Главный симптом

      Он долго и упорно думал, как к ней прикоснуться. Больное сознание давило на Теодора, заставляя опускаться всё ниже и ниже, чем он мог себе позволить. Если раньше он мысленно преклонялся перед ней на колени, не смущаясь чистокровной гордости, то сейчас ноттовская породистая псина готова была целовать мыски обуви, лбом стукаясь о каменный пол перед её святым станом.       От возбуждения не спасала ни рука, ни две, ни четыре, коль была бы лишняя парочка конечностей. Тогда он лишь в двукратном размере хотел бы касаться её благородной слизеринской кожи, которая была для него запретным плодом.       Отчего в мыслях одна грязь?       Иногда он думает и о чём-то за гранью этой жестокости и тьмы внутри, вспоминая её тонкие израненные руки и невинный взгляд. Серьёзный вдумчивый голос, когда она нехотя отвечает Малфою, и теплом горящий взор в сторону болтливой блондинки.       Вспоминает имя «Теодор» из её уст. Раньше никогда не звала его по имени, довольствуясь кротким «Нотт» при встрече и прощании, а с недавнего времени начала использовать полное наименование. Бархатное, абсолютно приторное. Он бы хотел услышать из её уст протяжное «Тео», размазанное по лицу, когда его губы будут целовать её повсеместно, доводя до сладчайшей истомы; когда грубые руки с, как она выразилась семь лет назад, чудесными пальцами будут тонуть в волосах, чуть оттягивая от себя, а затем впиваться в кожу и проскальзывать прямо внутрь, не оставляя в ней смазки.       Какой секс она предпочитает? Он не спросит её, вероятно. А так — подчинился бы любому её желанию, чтобы затем взять контроль в свои руки. Было время, когда на шестом курсе ему приходилось наблюдать её обжимания с гриффиндорским ублюдышом Оливером Вудом, который какое-то время тренировал команды. Смотрел с отвращением и рвотным позывом, а сам понимал, что к горлу ком толкала зависть — самая обычная и позорная. Нотт младший был абсолютно уверен, что Вуд не доставил ей никакого настоящего удовольствия, а поцелуи были зажатыми и сухими, будто бы совсем детскими. Что он мог, что не может Теодор? Нотт куда искуснее в сексуальных утехах и плотских играх.       Она об этом не знает. Что же, если бы знала?       Болезнь задевала тёмные струнки внутри, а на уроке зельеварения он нашёл решение.              Голову озарил луч света, который сразу же погас в темноте его помешательства.       Вот оно. Отыскал.       Исключительное плацебо.

***

      Спустя неделю, когда решение его было испробовано на вшивость, а подходящее место для лечения было найдено — он смог насладиться сладкой похотью в сопровождении плацебо под лживой вуалью.       Всё было не то — далеко от идеала; не так сладко, как он любил; не так вкусно, как ему хотелось бы; совсем пресно и иногда болтливо, а порой вкус секса сбивался вкусом крови за проделанные перед ним ошибки.       Тео не до конца понимал, что делает, но абсолютно точно был уверен, что ему приходилось по вкусу то, что мельтешило перед глазами. Он пропадал там ночами, а днём любовался самой красивой девушкой на свете, ступая следом, и собирал её образ для ночного танца.       В один такой день слизеринская шайка вместе с ребятами с других факультетов были отправлены в Хогсмид на променад после серии затяжных тестов от местных профессоров. Драко с недавнего времени не унимался в рвении представить компании новое яство в пабе «Три метлы», которое у него вышло распробовать в одно из прошлых посещений. Забини идею охотно поддержал, а Астория и Панси согласились сопровождать парней в гастрономическом волшебном путешествии. Теодор поначалу отказывался, не желая тратить время на шумные посиделки, когда мог насладиться плацебо и днём, пользуясь преимуществом выходных. Тем более, что Альва — ехать отказалась, сославшись на дурное самочувствие, а сама весь день просидела в библиотеке, читая какие-то старые книжонки, и к сценам из которых что-то усердно рисовала. Однако Драко убедительно настоял на присутствии Нотта младшего, потому как поддался упрямству. Нотт, как и Астория, порой всё же проявлял слабость, а поэтому иногда потакал желанием малфоевского отпрыска не меньше.       