он не понимал, что именно. Может быть, дело было в том, что Ян Лэй стал обузой? — Нам предназначены разные пути, — добавил Шуо. Его темные глаза теперь глядели равнодушно, как мог глядеть тигр на червя. — Ты способен лечить травами и отварами, это тоже искусство. Нет нужды беспокоиться о том, что тебе неподвластно. И если это была попытка успокоить, то неудачная. Лэй смолчал, закрылся и отвернулся, уходя глубоко в себя. Раньше он смотрел на Ши Шуо как на образец, пример первоклассного воина и мудрого, понимающего друга. Сегодня же якша провел между ними незримую черту. Он был могущественным и неукротимым духом Цяньлиньских склонов, а Ян Лэй — неразумным деревенским мальчишкой. Что же, ему предстояло привыкнуть к этой разнице.