Кого не видят глаза

      Так пусто внутри, когда самый родной человек вдалеке. Он шёл в одиночестве по безлюдному коридору и находился глубоко в своих мыслях. Минутами ранее он  с тоской в очередной раз осматривал знакомые предметы, вдыхал аромат, лежал на шёлке и молился оказаться рядом, но отчаяние поглощало лишь сильнее, поэтому он покинул то место.       И вот перед ним вдруг возникла фигура. Он с трудом узнал в ней прежнюю, грациозную женщину. Боль потери поглотила её, не оставив былой свежести и будто прибавила годы. Отныне она была лишь тенью... Никем. Бродила по ночам, тая внутри жажду отмщения. И как не вовремя ей попался он... Когда жажда стала лишь острее и чесались руки. — Она поплатится... Я знаю, это всё она... — как в бреду шептала женщина, а он пятился назад с пониманием, что здравого рассудка в ней не осталось. — Вам плохо?... — он попытался совладать со страхом. Встряхнулся и выпрямился. Не трус ведь. — Сейчас мне станет хорошо, — она плотоядно оскалилась, и он даже не понял, как ледяные ладони сомкнулись на его шее. Женщина напала резко, не оставив шанса крикнуть или сбежать.       Он задыхался от цепкой хватки. С ужасом смотрел прямо в безумные глаза. Чувствовал тяжёлое дыхание на лице. Пытался хоть как-то высвободиться, но в гневе человек становится сильнее... Она будто окаменела. Ни сдвинуть, ни достучаться. — Ты умрёшь... Так же как и он умирал... Она поймёт... — шептала она, с дьявольским удовольствием наблюдая, как он терял жизнь от её рук.       И вот глаза закрылись, он обмяк, а она продолжала сжимать шею, будто не насытилась. Ох, какой же сладкой казалась ей месть! После ей не жить, но она уже мертва. Просто напоследок хотелось принести те же чувства: боль, страдания, гнев, бессилие.       Кто-то резко схватил её за волосы и голову пронзила режущая боль. Затем снова и снова, пока не охватила тьма. С чьей-то подачи, смачно ударялась об стену, пока не появились разводы крови и не утекла жизнь...

***

      Интересно, ангелы взаправду существуют? И им, наверно, хорошо там... за теми тучами. А может её сынок стал одним из лучиков солнца? Как же она сейчас хотела увидеть светило... Но небо до сих пор было укрыто серым полотном, и по лицу стекали капли дождя, смешиваясь со слезами. Она не чувствовала холода. Уже было всё равно.       Слова Михримах эхом разносились в голове, оставляя всё новые раны на сердце. Хотя, казалось бы, оно уже растерзано на клочки. Осталось ли там что-то от него?       В голове вспышками мелькали отдельные фрагменты: как подкосились ноги, а сердце замерло и, показалось, могло больше не забиться, но лишь набрало темп, билось остервенело в груди, желая вырваться... к сыну... Потом её окутала мутная пелена. Хасеки лишь помнила, как внезапно оказалась у лазарета, ворвалась туда и громко-громко кричала над бездыханным телом под простынёй. Казалось, её в тот момент слышало само небо, но как жаль, что не могло помочь.       Потом её обнимали. Крепко. С теплотой. Мехмед и Михримах задыхались слезами вместе с ней, а после какой-то провал и вот она в одиночестве лежала на земле под дождём.       О, как же больно... Хотелось выть, рвать на себе волосы, кричать во всё горло до срыва голоса.       Почему? За что?       Где-то на подкорке, издеваясь, совесть твердила: ты ведь знаешь, понимаешь, что за глупые вопросы?       Но она ведь просто защищала... Била первой, чтобы не потерять в один миг всё. Если бы была возможность вернуться в прошлое... Хюррем спросила саму себя: что бы ты сделала?       Стёрла себя.       Она промокла насквозь. Пропиталось платье грязью. В волосах запутались травинки. Холодно. Но так всё равно. Славянка обняла себя руками, свернулась калачиком и задрожала, вновь захлёбываясь слезами. — Хюррем...       Она не услышала знакомый голос и продолжала горько плакать даже тогда, когда её настойчиво подняли, прижав к груди. Тепло вместе с ароматом бергамота ворвалось в её кокон боли. Слёз стало только больше от понимания, кто её обнимал. — Аллах наказал меня за Мустафу... — проговорила она, пока зубы уже бились друг об друга, а тело содрогалось.       Ибрагим за эти дни не раз задумывался, что он почувствует, если раскроется её причастность. Может злость? Разочарование? Ничего... В нём ничего не откликнулось. Неужели в глубине души ему это было не так важно? Или он просто был готов подсознательно? А может всё перекрывают жалость и сострадание? Он бы хотел подумать об этом потом. — Скажи, что ненавидишь меня... — вдруг глухо попросила Хюррем, а слёзы больше не катились по щекам и уловила, как сердце мужчины забилось быстрее. — Зачем? Я не говорю о том, чего нет...       И ведь он не врал. Все эти годы многое он испытывал к этой женщине. Но ненависть? Точно нет. Несмотря на сделанное ею. Может это странно и неправильно, но уж как было на самом деле.       А Хюррем уже не хотела ничего. Ни привязанностей, ни чувств. Просто быть равнодушной, как мраморная статуя. Поэтому решительно сказала: — Тогда я заставлю... — она отстранилась и подняла на него красные глаза, видя явное недоумение. — Селим... он был твоим сыном.       Долгие минуты мужчина жадно разглядывал лицо рыжеволосой, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на глупый розыгрыш. Ничего не менялось. Она стойко, со всей серьёзностью выдерживала его взгляд. Тогда он впустил эту правду в себя... Ибрагим думал, что больнее уже точно не будет, но судьба переиграла. Последняя искра, что где-то ещё теплилась в глубинах его души, потухла. И мир вокруг погас. Исчезли звуки. Исчезло всё. Паргалы ничего уже не видел, потому что взгляд помутнел, и он даже не осознал, что из уголка глаза скатилась слеза, но капля дождя растворила её на лице.