Альва — прекрасная обманщица, просто очаровательно умелая. Есть в ней слизеринский запал и под человеческой кожей наверняка скрывается змеиная прослойка. Ей удалось не ехать, а Астория бывает ничуть не менее настойчива, чем Малфой.       На часах было начало одиннадцатого. Хогварсткие коридоры значительно опустели, а из уборной слизерина доносился гул и скрежет кабинки.       Астория, коленями упираясь в кафельный пол, была наклонена над фаянсовым бочком, а кожа её побледнела ещё сильнее, нежели обычно.       — Нет, давайте сразу на берегу это обговорим, — выставил одну руку Драко, второй поджимая широкую грудь. — Я ел и ничего страшного не случилось.       — А я не ел, и тоже ничего страшного, — кивнул Забини.       — Нотт?       Теодор пожал плечами, безразлично взглянув на блондина, а затем все трое снова затихли от неприятного звука за кабинкой.       Дверь распахнулась, и Астория, протерев уголки губ, устало выдохнула.       — Я ела эту дрянь и теперь меня наизнанку выворачивает. Твоя вина, Малфой. Потащилась ради похлёбки из таверны, а теперь должна сидеть на холодном полу и открывать рот при каждом очередном рвотном позыве. И будь уверен, позывы всегда заканчиваются соответствующим результатом.       — Нет же, Стория, ты послушай: Я ел, Тео ел — ничего не произошло с нами, — снова заявил Драко в ответ на обвинения. — Забини тоже вкусил бы, коль не грибы в составе.       Дверь кабинки снова захлопнулась, и характерный для состояния Астории звук послышался внутри уборной, заставив Драко скривиться.       — Чего встали, как поганки на опушке? — хриплым голосом проговорила она, сплевывая в унитаз остатки. — Зовите сюда Альву.       Некоторыми минутами позже Забини приволок за собой сонную шатенку, потирающую глаза, как и приказала Астория, а сама блондинка выглянула из кабинки лишь на секунду, потому как очередной рвотный позыв поднялся по горлу, щекоча слизистую, а затем раздался характерный звук.       Он сразу же заставил шатенку пробудиться, оглядев ребят.       — В чём дело? — спросила Альва, посматривая на Малфоя.       — Чтобы внести ясность, — начал Драко, разведя руки в ладонях. — Я не виновен во всём, что сейчас происходит в желудке Астории.       — Они поели похлёбки по его рекомендации, — усмехнулся Забини, кивнув в сторону малфоевского наследника. — А у Стории это, похоже, не переварилось.       — Грибы и перевариваются далеко не у всех ведь, — серьёзно заметил Теодор, сложив руки на груди.       — А меня то вы зачем позвали? — развела руками Альва, издав смешок. — Чтобы я полюбовалась картиной? Она едва ли завидная. Тебе, милочка, нужно в больничное крыло.       — Нет, — с неприятием и строгим отказом крикнула блондинка, распахнув дверь кабинки. — Не пойду туда. Дай мне что-нибудь, ты же хороша с травами и зельями.       — Я никогда не лечила тошноту, а как остановить рвоту не знаю и подавно. Тебе нужно в больничное крыло, — Альва бросилась на колени рядом с подругой, стукнувшись о кафельный пол чашечками, что сердце Теодора заставило дрогнуть, а затем приложила ладонь ко лбу. — У тебя и жар ещё. Тебе нужно к мадам Помфри под наблюдение. Полагаю, это элементарное отравление, потому как один из ингредиентов был не самым свежим, а у тебя донельзя изнеженный желудок.       