Главный симптом

      Альва злилась не часто. Бывало такое, что всякое терпение терялось, когда она с Панси не находила общего знаменателя в расхожих взглядах на происхождение, но вовремя прерию бросала, а Паркинсон не таила обиду на сказанное. Американский менталитет Альвы и плоды материнского воспитания служили достаточным объяснением.       Однако это вовсе не говорило о том, что Альва не имела к злости предрасположенности или вовсе не могла оскорбиться. Слизеринские корни по отцовской и дедовской линии прочили ей наличие острых зубов и чистокровной змеиной знати в действиях.       А потому Нотт напрасно решил играть с её лицом в каморке в теплицах. Владелица жёлтых страниц и маггловского карандаша — не самый слабый оппонент на его пути.       У загонов с животными собиралась студенты, а профессор Вильгельмина приветственно распростёрла руки и пригласила к одному из мест с тварями.       Сегодняшнее занятие было посвящено любимым животным Альвы — жмырам. Кошка-подобным тварям с крапчатым мехом, львиным хвостом и несуразно большими ушами. Животные эти могут быть порядком агрессивными и враждебными, если не знаешь подхода, но с охотой пойдут на контакт. Именно ус жмыра был сердцевиной палочки Альвы, что приходилось большой редкостью, а сама она испытывала к существам особую привязанность.       Альва спускалась вниз, попутно слушая оживлённый рассказ Астории о её походе с матерью в Хогсмид на семейных выходных, и радостно улыбалась. Семейные выходные были одними из самых любимых в Хогвартсе, потому как подобное время Альва любила проводить исключительно с матерью. Каланта Талбот была женщиной американского классического склада и характера, а ещё обладала звонким голосом и мудрым сознанием. Мать любила тепло и как-то по-своему упрекнуть дочь в выборе школы, потому как считала, что форма Ильвермони так хорошо смотрелась бы на ней, а факультет Пакваджи встретил бы волшебницу во втором поколении, но выбор дочери всё же уважала и любовь к отцовскому пути обучения с почтением поощряла.       Поддавшись приятным мыслям о семье, Альва улыбнулась, но как только подняла взгляд к загону — тут же потеряла всякую радость. Теодор Нотт вызывал теперь в ней чувства весьма спорные, а разбить его нос хотелось всё чаще. Урок ЗОТИ разошёлся приятным ядом по её венам, но обида не исчерпана, а Теодор выглядит слишком целым для того, кто настолько масштабно провинился.       — Я стану в пару с Ноттом, — кивнула Астории Альва, уверенно двинувшись вперёд, и скоро поравнялась с ним, наблюдая за бегающими по окружности жмырами.       Тео заметил её сразу же, как аромат ореховых волос ударил в голову, а жёлтый блокнот в руках протрубил о наличии его главного симптома рядом.       — Жмыры очень дружелюбные животные, ты знал? — спросила Альва, водя глазами по загону.       — Не знал, — ответил Нотт, облокотившись на ограду. — Острые зубы говорят мне об обратном.       — Напрасно. Эти твари, словно маггловские кошки, и даже могут спариваться между видами, образуя полукровок. Как Грейнджеровский кот.       Теодор улыбнулся и согласно кивнул, любуясь слизеринкой.       — Это сердцевина твоей палочки, не так ли?       Альва повернула голову в сторону Теодора, поначалу изрядно удивившись такими углубленным знаниям о её палочке, но тут же вспомнила, что Нотт болен; ему свойственно.       — Верно, сердцевина.       — Астория проболталась Малфою о сердцевине твоей палочки, когда хвасталась редкими друзьями в коллекции. Это к вопросу о том, откуда я могу знать эту информацию, — его глаза такие глубокие и выразительные, что становится трудно злиться, но достаточно взглянуть на разбитую переносицу и ярость возвращается на место.       — Не собиралась интересоваться источником твоих познаний о сердцевине моей палочки, — пожала плечами Талбот.       Нотт скользнул взором по коленям, на которые упало тёплое солнце, и тень неровности в виде шрама на коже слегка расползлась. Короткая юбчонка и серые гольфы, которые он то обожал, то ненавидел, когда резинка передавливала малфоевский шрам, а ещё рубашка и жилет с эмблемой факультета, а в руках — блокнот и карандаш.       Какого цвета страницы, спрашиваете?       Жёлтые, жёлтые они.       — Позволь поблагодарить за спарринг на защите от тёмных искусств, — краешком губ улыбнулся Теодор, косо взглянув на Альву. — Я остался под впечатлением.       — Надеюсь, я не сильно приложила тебя на спину? — с фальшивым беспокойством в голосе спросила Альва, сложив руки на грудной клетке. — Мне подумалось, что это будет неплохим разнообразием в дуэлях между гриффиндором и слизерином, которые мне уже порядком наскучили.       Теодор беззвучно усмехнулся, переведя взгляд на прогуливающихся жмыров, и сложил руки в замок.       — Приложила именно так, как нужно.       Можешь всегда класть меня на спину, девочка, только иногда придётся садиться сверху для лучшего эффекта.       Альва злилась, но долго не могла. Теперь то она часто смотрела на него, пытаясь уловить ход мыслей, и заметить, как часто он смотрит на неё, и в каждом таком взгляде, будь уверен, видела каморку. Замечала, что иногда он морщит нос и сразу же жмурится от боли, которая стреляет спазмом в голову. При виде её самой Теодор учтиво выпрямлял спину, будто приветствуя, а после улыбался и начинал вежливый разговор, напоминающий змеиный шепот.       Сейчас она видела, что он настороженно убирал руки, когда мимо пробегал жмыр, а на всецелом доверии к ней решено было сыграть.       Дорогая её мамочка не одобрила бы такие методы, а вот отец потрепал бы волосы с выражением похвалы. Альва — слизеринец, а дружба, которую она водит с гриффиндором, ничего не значит для острых зубов.       — Жмыры достаточно любвеобильные создания, которых можно с лёгкостью принять за домашних кошек, а для их содержания обязательно нужна лицензия, потому как необычная внешность обязательно привлечёт внимание не-магов.       — Кого, прошу прощения?       — Магглов, — исправилась Альва, неловко дёрнув губами, и взглянула на Нотта. — Привлечёт внимание магглов.       Он приходил в восторг от её американских замашек и слов, которые неосознанно привила ей матушка Талбот. Сама миссис Талбот говорила с явным бруклинским акцентом, когда он первый раз встретил её в главном вестибюле школы, а у Альвы, как ни странно, ни слова с акцентной нотой. Вся в отца.       — Как называлась бы магглорождённая на американский манер? — вслух произнёс Теодор, будто размышляя. — Не-магорождённая? Не-магглорождённая?       — Не-маг, — прервала размышления Теодора Альва. — Так и будет — не-маг. Твёрдо и чётко.       Она задержала на нём внимание дольше обычного, пытаясь понять, когда чистокровный мальчишка ноттовской породы, который занимался беготнёй по Лондону в поисках маггловского карандаша для неё, так безнадёжно заболел и потерял крупицы своего рассудка, но осознание не поспешило навестить её.       Альва не отличалась излишней жестокостью и не могла долго злиться, это факт, но проступок заслуживал определённой реакции.       — Последнее время ты смотришь на меня так, будто…       — Смотри, жмыр, — прервала речь Теодора, отвлекая его внимание от себя. — Взрослая особь.       Теодор сразу же убрал руки с ограды, выпрямив спину, и с недоверием оглядел создание.       — Вообще-то, они довольно мягкие на ощупь, — продолжила девушка, протянув руку к уху жмыра, и пальцем провела по мягкой и тонкой кожице. — Попробуй погладить, не укусят.       Общение с живыми тварями и растениями Теодор лично для себя не одобрял и всячески старался обходить стороной. Одни ростки зелёные чего ему стоили, а у тех ни глаз, ни зубов. Здесь же зубья вполне себе добротные и на вид острые, а мягкость ушей создания Нотта совсем не прельщает, но он привык подчиняться её просьбам и не помнит, чтобы менял свои ветхие заветы.       Альва знала, как именно нужно протягивать руку с существу, чтобы оно ненароком не цапнуло, но об этом факте решила умолчать. Рука Нотта протянулась к жмыру в намерении пригладить мягкую шкурку животины, но тот пару раз сморщил нос, принюхавшись к новой протянутой лапе, и широко раскрыл пасть, с присущей резкостью пробив кожу Нотта.       На тыльной стороне кисти выступила алая кровь, устьями сползая по коже, а Тео сжал запястье в руке, стиснув зубы. На лице Альвы не дрогнул и мускул, а алый сок его тела, пущенный дружелюбным жмыром, казался восторжествовашей справедливостью.       — Выходит, что они всё же кусаются, — пожала плечами Альва, натянуто улыбнувшись. — Совсем забыла упомянуть, что к ним нельзя протягивать руку, держа пальцы наверху. Советую использовать экстракт бадьяна при подобных ранах, иначе инфекция и гнойный абсцесс. Приятного мало, Нотт.       Её удаляющаяся фигура стала сигналом окончания занятия, а Теодор до предела сдавил окровавленную руку, наблюдая за его юбкой, которая в этот раз и не моргнула при виде его крови.       Думается, не тех острых зубов он боялся.

