Кого не видят глаза

      Буквы перед глазами расплывались. Ибрагим зажмурился, а после потёр веки. Как-то он не заметил, что начал проваливаться в бездну всевозможных мыслей, отвлёкшись от чтения любимой книги. Тряхнув головой, мужчина взял со столика рядом стакан и сделал долгий глоток вина, что обожгло приятно горло. Медленно провёл языком по губам, слизывая остатки, и уткнулся в книгу вновь, желая перечитать абзац, на котором ушёл в себя. Вот только неожиданно чья-то прохладная ладонь легла ему на плечо, и Ибрагим ощутил, как кто-то уселся рядом. Паргалы резко повернул голову, тут же обомлев, встретившись взглядом с голубыми глазами, которые узнавал из тысячи. Совсем близко сидела Хюррем, с привычной хитрой ухмылкой. — Что ты здесь делаешь?  — задал вопрос визирь, на всякий случай похлопав глазами.       Хасеки поджала губы, как-то странно хмыкнув, а потом, вернув былую улыбку, ласково ответила: — Наверно, книга настолько интересна, что ты забыл, что я нахожусь здесь достаточно давно.       Её тонкие пальчики стали медленно поглаживать его плечо, и Ибрагим вздрогнул, ничего не понимая. Неужели он мог запамятовать, что она в одном пространстве с ним? Но зачем? — Мне скучно,  — прошептала рыжеволосая ему на ухо и мягко отобрала книгу, и от её действий внутри грека стало горячо, что казалось, будто он начал плавиться.       Ибрагим снова повернулся к ней, и кончики их носов соприкоснулись, а дыхания сплелись, отчего закружилась голова и стало как-то всё равно, откуда и почему Хюррем здесь. Её  глаза блестели, и в них он видел отражение своего потемневшего взгляда. Чувствовал этот будоражащий аромат миндаля вперемешку с вином. В голове начали мелькать давние воспоминания и вдруг нестерпимо захотелось ощутить её губы на своих. И, будто бы прочитав его мысли, славянка подарила тёплый поцелуй, который окончательно сорвал все запреты.       Ибрагим резко притянул Хюррем к себе за талию и усадил на колени, отвечая страстно, неистово, до дрожи. Её пальцы путались в его волосах, отчего внутри мужчины разгорался самый настоящий пожар. Мысли давно отступили на задний план, и осталось лишь желание не отпускать женщину и обладать, тем более, что она хотела этого сама. Паргалы чувствовал, как нервно вздымается её грудь, как гулко бьётся сердце. Он хотел её до сумасшествия прямо здесь и сейчас, невзирая на то, что будет после. И визирь понимал: остановиться он не сможет.       Ибрагим стал целовать её дико и властно, попутно, без церемоний, расправляясь с застёжками на платье. Хюррем томно выдохнула ему в губы, почувствовав горячие ладони на своей коже. Его руки потянулись вниз, поглаживая шею, обводили выпирающие косточки ключиц, сжали пышную грудь. По телу Хасеки прошла легкая дрожь, оставив после себя мурашки. Паргалы усмехнулся, отрываясь от припухших губ, и поцелуями стал спускаться ниже, остановившись долгим засосом на одной из грудей, а после вернулся и прошептал прямо в губы: — Нравится? — Д-да,  — едва слышно ответила Хюррем.       Её глаза лихорадочно блестели, и визирю это чертовски нравилось. Нежно, одними губами он обхватил один сосок, пуская в ход язык, а пальцы медленно скользнули ко внутренней стороне бедра, из-за чего рыжеволосая застонала, пытаясь инстинктивно свести ноги вместе и впилась пальцами в плечи мужчины. А затем, дрожа от ласк, славянка принялась его раздевать.       Ибрагим жадно наблюдал за каждой переменой на лице госпожи. С наслаждением чувствовал, как пальцы становятся влажными, как она двигается ему навстречу и стонет. Внизу живота Хюррем, будто полыхал огненный шар, а возбуждение волнами разливалось по телу и скручивало сумасшедшее вожделение. — Я хочу тебя,  — на выдохе прошептала Хасеки, выгибаясь ближе к горячему телу.       