У него был сын... Совсем рядом всё это время... И их лишили шанса...

      Почему отмерено так мало? В чём вина мальчишки, что не познал сполна жизни?  Всего лишь тринадцать лет...       Правда сполна разрывала изнутри. Ибрагим с мольбой поднял глаза к небу, но так ничтожен был перед ним. Даже вздохнуть оказалось тяжело. Визирь взглянул в сторону, где сидела Хюррем, однако сейчас там расстилалась пустота. Ушла. Тихо. Накидав камней в душу.

***

      Хюррем совсем не помнила, как оказалась сначала в своих покоях, а потом в хаммаме, где снова горько плакала и била стены. Плескала в лицо холодную воду, надеясь проснуться и понять, что прибывала в ужасном сне. После ни живая, ни мертва облачалась в траурный наряд, готовясь к похоронам шехзаде. Вокруг всё казалось таким серым и безжизненным. — Сюмбюль, — бесцветным голосом произнесла она, а евнух тут же оказался перед ней. — Кто?... Как это произошло?       Сюмбюль весь сжался, припоминая минувшие события. Жутко. Неприятно. — Кто именно пока неизвестно, но произошло это... — евнух сглотнул ком в горле, понимая, что эта информация сделает боль госпожи острее. — Неподалёку от ваших покоев. Пока вы были в ссылке, Селим по вечерам приходил сюда, потому что безмерно скучал. Мог остаться до утра. Вот только самое странное, что обнаружили шехзаде мёртвым не одного... — глаза рыжеволосой блеснули, а вот Сюмбюль передёрнулся, воспроизводя в голове картину в коридоре. — Рядом оказалась Махидевран Султан. Тоже... мёртвая...       Казалось, поразить ещё больше невозможно, но у евнуха получилось. Хюррем широко распахнула глаза, теряясь в ощущениях от услышанного. Что за чертовщина творилась? — Их убили одинаково? Почему Селим оказался один? Кто это допустил? — у славянки не было сил повысить голос. Она так слаба от своего горя... — Простите, госпожа. Шехзаде твёрдо отогнал от себя слуг...       Она всегда ругала его за это, а он упрямец такой в неё... или в отца? Рыжеволосая взглянула на окно, по которому бил дождь и против воли вспомнила лицо визиря, когда обрушила на него правду. Так славянка хотела дожечь остатки моста меж ними. — Госпожа, пора. Процессия скоро начнётся...