***

      Его длинные пальцы постукивают по столу в теплицах, пока в помещение входят другие студенты, а он ждёт её: свою дорогую и безмерно родную владелицу сердца и члена. Раны от укуса жмыра, пропади животина пропадом, при помощи бадьяна действительно затянулись, а мадам Помфри ничуть не удивилась визиту Нотта, вдогонку кинув глумливое «до встречи», когда тот покидал лазарет. Она знала, что впереди травология, а Теодор не часто выходил оттуда целым.       К этому моменту он уже пришёл к мысли, что Альва на него злится, но причину определить был не в состоянии, потому как симптомы обиды — туманные. Взгляд Астории в его сторону не изменился, а от Малфоя не было слышно ни единого злостного комментария. Такие выводы говорили о том, что обида Альвы — это личное: между ней и Тео, а такое не могло не заводить мутное сознание больного Нотта.       Когда она появилась в зелёном свете теплиц — он замер. Поймал взгляд серых глаз, а на предложение какой-то девушки работать на этой дисциплине вместе ответил ежесекундным отказом, сославшись на уже определённую для себя пару. Только его пара готова Теодору глотку порвать, но с причинами позже.       — Нотт, — поприветствовала его Альва, сложив учебники и блокнот с жёлтыми страницами на стол. — Как рука?       — Бадьян справился успешно, благодарю за беспокойство.       Седьмой курс стал повторением изученного, а отсюда и самым нелюбимым курсом для Теодора, потому как теперь его окружало каждое из зелёных поганцев, которое когда-либо ранило его.       — Сегодня у нас задача заполнить свойства ряда растений, которые перед нами представлены. Хочешь попробовать, Теодор, или станешь ассистировать? — повернулась к нему Альва, вздёрнув бровью.       — Если есть вариант ассистировать — выберу его с твоего позволения.       Альва громко вздохнула и распахнула блокнот, покрутив пером в руке.       — Стало быть, первым идёт колючка обыкновенная. К первому свойству отнесём быстрый рост шипов и короткое время прорастания новых; толерантность шипов к диффиндо. Что ещё? — она провела рукой по столу перед растением, которое тут же зашевелилось и чуть увеличилось в размере, а в глазах Теодора появился первый за урок ужас.       Пробьёт ведь её нежную руку, не иначе. Шипы выпустит поганое растение и пробьёт. Талбот не дёрнулась, продолжая записывать в блокнот, а растение в это время выпустило первые мелкие шипы с острыми наконечниками, намереваясь их скорее выплюнуть.       — Альва, рука, — вторит Тео, поглядывая на девушку, а та не обращает ни единого внимания. — Рука, Альва.       — Толерантность к инсендио подходит к свойствам.       Теодор срабатывает на опережение, накрывая её руку своей, а в его кожу выпускается пара мелких шипов, проткнув верхний слой. Зубы от боли стиснулись, а желваки начинают играть, пытаясь перетерпеть спазм.       — Ох, это ты зря, — скидывает брови к переносице Альва, вытягивая свою руку из по его, и выдёргивает один из шипов, заставляя Тео зажмурится. — Оно любит шипы выпускать.       — Я заметил, — кивает Теодор, вытягивая другой шип из кисти.       — Далее идут прыгучие луковицы. Что мы можем о них сказать?       Теодор осмотрел растения, на которых не нашёл явных признаков колючек, и с облегчением выдохнул. Пальцы Альвы ловко открыли ларчик с луковицами, и она заглянула внутрь, поджав губы.       — Сиреневой расцветки с зелёными ростками на вершине, прыгучие и обладают недурной противодействующей силой.       Одна луковица бравурно выпрыгнула из ларчика, заставив Тео поначалу опешить, а в мыслях не было ничего, кроме безопасности его девочки. Он неосознанно следил за тем, чтобы всякая подобная тварь не направилась в её сторону, жертвуя кожей, а Альве и дела не было. Деланое равнодушие сродни маски пожирателя на лице.       — Альва, — рука Нотта резко схватила выпрыгнувшую луковицу, смяв в ладони, и закинула обратно в ларец, защёлкнув замок. — Мы явно делаем что-то не так.       Она посмотрела на него впервые с момента начала урока, остановив письмо пером, и краем глаза сползла на окровавленную руку. Бедная его кожа, вся проткнута и изувечена.       Весь урок она старается подвергнуть себя риску, чтобы досадить Теодору, но только не уверена, что этим самым себе доказывает. Он болен, и она это видит.       — Всё идёт именно так, как нужно, — выдержано отвечает она, обращая внимание на его плечи и туго завязанный галстук, будь он проклят; на выглаженную рубашку и аккуратные крохотные пуговки, продетые в петли.       Теодор следит за её взглядом и не может понять природу поведения. Она злится? Обижена? Оскорблена? Неужели он мог?       Может она чем-то раздосадована? Как он может помочь? Если его растерзанная рука есть путь к её душевному спокойствию — пусть возьмёт и вторую тогда, ему не жалко.       Её рука опускается на стол, пытаясь найти опору, а Теодор снова опережает действие, накрывая место приземления своей рукой. Альва хмурится, оборачиваясь, и замечает пучок жгучей крапивы под его ладонью, а ведь ещё дюйм и она обожглась бы сама. Почему его болезнь так противоречива?       — Ты нашёл крапиву, полагаю. Перейдём тогда сразу к цапню, если ты не против?       Тео напрягает руку, кожа на которой начинает гореть и чесаться, а покров постепенно покрывается маленькими красными волдырями от поцелуя крапивы, но его это волнует и вполовину меньше того, что его главный симптом на него обижен настолько сильно, что не останавливается в рвениях причинить боль — великую и ужасную.       — Только с ним буду работать я.       — Цапень рассекает кожу достаточно кровожадно, Теодор, я бы не советовала.       — А что мне уже? — развёл руками Нотт. — Посмотри на мои конечности, похода к мадам Помфри не избежать. Одной раной больше, одной меньше.       — Почему ты вдруг рвёшься работать с растением? — в её интонации глумливая усмешка, а на лице Тео ползёт улыбка от голоса в его тщетную сторону.       — Потому что мы единственная пара на уроке, которая получила от каждого паскудного растения. Если суждено получить и от цапня, то лучше это буду я. Тебе его трогать не позволю.       — И отчего же это?       Теодор развернулся, пытаясь понять её игру, но увидел лишь слизеринский запал и воспитание Талботом старшим. Великая чистокровная знать американского менталитета и британской учтивости смотрит так, что в штанах не остаётся свободного места.       — Это адекватное желание, как по мне. Разве нет? Будь на моём месте Малфой, — произнёс Теодор и на мгновение задумался. — Будь на моём месте Блейз, то он поступил бы абсолютно смежно.       — Но на этом месте ты.       Она не унимается, и острые зубы разорвали плоть Теодора, не оставляя надежды на исцеление от ран. Будь они одни, то все горшки и кашпо с зелёными ублюдышами давно полетели бы на пол, а её ягодицы переместились бы на стол прямо перед Теодором.       — Нам есть о чём поговорить, Альва? Потому как, если есть…       — Свойства цапня — это сок из плодов и побегов, а ещё быстрый рост и большой радиус поражения, — выпаливает Альва, захлопывая блокнот с жёлтыми страницами. — Нет необходимости работать с ним, если свойства известны. Бадьян в помощь рукам.       Она покидает его, снова оборвав на полуслове, а Теодор ещё сильнее убеждается, что болен. Лёгкие першат обрывками жёлтой бумаги, а в груди торчит маггловский карандаш из лавочки в Лондоне, насквозь проткнув больное сердце.       Альва — главный симптом, и прогнозы неутешительные.