И визирь сорвался. Вошёл резко и стал сразу двигаться, а рыжеволосая подхватила его бешеный темп. Мужчина сжимал её бёдра до синяков, целовал, оставляя засосы, ловил каждый стон. Это было пошло, развратно, неправильно, но и самое лучшее, что случалось за всю жизнь. — Ты прекрасна, — с придыханием сказал Ибрагим, став поглаживать красные щёки женщины, однако внезапно она начала отдаляться и гаснуть. Сам Паргалы словно провалился в темноту...       Ибрагим широко распахнул глаза и пару минут ничего не осознавал. Голова гудела, а сердце бешено стучало в груди. Мужчина нахмурился, взглянув на вторую половину кровати, где царила пустота и ощутил разочарование, что на самом деле не было никакой Хюррем и охватившего их сладострастия. Сон как рукой сняло, а вот желание переспать с рыжеволосой дьяволицей прочно укоренилось в нём. Смутившись с самого себя, Ибрагим протёр лицо ладонями, отгоняя наваждение и поднялся. Во рту неприятно пересохло, поэтому грек быстро нашёл кувшин с водой. Кажется, не стоило накануне вечером соглашаться на уговоры Матракчи сходить в кабак. Чувствовал Паргалы себя не очень, а особенно тошно было после сна. И почему она ему приснилась? Видимо, потому что до того, как покинуть Топкапы, он наблюдал за ней на балконе. Вот и вбилась в голову.       Паргалы встал на ноги и вытянулся во весь рост, а после с тяжёлым вздохом расслабился, желая остаться в покоях и больше не решать проблемы, потому что этот замкнутый круг начинал сводить с ума. Не было ни минуты, чтобы визирь не думал об этих злосчастных убийствах и как найти виновника. Вчера, обсуждая с Матракчи все собранные данные, они сошлись на том, что смерти Хатидже и Гюльфем точно связаны, ведь вторая была всегда рядом с госпожой. Только кому так могла насолить сестра Султана? Против воли подозрения шли на Хюррем, однако Ибрагим их сразу отметал. Значит нужно копать в прошлое Хатидже. Сам он знал об этом поверхностно, хоть и являлся ей мужем, прожив вместе несколько лет. Правда эти года не были пропитаны откровениями.       Только, кто бы смог поведать ему о жизни госпожи? Гюльфем нет, а она наверняка знала все тайны; Махидевран точно не была настолько осведомлена, ведь с Хатидже они не были особо близки, их связывала лишь Хюррем. И вчера визирь даже подумывал как-то поспособствовать отъезду черкешенки в Манису от греха подальше...       Сулеймана Ибрагим тоже отмёл, как и остальных сестёр. И вот снова тупик. Паргалы нервно потёр виски, принявшись одеваться и как раз в голову стрельнула идея: отправиться в их с Хатидже дворец и порыться в её вещах, чего он, конечно, раньше не делал. Как хорошо, что мужчина, так и не отдал приказ избавиться от них. Конечно, на что-то весомое грек не надеялся, но проверить стоило.       Быстро умывшись, Ибрагим не стал тратить время на завтрак и вышел в коридор, вот только замер, взглянув в сторону султанских покоев. Мужчина про себя подумал, что как-то зачастил оставаться в Топкапы, будто бы его что-то сюда тянуло и надо бы чаще появляться дома, а то дети, наверно, скоро забудут как он выглядит.       Паргалы пообещал себе, что сегодня точно здесь не останется, однако что-то всё равно мешало сдвинуться с места. Он внимательно взглянул на стражу у покоев, припоминая странного парня. Сегодня была не его смена, но закралось какое-то странное предчувствие. Грек тряхнул головой и повёл плечами, решив, что это просто нервы и наконец-то зашагал прочь.