***

      Стремительно и напористо к вечеру погода ухудшилась. Ослепительные молнии вспарывали небо, а в тучах гремел резко, пугающе гром. Дворец Топкапы окутывала тишина. Здесь больше не было привычного шума, звонких голосов, переливистого смеха. Люди не улыбались даже краешками губ, поглощённые отчаянием, что прямо плотно въелось в атмосферу.       Стоя у камина, Михримах Султан держала в руках лист бумаги, по которому скользили блики пламени и жадно читала каждую строчку:

«Моё Солнце, моя Луна, моя прекрасная госпожа. Увы, наш миг был так короток, но я безмерно благодарен вам за него. Вы осветили мою душу и навсегда оставили в ней своё тепло. И отныне я стану хранить его трепетно, не давая развеять ветрам. Только... уже вдали от вас... Простите меня, тысячу раз простите! Но нет мне больше в том аду места. Наш шехзаде... Я никогда не забуду этой невосполнимой потери. Судьба оказалась к нему жестока и несправедлива. Аллах всё видит... Я слышал, что ушёл из жизни ещё один невинный человек. Приношу глубочайшие соболезнования. Вы стойкая. И выстоите всем назло. А мне пора сказать прощайте. Наверняка вы получите это письмо, когда я уже покину столицу. Я навсегда сохраню ваш лик в памяти, а вы, пожалуйста, постарайтесь забыть меня. Так будет легче. Не терзайте сердце.»

Ташлыджалы Яхья

      Ноги подкосились, и Михримах не удержалась. Колени больно соприкоснулись с полом, но сильнее была боль душевная. За что же всё это? Почему она должна была лишиться дорогих сердцу людей? Почему не суждено прожить спокойно жизнь, когда наконец правильно влюбилась? Она не смогла напоследок взглянуть в глаза, обнять, а у Мустафы попросить прощения за ту сцену в саду. Если бы девушка знала, что тогда видела брата в последний раз... — Михримах, сестричка...       Она не слышала, как вошёл Мехмед, но была так рада, что без слов упала в крепкие объятия. Шехзаде не спрашивал, что случилось, ведь всё прекрасно понимал. Это горе ещё очень долго не даст покоя. Он просто молча был поддержкой сестре, пока она плакала ему в плечо, но вдруг увидел на полу рядом лист и нахмурился. Свет от камина очень хорошо выделял некоторые строки, поэтому кое-что удалось прочитать и понять... Всё понять. Однако Мехмед сохранял безмолвие.

***

      Хюррем вот уже несколько минут тихо стояла в этом злосчастном коридоре, прямо чувствуя запах крови, а в голове воображение подкидывало картинки последних минут жизни Селима. Слёз больше не было, но эта боль прочно укоренилась в ней и пустила колючие ростки. Вдруг краем глаза женщина заметила какой-то блик и повернулась в ту сторону, сразу нахмурив брови. В углу, где дверь что-то блестело. Хасеки медленно подошла и подняла вещь, разглядывая с интересом. Это был перстень. И очень знакомый...

***

      Следующие дни тянулись словно в вязком, чёрном тумане. Хюррем буквально проживала в покоях Селима наедине со своим горем. Ни с кем толком не разговаривала, никого не слушала и ничего не ела, из-за чего осунулась, а под глазами залегли тёмные следы. Увидел бы кто её сейчас, то не поверил бы, что это всё та же Хасеки Султана.       Она сломлена.       Один раз к ней зашёл Сулейман, и они просто сидели в тишине, не говоря друг другу ни слова. Мужчина тоже выглядел плохо. Исхудал, стал бледен и даже казалось, что появилось несколько седых волосков. И это был единственный раз, когда за все дни он покинул свои покои. К себе так же отказывался кого-либо впускать. Не занимался делами от слова совсем. Среди двора начинались беспокойства...       Ибрагим вовсе не появлялся во дворце и проживал трагедию по своему: с вином и Матракчи. Визирь не был похож сам на себя. Стал небрежным, а в глазах пустая, но непроглядная тьма. Каждый день одно и то же: напиток, беспамятство, сон. — Паша, мы пьём с вами беспросветно вот уже четыре дня. Пора заканчивать. Долго так продолжаться не может, — вторил Насух Эфенди и получал в ответ лишь безразличие.       Художник сидел на полу и пытался прийти в себя, а визирь лежал рядом и смотрел на потолок. Взгляд ничего не выражал, как и мимика. — Я просто хочу уснуть и больше не проснуться, — всё так же отвечал грек, действительно желая такого исхода для себя.       Ничего не помогало унять ураган внутри. Думал, забывшись в пьянстве, станет легче, но когда трезвел всё повторялось, а в голове вертелся только один вопрос: неужели он не имел права знать раньше? Сначала Паргалы злился на Хасеки, а затем отпустил, ведь понимал причину её молчания.       Ну зачем она взвалила эту правду в момент, когда ничего нельзя сделать?       Чтобы он забыл те светлые дни, проведённые вместе. — Хватит! — Матракчи не выдержал и грозно стукнул кулаком по столу, чтобы наверняка привлечь внимание визиря. — Жизнь не закончилась! В ней остался смысл! Закончить расследование, поднимать утопающее государство, да в конце концов у тебя ещё остались близнецы! Ты и их решил потерять?! Жалеешь тут себя, горем упиваешься, а они там одни в неведении, где их непутёвый отец! Ты просто не имеешь права сдаваться! Хоть прикажи казнить за мои слова!       В этот раз тирада художника произвела эффект. Ибрагим вздрогнул, пропуская через себя каждое слово и будто бы начал спадать какой-то занавес. У него ещё действительно оставались те, ради кого стоит идти вперёд, не допуская прошлых ошибок. Оступиться снова он попросту не мог себе позволить. — Ты прав, Матракчи... Чертовски прав..