***

      Вечером этого же дня Альва делает наброски в блокноте с жёлтыми страницами, продолжая совершенствовать грифельные пальцы. Там фаланга короче, тут уже, тут непропорциональна — всё не то.       Перечеркивает линии, выводя их заново, а затем и вовсе приходит к мысли, что пальцы на листах — ноттовские. Все курсы рисует только его пальцы, только его руки. Не хочет рисовать ничего иного, другие руки ей чужды. Только его пальцы — родные и тёплые.       Потирает пальцами переносицу, а потом трёт брови, вздымая волосинки. Краем уха слышит бурчание Астории во сне и невольно улыбается, но мысли берут за воротник сорочки и возвращают в кресло.       Ты думала о Нотте. Продолжим терзания, дорогая.       Он наверняка опять там, в каморке. Развлекается с очередной шалавой, которая готова выпить любое зелье и отозваться на любое имя, только чтобы он её как следует отымел.       И эта девчонка согласна на связывание; на то, что он думает совсем о другой; на то, что он даже и имени её не запомнит, а лицо настоящее не увидит. Её устраивает мысль, что в неё долбится Теодор Нотт, гордая чистокровная псина с болезненным рассудком и очаровательными пальцами.       Альва этому конец положит. Не позволит использовать своё аккуратное лицо на каком-нибудь пресловутом пуффендуе для сексуальных утех. Не даст ему насладиться плацебо. Болеешь? Болей по полной, дружочек.       Бросает карандаш на стол так, что тот отпрыгивает к книгам по древним рунам, а сама до того распалённая выходит из спальни, что на ней хоть яйца жарь.       Она и пожарит сейчас. Прикроет лавочку похоти.       Начинает движение по коридору, после того, как закрывает дверь в спальню с привычной осторожностью, чтобы не разбудить блондинку, а затем останавливается, замерев на месте.       Из мужской спальни в тот же момент выходит Теодор, останавливая свой взгляд на девушке.       Значит, ещё не развлекается в каморке. Но собирается и с такой охотой и постоянством, что хочется сломать не только нос, но и брови с губами рассадить.       — Нотт, — приветственно кивает ему, сохраняя раздражение.       — Талбот, — отвечает на приветствие, кивая, и чуть прикрывает глаза.       Альва смотрит на него какое-то время, прежде чем ухмыльнуться без улыбки, и чуть накреняет голову.       — Куда-то направляешься?       Теодор в ответ сдержанно улыбается, принимая условия игры, и кладёт руки в карманы.       — Проветрить голову и нагнать дремоту.       — И в теплицы за сонной травой зайдёшь, полагаю?       — Если потребуется.       Она в ответ хмыкает, будто знает что-то, чего не знает он, а его распирает жар любопытства и одновременно желания поцеловать каждый уголок тела, которое сейчас, вероятно, безумно горячее.       — Альва, — наклоняет голову вбок и делает пару шагов навстречу, встречая её дрожь и движение пальчиков к палочке, что несомненно замечает и в желании подойти ближе себе тут же отказывает, — отчего мне кажется, будто я тебя чем-то обидел?       — Напрасно так думаешь.       — Испугал? Возможно, ты каким-то моим действием или словом раздосадована или огорчена? Быть может, я даже разозлил тебя? Коль так, то поделись причиной такого отторжения, и мы попробуем это вместе решить.       — Едва ли мы это сможем решить, Нотт.       Она упрямая. Сейчас в ней проявляются качества истинного слизеринца. Альва кусается и зубами разрывает покров его грубой кожи, которая под давлением девочки — шёлк.       — Я весьма недурен в переговорах.       — А я весьма неплоха в заклинаниях группы ревелио.       Он понял. Наконец понял, что произошло. Он болен, а она злорадствует его дурности.       — Удалось отыскать сонную траву?       — К моему сожалению, нет, — пожала плечами, убирая пальцы с древка. — Только ублюдка в мантии и капюшоне.       Теодор кивнул и щелкнул языком, натянув уздечку.       — Полагаю, я знаю, каким было последнее заклинание на твоей палочке.       — А я знаю, кто разбил тебе твой поганый нос.       Захотелось сдавить её шею в руке. Не сильно, предельно мягко, заставив издать кроткий стон.       — Я всё же стою на том, что мы в состоянии обсудить это недоразумение.       — То, что по ночам ты трахаешь девушек с моим лицом, недоразумением едва ли назовёшь.       Клеймо «милого» Теодора упало на пол с привычным дребезгом, лязгнув о каменные плиты, а Альва осознала, что напрасно вешала это на него.       — Я могу подойти ближе? Не замечал за собой привычки говорить громко, а тема эта довольно щепетильная как для тебя, так и для меня, поэтому приватность хочется соблюдать особенно сильно.       Девушка кивнула, изрядно покосившись на него, а Теодор продолжил движение к его девочке, сохраняя внимание на палочке.       — Что конкретно тебя смущает в сложившейся ситуации?       Она в возмущении и удивлении подняла брови вместе с каждым мускулом на лице, а он не сменил серьезного и рассудительного выражения.       — Меня вот, если тебе занятно узнать, — продолжил Теодор. — смущает и жутко удручает, что на месте этой посредственности не ты. Безусловно, оборотное работает просто чудесно, без нареканий. У них твои волосы, твоё лицо, твои руки и твоя грудь, — взгляд заскользил по каждому островку тела, что он перечислял. — даже твои ноги и шрам на колене.       — Но не мой вкус, — дополнила она, переводя глаза на его разбитую переносицу.       — Не твой вкус. Они все — лишь бездарная реплика. Копия того, что желанно куда сильнее.       — Тебе то откуда знать мой вкус, псина ноттовская? — слова будто плюнула в лицо, но в глазах, помимо презрения, Нотт разглядел и что-то иное. — Ты болен, Теодор. Разве ты не понимаешь?       — А ты, когда ко лбу моему губы прикладывала, это не поняла?       Она зашла в тупиковое помещение, нет выхода. Не знает, что отвечать, а от былой распалённой агрессии едва остался уголёк на пепелище её костра.       — Неужели тебе действительно было проще целовать фальшивые губы под тряпичной повязкой, чем посмотреть мне в глаза и сознаться в болезни?       Теперь опешил и он. Впервые не смог скрыть доли своего удивления и нежелания принять вопрос её за действительность.       Чего ты хочешь от меня, девочка? Я болен, дели мои слова напополам и четверть от этого, возможно, будет истиной.       Он не поклонник больничного крыла и микстур, которые в стерильных фартучках умещаются, но под её руки лёг бы с радостью.       — А каким было бы лечение?       Он видит, что она теряет интерес. Был бы блокнот под руками — уткнулась бы носом в него и продолжила бы вычерчивать линии косые.       — Ты едва ли теперь это узнаешь. Можешь найти спасение в каморке под весом тела другой Альвы. Быть может, с ней у тебя язык развязан куда лучше.

***

      Её гнев приглаживает шкурку, заставляя пребывать в удовольствии от эмоций в свою сторону, хоть и не самых лестных. Она кусается. Кусается больно и до масштабных шрамов на чистокровной коже породистого щенка, но он не скулит от её укусов, а наоборот — протяжно воет, растягиваясь в улыбке. Теперь его присутствие не обернётся незамеченным для неё, поскольку она не сможет не кинуть в него чем-либо в ответ на совершённое оскорбление.       Вопрос только: отчего это её так оскорбило?       Теодор не станет спорить — выходка получилась дурная. Он думал с высоты своей похоти и не рассматривал план утех, как что-то рациональное, а Альва так вообще беспокоилась о своей единственной и неповторимой печени, которая под воздействием сонной травы пострадала бы в первую очередь. Кто знал, что она вдруг решит ей воспользоваться и наведается в теплицы?       Нотт был уверен — подобный поступок символизирует полное и абсолютное восхищение Альвой, а в его плотских похождениях не было ничего противоестественного. Всё выполнялось по обоюдному согласию обеих сторон, а девушки те и рады были возлегать под ним, выгибая спину, чтобы поза выдалась более удачной.       Обрубленный маггловский карандаш до предела был сжат между его пальцами, что почти заставило древко с графитовым сердечником изогнуться до характерного треска, но Теодор его не сломал; не позволил бы себе. Когда-нибудь он вернёт его растяпе, что по карандашу так безумно скучает.       Взгляд опустился на предмет в руках, а брови в упрямой манере скатились к переносице.       Нет, не вернёт. Никогда не вернёт.       Это его карандаш теперь, в отличие от его первоначальной хозяйки, которая чуть что — направит на Теодора палочку, сбив с ног, и разобьёт ему, как она выразилась, его поганый нос.       Руки, выходит, у него чудесные, а нос — поганый. Так и живёт.       На голову внезапно прилетает мантия Забини, вырывающая его из мыслей, а все лежащие на столе бумаги сносит ветром и подлом слизеринской робы.       — Нечего тебе здесь сидеть одному, Нотт, пойдём расслабимся. Малфой нашёл юбку, под которую можно запустить руку. Не хочешь и ты свою поискать?       Нотт ухмыльнулся, а к горлу впервые подступил ком раздражения от нарушения его покоя и раздумий.       — Сомневаюсь, что желаю в поиски вдаваться.       — Одна девушка разбила нос, да и к чёрту. Есть другие, которые перед тобой прогнутся так, что ты не захочешь останавливаться, понимаешь о чём я? — ладонь Блейза хлопнула по плечу Теодора, заставив того покачнуться. — Вставай и спускайся, внизу все. Я, Малфой, Пэнс, Стория и Дафна тоже. Даже Альва присоединилась.       