Альва повернулась к остальным, вставая с пола, и отряхнула колени, которые набрались холода от кафеля.       — Кто-нибудь ещё приболел?       О, да, девочка, безмерно. Болеет так, что сил уже не осталось. С поражением центральной нервной системы, мозга, сердца, крови и паховой области. Ничего без тебя не функционирует.       Девушка приложила руку ко лбу Малфоя, который нахмурился, но движению Талбот поддался с охотой.       — Я же говорю, у меня всё в порядке полном после похлёбки. И у Нотта тоже. Паркинсон вообще спит давно в здравии и рассудке. Это Гринграсс расклеилась. Панси ела похлёбку, верно же?       — Я ей в рот не заглядывал, — ответил Теодор, чуть разведя плечи, чтобы размять спину.       — Зачем, когда есть ноги, верно? — усмехнулась Альва, убирая руку со лба Драко, а Теодор впервые за вечер поймал себя на желании сладостно улыбнуться.       — У меня попробуй, — ринулся к Альве Блейз, на что Малфой запрокинул голову, хлопнув по ногами ладонями, и раздражённо прорычал.       — Да ты даже не ел похлёбку эту, притворщик, — возмутился блондин. — Ты потягивал огневиски, да на Гринграсс засматривался.       — Мог от вас подхватить хворь. Инфекции вполне заразны, к твоему сведению.       Малфой недовольно цокнул и взглянул на Асторию, с непривычной ему жалостью поджав губы.       — С тобой порядок. Холодный лоб, — снисходительно улыбнулась Альва, отводя взгляд от Блейза, который с облегчением выдохнул и прижался к кабине с Асторией.       После этого глаза встретились с Теодором, который стоял, опершись на раковину в центре уборной. Он молча слушал разговор ребят, иногда участливо кивая, а сейчас приковал взгляд к серым глазам девушки, которые явно не ожидали, что придётся трогать и его лоб тоже.       Альва не знала, как Нотт отнесётся к проявлению такой физической близости, как прикосновение к лицу, а поэтому руку протягивать не стала, но порядком удивилась, когда парень прикрыл глаза и чуть вытянул голову вперёд, подставляя лоб. Он ощутил приятный жар её нежной руки на коже, которая будто расплавилась, и теперь она прикасалась лишь к черепу из кости. Альва задержала руку на его лбу дольше всего, пытаясь понять состояние Нотта, но тот не показывал признаки температуры. Здоров и весел, как любит говорить её матушка.       — Всё с вами хорошо, господа. А Астории нужно в больничное крыло и поскорее. Жар в купе с рвотой приносит сильное обезвоживание. Ей нужна помощь.       Блейз согласно кивнул, ринувшись к блондинке по ту сторону дверей, а Драко устало запрокинул голову, громко выдохнув.       — Ты идёшь с нами, любитель грибных похлёбок, — процедила Астория, хватая Малфоя за рукав рубашки, на что тот брезгливо скривился. — Будешь сидеть рядом с моей больничной койкой и разделять горестные страдания.       Ребята начали двигаться к выходу. Блейз руками обхватил тонкую талию подружки, а Малфой следовал по пятам, будучи крепко схваченным за рукав рубашки. Альва проводила их взглядом, после этого снова обернувшись к Теодору, а затем закусила щеку изнутри и расслабленно улыбнулась.       — Уверен, что не чувствуешь себя дурно?       Он внутри чуть оживился и воспрял от сладкого голоска в свой адрес, а уединённая обстановка в уборной помогла больным глазам набраться цвета, но виду не подал. Снаружи осталось былое безразличие, которое сменилось вежливой улыбкой в ответ.       — Всё в порядке, благодарю за волнение. Я не так много съел.       Альва кивнула, сохраняя ровное дыхание, а затем собралась развернуться, как он продолжил.       — Хотя, — протянул Нотт, проводя рукой по сухим губам. — меня чувство одолевает последнее время достаточно странное. Симптомы непонятные и определить сложно, сколь не читал бы книги по колдомедицине, но явное недомогание на лицо.       — Последнее время — это сколько?       Семь лет уже как.       — Несколько часов, не более. Возможно, я всё же мог приболеть. А внутри ощущение, будто жар всё-таки имеется.       — Хочешь, чтобы я ещё раз проверила лоб? — лицо девушки загорелось улыбкой, а Теодор внутри ликовал.       Хочу и не только лоб. Взгляни на сердце. А ещё можешь снять свои ночные шортики, чтобы не мешались.       — Если есть такая возможность, то безусловно желаю.       Она снова вернулась к нему, встав перед Ноттом. Расставила ноги так, что одно его колено оказалось между стройными ногами Талбот, а ладонь приземлила ему на лоб. Грудь Теодора вздымалась от волнения и возбуждения, которыми хвасталась её стойка, а руки жаждали исследования единственного желанного тела, но он упорно решил отдаться под её власть.       — Расскажешь мне, что чувствуешь, Теодор?       Он поднял на неё глаза, встретившись с серыми радужками, которые в невозмутимой манере заставили брови подпрыгнуть, и лишь слегка нахмурился. Губы не позволили себе разомкнуться, а волнение почти дошло до его нежнейшей глотки, возжелая вырваться наружу, но и в такой ситуации он успел сглотнуть это паскудное чувство.       В очередной момент понял, что слишком долго молчит, а глаза начинают тонуть в её, что скоро начнёт вызывать у Альвы дополнительные вопросы, а он и на первый её с трудом ответ сформулировать может.       — Не совсем понимаю твой вопрос.       — Ты сказал, что симптомы непонятные и определить сложно, но недомогание ты отчётливо чувствуешь, — пояснила Альва, переместив руку на лбу чуть правее. — В чём заключаются симптомы?       От сердца отлегло. Гордая ноттовская порода на секунду испытала невероятный страх за собственную стойкость и скрытность, когда ему прилетел её неоднозначный вопрос. А всё потому, что чувствовал он предельно много. Настолько много, что рассудок уже не выдерживает давления, а сердце так сильно болит, что он готов карандашом этим обрубленным его проткнуть, лишь бы спазмы такие душевные не мешали ею любоваться.       — Во рту сухость одолевает, — начал повествовать Нотт, почесав рукой собственный загривок. — Жар ощущаю сильный и болевые позывы по всему телу.       — А главный симптом какой?       Она задаёт удивительно провокационные вопросы, которые и по без того искалеченной черепушке Нотта бьют с невиданной силой. Главный симптом какой? Развернись к зеркалу и сама полюбуйся на него. Сонное очаровательное создание в ночной сорочке и с серыми глазами — вот его главный симптом; после него всё меркнет.       Руки осмелели, не в силах более бесхозно болтаться рядом, а на холодной поверхности мрамора коже порядком наскучило. Они требовали тепла: запрещённого его ветхим словом и её главенствующим фолиантом.       Пальцы рук аккуратно и почти невесомо коснулись талии, сквозь ткань пижамы ощутив температуру её тела и мягкость родной кожи. Заблудшие лодки обрели свою пристань, которую не могли настигнуть семь лет к ряду.       — Не имею мастерства определить самый главный из симптомов, — голос его становится на тон тише, а дыхание замедляется.       Тыльная сторона её руки провела по щеке Нотта, а его голова ненароком поддалась движению своей владелицы, последовав за теплом. Он впервые потерял контроль, позволив следованию за её рукой показать свою исключительную привязанность и подчинение, а ему самому оставалось только надеяться, что Альва упустила подобный факт из виду.       