***

      В некой дымке мимо проплывали стены, сменялись повороты, перед глазами расстилались коридоры. Ноги вели куда-то сами, а она лишь безропотно подчинялась. Счёт времени давно потерялся, как и сменяющиеся друг за другом дни. Ей было неизвестно, какое сегодня число и время суток. Даже такие мелочи стали безразличны, не говоря уже о чём-то большем. Стены стали давить. Хотелось хоть ненадолго свободы, поэтому она бесцельно побрела по дворцу и в какой-то момент потерялась в себе, а что-то всё равно вело... — Госпожа, остановитесь, мы слишком далеко зашли, — Сюмбюль тихо следовал за Хасеки, боясь оставить её одну. Не останавливал сразу. Знал, что ей это нужно. Но сейчас ситуация потребовала его вмешательства. Он мягко обхватил её под руку.       Хюррем всем телом встрепенулась, и дымка рассеялась. Рыжеволосая захлопала глазами и растерянно оглянулась по сторонам, не узнавая место. — Где мы? — Это восточная часть дворца. Здесь давно никто не проживает. Можно сказать заброшенная, — отозвался евнух на её вопрос и поёжился, так как местечко выглядело мрачно. Самый настоящий рассадник пауков из-за паутины по углам. — А там что?... — славянка указала на дверь в конце коридора, которой явно досталось от времени. Это было видно невооружённым взглядом. — Не знаю, — пожал плечами Сюмбюль и недоверчиво покосился в ту сторону. — И лучше не будем проверять. Мало ли... Пойдёмте.       Евнух потянул госпожу назад, однако она воспротивилась и выдернула руку. — Нет. Я хочу туда, — впервые за прошедшие дни  в её голосе послышались привычные стальные нотки. Стало понятно, что рыжеволосая настроена туда попасть серьёзно. — Ох, ну зачем?... — качал головой Сюмбюль и семенил за Хюррем, что уже подошла к загадочной двери и схватилась за ручку.       С первого раза не поддалась. Хасеки дёрнула со всей силы и отшатнулась назад, когда дверь наконец распахнулась, и в нос ударил затхлый, пыльный запах. Внутри окна были заколочены досками, но через щели проникал солнечный свет. Здесь было полно непонятного хлама, вот только среди него отчётливо выделялся мольберт, накрытый грязной тряпкой. Поморщившись, Хюррем всё равно прошла к нему и кончиками пальцев стянула полотно... Что у неё, что у Сюмбюля расширились зрачки... — Ничего себе... — ошарашено проговорил евнух и косился то на мольберт, то на госпожу.       Перед ними оказалась старая картина, а на ней изображена девушка, что отдельными чертами походила на Хасеки. Такие же волосы, но зелёные, проницательные глаза, будто смотрела в саму душу... — Кто это?... — Хюррем повернулась к Сюмбюлю, а тот лишь пожал плечами и не мог оторвать взгляд от полотна, как будто манила смотреть. — Мне неизвестно, госпожа. Но может Афифе Хатун в курсе? Смотрите, там что-то внизу...       Рыжеволосая подошла ближе и внимательно пригляделась: в левом углу чёрным было выведено 1494. А затем рука сама по себе потянулась к картине и прикоснулась к шершавей поверхности. Пыль собиралась на пальцах, но Хюррем не обращала внимания, смотря точно в глаза нарисованной девушки. Разум будто заволок туман...