Имя желанной юбки облизало мочки ушей настолько влажно, что Тео почти вздрогнул от подступившей истомы. Она его ненавидит и будет избегать, однако, без эмоции в свою сторону он точно не останется, а потому на лице блеснула тёмная улыбка, полная той самой похоти, под натиском которой сгорела его тихая гавань, где так любила нежиться Альва. Если он не может насладиться её телом и любовью — отведает ненависти и проявленного фырканья в попытках избежать встречи.       — Так что, идёшь? — Забини остановился у выхода из слизеринской спальни, положив руку на дверь.       — Свою юбку найти, говоришь? — улыбнулся Нотт, повернувшись к другу.       Сама фраза о том, что Малфой смог подступиться к юбке, коей приходилась, как полагается думать, Панси, вызвала подозрения Нотта, ведь Паркинсон порядком избирательна в выборе спутников, а Малфой такой себе из выборов. Стандарты Панси потерпели жуткий спад, если она действительно решила позволить белобрысому ублюдышу трахнуть себя, но это волновало Теодора и вполовину меньше того факта, что внизу блуждает его собственная юбка, прикоснуться к которой он не должен позволить никому.       Спустившись вниз, голову снова насадили подозрения. В широкой комнате подземелий было баснословно много людей, что совсем не вяжется с обычными мероприятиями ребят, а наличие других факультетов повергло в секундный ступор. Копна Грейнджер и рыжий блеск растрёпанных волос оборванца Уизли — вот удивление на удивлении. Отчего только благородная гриффиндорская кровь здесь огибается? Вечер не переставал ставить его в состояние лёгкого ступора, пока где-то вдали не мелькнула коленка со шрамом.       Ох, он узнаёт её из тысячи других таких, ведь готов облизывать это колено часами напролёт, но сейчас его цель — получить как можно больше её эмоций в угоду личного насыщения, а потому он начал движение к собственной компании. Малфой развалился на небольшой софе, закинув ноги в лакированных туфлях на ручку этого небольшого диванчика, а голова его лежала на ногах Дафны, пока руки её блуждали по пепельным волосам.       Мысленно Нотт выказал Панси дань уважения, что стандарты её держатся на том же высоком уровне, а глаза продолжали искать владелицу его сердца, которую он решил нещадно изводить этим вечером.       — Нотт! — завопил Драко, подорвавшись с дивана, и вразвалку подошёл к другу, перекинув худую руки через плечи. — Я думал, ты уже не порадуешь нас своим молчаливым присутствием и продолжишь зализывать раны от неудачного свидания, — палец ткнул в трещину на переносице, а Теодор в ответ на болевое ощущение скривился. — Выбирай любую.       — Даже Грейнджер? — усмехнулся тот, покосившись на Малфоя.       — Если особенно хочется экзотики, то можно и её, но не обещаю, что не буду тебя осуждать. Есть риск, что можно запутаться в её копне и не найти даже своего члена за этими грязнокровыми кудрями, но чем чёрт не шутит.       Теодор согласно кивнул на бесполезный трёп мальчишки Малфоев, а сам продолжал шарить глазами по комнате, с голодом озираясь.       — Где Астория?       — К Блейзу с такими вопросами, я не видел, — пожал плечами Драко. — Была тут где-то, мелькала белая макушка, но я и Блейза больше не примечаю вокруг. На какие мысли наталкивает?       — Думать о сексуальных утехах Забини — последнее, что я желаю делать этим вечером, поэтому ни на какие мысли не наталкивает. Где тогда Альва?       — Где-то рядом с гриффиндором и их уродцами.       Ах, это верно. Альва же предпочитает сидеть с золотым Поттером вместо Нотта, а потому удивляться тут нечему.       Теодор искренне сомневался, что Поттер может доставить девушке настоящее скулящее удовольствие, но обычно его наличие в радиусе видимости не вызывало в нём никаких лишних эмоций. Теперь он искал его так жадно, как никогда раньше.       Только в момент, когда в толпе снова мелькнуло колено со шрамом, он с аппетитом облизнулся. Решил покинуть общество великодушно предложившего ему любую юбку в комнате Драко и направился докучать такой родной и любимой своей.       Обошёл толпы зевак, что неумело ворковали, пытаясь холодные руки положить на тёплые девичьи бёдра, а такое у Теодора тут же вызывало глумливый смех. Неумелая любовь — как нелепо и чудесно!       Серые глазки блеснули яростью, когда широкие плечи Тео появились за спиной Грейнджер, а учтивая лживая улыбка, какой она казалась Теодору, сошла с лица. Кудлатая голова магглорождённой по сложившемуся обычаю закрывала обзор, но он привык находить пути обхода даже таких препятствий, ведь на финише его всегда ждал лакомый кусочек.       — Нотт, — кивнула Гермиона, заметно отступив назад, и бегло оглядела Альву.       Он никогда не отвечал на приветствия гриффиндорки, потому как, будь уверен, придерживался только своей — ноттовской — системы взглядов, а из всех слизеринских юношей он был единственным, кого Гермиона почему-то сторонилась.       — Что, не спится? — в голосе Альвы чистый яд, который его совсем не отравляет.       Наоборот, приятно расползается по синим трубочкам под кожей и щекочет сердце. Теодор пропустил мысль о том, что Альва разделяла беседу с Грейнджер в такой неформальной обстановке, потому как такого не случалось никогда, но куда важнее сейчас было другое. Он позволил себе потерять настороженность.       — Повинуюсь обществу и его желаниям. Забини пригласил, а я приглашение принял радушно.       Краем глаза он видел, как Грейнджер покинула их общество, а Альва упёрлась в стену, вальяжно омывая стенки стакана, который держала в руке, чем-то похожим на апельсиновый сок.       — Отчего же тогда не наведаешься за сонной травой? Говорят, вещь дельная.       — А я что делаю, по-твоему?       Альва презрительно хмыкнула и оглядела его от макушки до пят, оценивающе вскинув брови.       — Так хорош собой снаружи и так болен внутри. Пропадает породистая псина, какая жалость. Зачем притащился сюда? Мозолить глаза?       — А я мозолю? — вздёрнув бровью спросил Теодор, чему-то с хитростью улыбнувшись. — Приятно вызывать в тебе эмоции. Говорят, раны быстрее заживают, когда вокруг верные друзья.       Альва ухмыльнулась, скользнув взглядом по разбитой переносице, и снова вперила взором в глаза Теодора.       — Ах, да? И сколько же из этих верных друзей ты уже трахнул?       Острые слова на её губах обжигают его, и Теодору начинает казаться, что открытие ею тайны каморки в теплицах было отнюдь не самым плохим стечением обстоятельств. Альва была одной из немногих, кто всё ещё был облачён в школьную форму, но за белую рубашку и серые гольфы, спускающиеся вниз, он отдал бы всё состояние вплоть до родового перстня, что кочует на его палец с приездом отца и отправляется восвояси, когда отец покидает радиус видимости.       — Твой поганый нос практически зажил, — прервала мысли Нотта девушка, отпив напиток из стакана. — Можно разбивать снова.       — А как же гуманитарная цель? Ты так хороша с заживлениями, Альва. Неужто не знаешь метода лучше?       Раньше он и не думал, что возымеет удовольствие дотянуться до её гордости, но по глазам видел, что не только дотянулся, но и полностью влез в эту гордость пальцами, изрядно испачкав их.       Альва пожала плечами и подняла стакан с соком на уровень его лица, приложив к разбитой переносице холодным и влажным днищем стакана. Капля конденсата сползла по его носу, устремляясь ниже, к губам, а, когда наконец добралась, Теодор облизнул их.       — Прошу, скажи, что в напитке есть хотя бы огневиски, — Теодор после сказанного расплылся в удовлетворённой улыбке, а затем болезненно зажмурился, когда Альва сильнее надавила холодным стаканом на рану.       — Прошу, скажи, что мне не придётся наблюдать твоё лицо весь вечер.       Альва убрала стакан от переносицы, залпом выпив апельсиновый сок из стакана, и вручила сосуд Нотту, прижав мокрое стекло к широкой груди. Он окинул жест взглядом, тут же взяв в руку переданный ею стакан, и шумно выдохнул, когда мокрые и холодные пальцы Талбот провели по его носу и щеке, смахивая капли конденсата.       Он снова подверг сомнению всё, что увидел. Смелость их внезапного союза и прикосновение девочки к лицу; его чересчур открытая речь и преданное им молчание. Слишком много удивлений для одного вечера.       — Да, я бы этого не хотела.       Альва обошла Теодора, а он остался стоять на месте, держа в руках зачем-то переданный ему стакан. Созерцал стену перед собой и вдавался в мышления, которые не стоили ровным счётом ничего, но прикосновение настолько сбило с ног, что начни он двигаться — упал бы сразу.       У неё есть негласные права обращаться с ним так, как угодно её дорогой душе, но большинство слов в свой адрес он, давайте будем честными, заслужил. Поганый нос почему-то онемел от холода, его сковавшего, а Теодор поморщился. Бывало, что из всего тела мёрз только нос и ничего более. Он никогда не понимал, отчего именно эта часть его лица сподобилась морозиться, когда это совсем не надобно, но смирился с кривизной ощущений температуры.       Теодор потёр пальцами ледяной нос и осмотрелся вокруг в поисках того, чьими эмоциями этим вечером он так хотел насытиться, но след Альвы стёрся в толпе.       Однако семь лет наблюдений и хождений по пятам помогли ему усвоить одну вполне прописную истину — Альва не двигается хаотично, а любое направление, не заданное уроками и буднями, приведёт её к Астории; только к ней. Так и случилось.       Она примостилась на диване в их скромном слизеринском углу, где Малфой продолжал лежать на коленях Дафны, а Забини поглаживал белоснежные волосы Астории, усевшись в кресле поодаль.       