Альва совсем едва нахмурилась, разглядывая лицо Нотта, и пришла к любопытной мысли — она никогда не видела его лицо так близко. Видела мраморную кожу Малфоя, когда тот на особенно сложных занятиях упирался в её висок лбом, а ещё успела наблюдать матовую кожу лица Забини, когда он засыпает на коленях Астории в общей комнате, носом зарываясь в край свитера блондинки.       А молчаливого Теодора близко она никогда не имела удовольствия наблюдать. На щеках и скулах, над бровью и около губ — россыпь аккуратных родинок, а на массивную мужскую шею спускаются ещё несколько пигментированных точек. На мгновение она совсем смогла позабыть, зачем к нему прикасалась сейчас, потому как близкое расположение лица Нотта выбивало из мыслей и вполовину сильнее, чем хвастливый Малфой на метле.       Его молчание и формальная вежливая речь, которая всегда кроткая и ёмкая, а ещё спокойствие и безразличие говорят ей об одном, но вот движение головы за её кистью говорит совсем о другом.       Подушечка пальца с привычной осторожностью провела по родинкам на скуле, отчего Нотт только слегка поморщился. Ему стало щекотно, а Альва приняла подобную эмоцию за демонстрацию его желания прекратить телесный контакт.       Она в неведении, а он — болен.       — Знаешь, как ещё магглы измеряют температуру тела? — спросила она, убрав руку от его лица, а Теодор будто вернулся в уборную из транса. — Я своими глазами видела, но для подобного способа мне необходимо твоё разрешение.       Младший Нотт слегка кивнул головой в вопросительной интонации, но после сразу же поменял выражение вопроса в эмоцию безоговорочного согласия.       — Закрой глаза.       Он опешил. Опешил от такой открытой просьбы и длительного взаимодействия с малышкой, которая была предельно близко. Самого долгого их взаимодействия за всё время обучения.       Он подчинился, прикрыв глаза, а затем почти впал в оцепенение: такое сладкое и притягивающее, будто тебя заморозили при помощи глацио.       Сначала ощутил тонкую ладонь на своём затылке, которая едва обхватила голову, а затем горячие губы коснулись его лба. Шлепнулись на кожу так, будто отпечатались на покрове, а он почувствовал, будто каждая из его вен взорвалась, окропив кровью слизистую. Он полной грудью вдохнул запах её тела, когда нос был так близок к её шее, но не стал ограничивать себя оттенками, которые ощутил.       Что это? Рай? Почему он чувствует её губы, когда даже на руки не надеялся? Сжать бы в ладонях талию и притянуть ближе, а потом и губы её захватить в свой плен. На широких подоконниках уборной слизерина так хорошо смотрелись бы её ягодицы, а его бёдрам не хватало тонких ног девушки вокруг.       Неужели не чувствует совсем, что у него жар? Что он болен безумно и давно хворает уже, а болезнь захватила не только сердце, но и рассудок.       — У тебя сухие губы, Теодор, — говорит она, как только отрывается от лба, и невозмутимо хлопает ресницами, кивнув в сторону его губ.       — Разве?       Так оближи их, девочка. Помоги не потрескаться до кровавых разрывов.       — Да. Тебе нужно больше жидкости пить, Нотт, иначе до обезвоживания тоже рукой подать, как и блондинке, что по полу здесь ползала.       Опять перешла на фамилию. Из её уст звучит так остро и гордо. Нотт — ничего себе!       — Обязательно смочу губы добротной выпивкой.       Альва рассмеялась и на его лице своим смехом нарисовала улыбку ничуть не меньше.       — Я не про медовуху и не про смородиновый ром, даже не про огневиски, Теодор. Я про старую добрую воду. Попробуй.       Она сделала несколько шагов назад, миновав его колено между своих ног, а затем сдержанно улыбнулась и направилась к выходу.       — Ты здоров, Нотт. Полностью. Только пей больше и с осторожностью ешь малфоевские похлёбки.       Нет, я болен, девочка. Болен уже седьмой к ряду год и ты — мой самый главный симптом.