***

— Матушка, — Михримах села на край кровати и протянула руки к Хюррем, после чего женщина прижала её к своей груди. Глухо девушка спросила:  — Как вы себя чувствуете?       Благодаря мазям боль отпускала быстрее, но Хасеки по-прежнему нужно было больше находиться в постели, что было для неё мукой. Поэтому времени госпожа не теряла и продолжала заниматься делами, пусть и не в полную меру. А когда дети навещали её, то придавали этим силы. Видеть с утра любимую дочь рыжеволосой было в радость. — Всё хорошо. Скоро я вылечусь полностью. Не о чем беспокоиться, — отозвалась Хюррем и мягко отстранилась, внимательно взглянув на дочь. Сначала славянка пыталась понять: выздоровела ли сама Михримах? Бледности не наблюдалось, и глаза блестели, вот только Хасеки уловила в них что-то ещё. Были явные изменения, однако женщина не смогла понять их суть, немного смутившись. — Как ты, дорогая? — Прекрасно. Вот хочу пойти в сад прогуляться наконец-то. Пока не спадала лихорадка, мне казалось, что прошла вечность. Жаль вы не можете пойти со мной.       Хюррем растрогало то, как привычно Михримах слегка надулась. Воспоминания тут же унесли в прошлое, когда, будучи маленькой, дочь повторяла подобное выражение лица из-за чего-то расстраиваясь. На душе стало как-то тепло, однако, как по щелчку пальцев, в голову предупреждением вклинилась мысль: с недавних пор повсюду опасность. От этого Хасеки неосознанно поёжилась, а Михримах уловила перемену в настроении матери. — Мама, что такое?       Девушка была не глупа и прекрасно видела, что вокруг что-то творится, но никто не вдавался в подробности, увиливая от темы. Особенно её беспокоил отец. Когда Сулейман навещал её, то был немногословен и вид так и кричал о глубокой скорби. Было ясно, что мужчина не мог смириться с потерей близких, и у любящей дочери сжималось сердце, от того, что она не могла ему ничем помочь. Это терзало душу по ночам. — Ничего. Будь, пожалуйста, осторожней. Не ходи одна, — предостерегла Хюррем, а сама отвела глаза в сторону, чтобы Михримах не уцепилась за что-то ещё.       Девушка взяла ладонь матери в свою и слегка, обадривающе сжала, решив, что без ответов не уйдёт. Хватит секретов. Над их головами явно нависала опасность, раз каждый твердил беречь себя. Но самый огромный риск, когда не знаешь, чего остерегаться. — Расскажите уже, что происходит на самом деле. Кого все так боятся?       Хасеки всё-таки взглянула прямо на дочь и так прошло около минуты, перед тем как рыжеволосая тяжело вздохнула и заговорила: — Никто не хотел сеять панику, думая, что с делом разобраться быстро, однако всё заходит слишком далеко, — Хюррем придвинулась ближе и сжала плечи Михримах, а та заметно напряглась, готовясь к плохим новостям. — Хатидже, Гюльфем, рабыню из гарема – их всех убили. И убийца слишком осторожен, изворотлив. Поэтому я увеличила количество слуг у тебя, Мехмеда и Селима, а так же наказала закрывать покои на ночь и не оставаться в одиночестве. Особенно, не покидать комнаты с наступлением темноты.       Первое, что почувствовала Михримах – неверие, затем осознание, шок и горькое принятие. Дрожь морозцем пробежала по коже, и девушка вспомнила, как однажды ночью сбежала с Ташлыджалы. А если бы что-то случилось? Думать в этом направлении не хотелось. — Какой кошмар... Обещаю, матушка, я буду предельно осторожна.       Рыжеволосая с натяжкой улыбнулась и провела ладонью по волосам дочери, почувствовав, как на душе стало чуть легче. — Не сомневаюсь. Только прошу тебя, Селиму пока ничего не рассказывай, а с Мехмедом я поговорю сама. Кстати, где они? — Селим уже на занятиях, а вот Мехмед, кажется, куда-то собирался с Мустафой.       Хюррем напряглась, поджав губы, с намерением выяснить, что и где шехзаде собрались делать, но только после ухода дочери. Каждый раз, когда Мехмед оказывался с братом в не поля её зрения, то внутри сколачивалась паника. В братскую любовь Мустафы славянка не верила, и в голове роем кружились тревожные мысли, а всё после того, как несколько лет назад наследник посмел зло над ней пошутить, втянув её первенца.       Михримах не заметила, как тоже унеслась в омут мыслей, которые вертелись вокруг Мустафы и его соратника. О каждом девушка думала каждый день, прислушиваясь к своим ощущениям. И к счастью осознала, что, наверно, чувства, родившиеся к поэту, самые настоящие и правильные. Как-то незаметно он взбудоражил её сердце, поселился в душе, наполнил трепетными воспоминаниями. Юная госпожа взглянула на мать и спросила у самой себя: а позволила бы та быть им вместе? На этом Михримах встрепенулась и часто заморгала, рассеивая морок. Лучше поразмышлять подальше от проницательной Хасеки. — Матушка, я, наверно, пойду. Даю слово, Селиму ничего не скажу. Только... тоже не держите его в неведении слишком долго.       Ещё не до конца вернувшись в реальность, Хюррем по инерции кивнула, а Михримах отправилась к выходу.