***

      Той же ночью Астория вернулась в слизеринскую опочивальню.       Теодор дождался, пока Малфой крепко уснёт, поскольку с ним не будет Нотту покоя, а сам взял в руки мантию с широким капюшоном и повязку на лицо, засунув её в карман брюк.       Аккуратно, чтобы не разбудить беловолосого поганца, покинул спальню, а в коридоре увидел её, сидящую на полу.       Какая милая, просто прелесть. Снова невинная и взъерошенная, а короткие шортики задрались из-за позы, в которой она сидела, оголив часть кожицы.       Забрал бы с собой, выпихнув за пределы комнаты плацебо, а её положил бы на кровать, изрядно согрев.       Она подняла на него беглый взгляд, приветственно поджав губы, и снова опустила нос в блокнот с жёлтыми страницами, скрепя карандашом.       — Почему ты здесь сидишь? — слегка улыбнулся краешком губ, а руки сложил в карманы.       — Мать и отец погрязли в общении, а я решила предоставить им немного приватности.       Тео нахмурился, поводя зрачками, а потом более широкой улыбкой озарил лицо.       — Забини и Гринграсс?       Она кивнула, наградив его еле заметной ухмылкой, но глаза из блокнота не подняла. Он собрался было уходить, как в спину прилетел вопрос, заставив склонить голову в почтении его сладчайшей женщины.       Ты не поворачиваешься спиной, пока она не задаст все вопросы, которые разжигают интерес в её головушке. Прояви уважение, ноттовский пёс.       — Отчего не спишь?       Нотт облизнул губы и сомкнул их в тонкую линию, качнувшись на мысках ботинок.       — Сон своей аудиенцией меня не радует. Приходится отправляться на прогулку по тёмному Хогвартсу, чтобы нагнать дремоту. Крайней же инстанцией моей станет сонная трава в теплицах.       — Прибегаешь к таким методам ради крепкой ночи?       — Предпочитаю не клевать носом на уроках алхимии и изучении древних рун.       Предметы, которые она выбрала для изучения на старших курсах, такие сложные. Просто невообразимо тяжёлые. Ей с трудом дались трансфигурация и полёты на мётлах, поэтому в них она обрела оценку «удовлетворительно», а на уроках защиты от тёмный искусств и травологии смогла преуспеть. Если в астрономии, истории магии и трансфигурации Теодору удалось вполне успешно разобраться, то травология стала погибелью, а древние руны и маггловедение — выстрелом в грудь без возможности на реанимацию.       Вдох. Выдох. Теодор Нотт, вы живы? Ответ отсутствует.       Она пожелала изучать узконаправленный предмет — алхимию, на который никогда не было особого ажиотажа. Ради неё он собрал по крупицам последнее свободное время, которым обладал, и кинул кости на игральную доску.       Древние руны, маггловедение, от которого охото сплюнуть, и алхимия?       Мне то же, что и ей!       — Профессор Бабблинг не поймёт твоего сонного настроения, абсолютно согласна. А с сонной травой не стала бы сильно частить, потому как печень у нас всё же одна.       Рука скользит по бумаге, а затем остервенело перечёркивает всё, что успела вывести.       — Как поприще твёрдого пера? — не желая заканчивать разговор, продолжил Теодор, стоя на своём месте.       — Мучительно, — отвела от бумаги взгляд и упёрлась головой в стену позади. — Магические карандаши из Хогсмида и в подмётки не годятся маггловским. Астория каким-то образом раздобыла подобие карандаша в магазине перьев Писарро, но он сам затачивается и не оставляет на моей руке следа от грифеля. Одним словом — тоска. Отчего-то все пишут и рисуют перьями, что я считаю непозволительным кощунством и невежеством по отношению к пергаменту.       — Так и не нашла свой маггловский карандаш, стоит полагать?       Томный вздох и потирание переносицы вызвали в нём улыбку. Как она тоскует, посмотрите только!       — Его уже прибрал к рукам какой-нибудь пуффендуец или когтевранец, я уверена. Они не брезгуют маггловскими примочками.       Очередной набросок поддался зачёркиванию, а щёки её чуть покраснели. Милая, абсолютно милая. Поцеловал бы эти щёки, которые красным горели.       — Этой ночью в уборной я не нашел возможности передать тебе, — заявил Теодор спокойным голосом, похлопывая по карманам брюк, и начал движение к его девочке на полу. — Разродившаяся тошнотой Астория и недовольный Малфой затуманили мысли, сбив с намерения главного. Вот, держи, Альва, — длинные пальцы протянули древко с грифельным сердечником.       Сначала она не поняла его, искоса посмотрев на приближающуюся широкоплечую фигуру, а затем глаза жадно оценили предмет в руках. Карандаш, точно карандаш. Он впервые поймал на себе растерянный её взгляд. Настолько от него опешил, что и сам растерялся, а виду не показал. Спасибо папаше Нотту за учения ещё раз. Дрессировка щенка прошла успешно и на выходе его встретил горделивый и скрытный пёс.       — Он маггловский? — не верит, что перед глазами — лучшая приблуда для рисования.       — Я приобрёл его лавке в Лондоне. Успел наведаться туда, пока компания наслаждалась огневиски. Бери же, он твой, — пошевелил рукой с карандашом в руке, призывая к тому, чтобы она скорее забрала из его пальцев предмет.       Она чувствовала, как во рту слегка пересохло, а младший Нотт говорил, как оказалось, абсолютно серьёзно. Что заставило чистокровную ноттовскую породу посетить маггловский магазин в Лондоне? Неужели через себя переступил, чтобы купить карандаш на замену потерянного?       Скромный и серьёзный мальчишка, который в её сторону смотрел только с безразличием и вежливостью, вдруг решил, что для полного счастья ему не хватает беготни по маггловским лавкам за грифелем.       И правда, последнее время они разговаривают порядком часто, что не может не радовать. Он завидный собеседник и его сдержанный пыл ей приятен. Голос его всегда звучит спокойно, а мысли подвергаются тщательной обмозговке, прежде чем вырваться наружу. Неплохой контраст с жаром и пылкостью Драко, а ещё с беззаботностью и лёгкостью Блейза.       Альва приподнимается, упираясь коленями в холодный каменный пол, и тянет руку к карандашу. Слышит протяжное и отчасти жалобное, что не в его природе:       — Колени, Альва.       А затем приходит в едва скрываемое удивление, когда упрямый и гордый Нотт приземляется перед ней на те же колени, чистейшими брюками вытирая пол.       Пальцы продолжают держать карандаш, а он чуть выдыхает, и она слышит, как Теодор сглатывает ком слюны.       Удивительная ноттовская порода. До чего удивительная!       Она не знает про мысли, которые зреют в его голове при виде её сбитых колен. Не знает, что он чувствует, когда говорит про отсутствие необходимости приземляться на шрам, а ещё не представляет, что он бы и рад посбивать её колени к чертям жмыровым, если она встанет на них перед ним с определённой сладкой целью, которую он одобрит. Если она будет уничтожать свои колени и дальше, то хотя бы с удовольствием и стекающей по подбородку белой жидкостью, коль не будет желания глотать.       Да, его тёмные мысли содержат именно такой окрас её коленей, а снаружи не видно ничего из этой грязевой похоти — только Нотт, пачкающий ради неё свои выглаженные брючки.       Он болен и болен сильно. Болезнь затяжная и губительная, а с каждым днём прогрессирует всё больше, забирая по крупице ноттовского рассудка.       Он болен, Альва. И ради выздоровления он готов на колени бросаться перед лицом главного своего симптома, лишь бы губы приземлились на лоб и дали ему выдохнуть.