***

      Ибрагим в сомнениях переступил порог дворца и ощутил, как всё нутро противится двигаться дальше. Когда-то здесь царила жизнь, но отнюдь не прекрасная. Сейчас тишина окутывала каждый уголок, как и пыль, копившаяся каждый день. Некоторых слуг визирь взял с собой в поместье, а остальных отправил в Старый дворец.       Медленно Паргалы побрёл по лестнице наверх, попутно вспоминая каждый прожитый здесь момент. Он не знал, сколько раз жалел, что однажды выбрал не тот путь, ведомый жаждой быть не как все, на вершине, сильнее, властнее. Кому и что он доказал? Как-то он услышал, что, если человек уже составил о тебе мнение, то будь ты хоть самим Султаном, он его не изменит. Тогда грек долго размышлял об этом, спрашивая мысли Матракчи на этот счёт. И как будто некая пелена начала спадать с глаз. Для остальных он не менялся, однако в погоне за этим упустил нечто важное...       Ибрагим замер, когда оказался посреди покоев и стал озираться по сторонам, смутно помня, как дошёл. Всё конечно же оставалось на своих местах, кроме зеркала, при упоминании которого порой пробирала дрожь. Встрепенувшись, визирь первым делом подошёл к шкафу, где обычно Хатидже хранила всякие мелкие вещи. Когда Паргалы открыл его, то почувствовал еле выделяющийся аромат жасмина. Это навеяло какую-то тоску, однако Ибрагим быстро собрался и принялся осматривать шкатулку за шкатулкой. В каждой находились самые разные украшения, на некоторых он останавливал взгляд, узнавая свои подарки, а после отмахивался и двигался дальше. И, отворив последнюю шкатулку, которая находилась в самом далёком углу, увидел свёрнутые листы бумаги, явно повреждённые временем. С предвкушением Ибрагим принялся рассматривать каждый и при этом хмурился, ничего не понимая. На листах были изображены рисунки, даже скорее детские каракули. Сначала Паргалы подумал, что художества принадлежат Осману и Хуриджихан, однако Хатидже всегда делись с ним каждым маленьким успехом детей, да и видно, что изображениям больше лет, чем близнецам. Может это творчество самой госпожи? Просто сохранила на память. Тогда визирь зачем-то попытался понять, что было нарисовано. Крутил, вертел и осознал: изображён человек, держащийся за голову, а над ним нечто тёмное, возможно туман. Для достоверности Ибрагим решил взять шкатулку с собой и показать Матракчи, который точно разбирался в подобном лучше, чем визирь. Больше грек ничего не нашёл и с радостью покинул дворец.

***

      Когда наступил вечер, от нечего делать, Хюррем решила по новому кругу просмотреть все важные бумаги, которые хранила у себя. Открыв ящик в столе, женщина достала стопку и вдруг замерла, увидев под ними незнакомую тетрадь. Хасеки взяла её в руки, внимательно осмотрела и вдруг вспомнила:       По привычному маршруту Хасеки пошла вдоль полок, с желанием взять что-то почитать. Смотрела внимательно и неожиданно взгляд зацепился за книгу, что выбивалась из ряда.          Хюррем вытащила ее наружу и заметно удивились, так как то оказалось не книгой, а обычной тетрадью. И после женщина нахмурилась, потому что раньше ей это не попадалось.       По внешнему состоянию находка была достаточно стара и это подтвердили пожелтевшие от времени страницы, их хрупкий вид и выцветший местами текст. Хасеки стало крайне любопытно, что же там написано, и она готова была вчитаться, вот только помешал незваный гость...       Рыжеволосая совсем запамятовала, как забрала эту тетрадь с собой и спрятала в ящике под замком. И раз уж выдался такой подходящий момент, то славянка решила наконец-то её прочитать. Открыв первую страницу, женщина увидела на пожелтевшем листе красивые, аккуратно выведенные буквы:

Я - Айше Хафса Султан...

      Уже после этой строчки Хюррем заметно удивилась не только тому, что к ней в руки, кажется, попал дневник Валиде, а так же, что он почему-то хранился в библиотеке. Рыжеволосая помнила мать Султана отчётливо, особенно раны на душе, ею оставленные, которые часто давали о себе знать. Славянка до сих пор не могла простить смерть Баязида... И неосознанно сжала челюсти, как наяву видя пожар. Но внезапно в покои постучали, выбив госпожу из забвения. Спешно Хюррем положила тетрадь на место, прикрыв бумагами и закрыла ящик на ключ. Только после разрешила войти. — Госпожааа! — в покои вбежал беспокойный Сюмбюль с отражением страха в глазах. Хасеки поняла, что, кажется, на повестке новый труп...

***

      Он лежал в луже собственной крови ещё такой молодой. На запястьях тянулись кровавые полосы, а в разжатой ладони лежал кинжал. В небольшой комнатушке царил кавардак, среди которого рыскали слуги в поисках улик. Чувствуя, как сердце будто билось где-то посреди горла, Ибрагим старался сохранять бесстрастный вид. Вернувшись по делам в Топкапы, он не думал, что вскоре узнает о смерти бедного стражника, о котором думал ещё утром. На миг визирь почувствовал себя виновным, ведь не придал веского значения состоянию парня. — Паша, на столе лежало это, — прислужник протянул Ибрагиму лист бумаги, и визирь сразу прочитал:

Я больше не могу... Я виноват... Виноват! Рано или поздно узнают, убьют. Я хочу сам!

      Паргалы заметил круглые, засохшие следы на бумаге, словно от слёз. — Кха! Кха!       Грек резко повернулся в ту сторону, откуда донёсся кашель и увидел, как слуга, закрывая рот ладонью, выбегает из покоев. Переглянувшись с Бали Беем, что находился на другой стороне, оба подошли к сундуку, который осматривал сбежавший. И мужчины скривились, ощутив шлейф неприятного запаха. На раскрытой красной ткани лежало нечто чёрное. Пересилив себя, Малкочоглу наклонился ближе, чтобы рассмотреть, а после медленно развернулся к Ибрагиму, резко побледневший. — Кажется, это сердце...