Внутри Теодор порядком удивился внезапной близости коллег по факультету, ведь Астория не позволяла прикасаться к себе настолько открыто и на виду у каждого ублюдыша в Хогвартсе, а потому лишь хмыкнул, но лицо оставил незыблемым, про себя поблагодарив папашу Нотта за учения держать лицо.       Госпожа Талбот покачивала ногой, вальяжно рассевшись на диване, а желваки под кожей ходили так рьяно, что Теодору показалось, будто его заживший поганый нос она сегодня всё же разобьёт.       И всё же — откуда столько смелости на его языке? Откуда столько смелости нарушать молчание и её неприкосновенные священные границы? Почему ноги несут его прямо к ней в лапы, невзирая на ярко выраженное презрение и недовольство? На что он надеется?       Ох, он очень хочет, чтобы она разбивала его надежды столько, сколько захочет, а сердце всегда можно склеить. Теодор болен, и болезнь поражает каждый участок тела мальчишки, не оставляя ему шансов.       Воспользовался бы он шансом, коль подвернулся бы оный в счастливый час его тщетной и голодной без Альвы жизни? Он абсолютно уверен, что и не подумал бы о подобном.       Нотт облокотился на спинку дивана позади Альвы, привлекая её внимание, и снова косо улыбнулся, блуждая взглядом по девичьему лицу.       — Напомни, когда Астория согласилась отдаться под руки этого негодяя, что поглаживает её стан поверх, — голова повернулась в сторону пары, в ещё большем удивлении изогнув губы. — прошу прощения, уже под свитером?       — Думаешь, стану с тобой новостями делиться, как ни в чём ни бывало? Напрасно.       — А что такого между нами случилось, что тебе не позволяет делиться со мной новостями?       Альва беззвучно усмехнулась, покачав головой, и скрестила руки на груди. Нотту показалось, что донельзя враждебно она это сделала, а так оно и было.       — Напрасно, Теодор, думаешь, что стану делиться.       — Я по своей, как оказалось, глупости полагал, что Астория куда более изящных выборов дама, а Забини, — Тео пожал плечами, чуть скривившись. — Ему, в общем-то, не важно, где окажется его член. Видится мне, что в Астории я ошибся.       Альва резко развернулась, вперив в него взглядом, а их лица оказались предельно близко, что помогло ему рассмотреть венки на её лбу и чуть дрожащие губы.       — И что же, единственный Забини такой? — ухмыльнулась Альва. — Я ещё как минимум одного знаю. Только Драко, выходит, порядочный?       — Умоляю тебя, Альва, в Малфое порядочности ровно столько же, сколько в Грейнджер чистой крови. И это не оскорбление, — опередил он Альву, остановив в рвении возмутиться от сказанного. — Я не назвал её «грязнокровкой». Я лишь сказал, что в ней ни капли чистой крови, что является фактом, а не оскорблением.       Теодор знал, что объяснение совсем не убедит её, но отчего-то решил попытать малышку удачу. Альва всё ещё не отвернула от него лица, а потому он уверенно решил, что госпожа удача явно на его стороне.       — Зато в ней порядочности с лихвой, а вы только чистой кровью гордиться горазды. Лучше иметь достоинство, чем литры чистой крови, от которой толку порядком мало. В твоём случае особенно.       — Вынужден согласиться, но, выходит, что либо одно, либо другое, милая.       Нет, он определённо смелый сегодня, да настолько, что хоть падай. За словом в карман не лезет, а каждое уже готово с пылу с жару на языке, чтобы сорваться и в путь отправиться, но, кажется, не каждое слово приходится сладкой Альве по вкусу.       Любопытно, за какое из них он в очередной раз получит по носу?       — Не называй меня так.       Он хотел её эмоций, чтобы избавить больное сознание от голода, ведь плацебо из каморки перестало работать, а стояк в штанах порождали только её колени и более ничьи другие. Альва напрасно полагала, что Панси и её ноги виноваты в рассеянном внимании Нотта, ведь у того с вниманием всё очень даже в порядке.       — Уже назвал.       Альва отвернулась, пытаясь побороть в себе напряжение, а пальцами, израненными лезвием, начала перебирать, потирая их друг о друга.       Такие мелочи можно было замечать вполне отчётливо, если достаточно наблюдать за девушкой, а Теодор всегда боролся с двойственным желанием собрать эти руки в засечках в охапку и сжать, чтобы не нервничала. Интересно, как далеко зайдёт его смелость этим вечером?       Пальцы Нотта аккуратно протянулись к волосам, захватив прядь у лица, и завели её за ухо, касаясь тонкого хрящика. Кожа раскалённая и тонкая настолько, что можно почувствовать пульсирующую кровь.       — Есть и исключения из заветов ветхих, — прошептал Тео, ведя пальцем по волосам к шее. — Есть и та, в ком сочетаются чистая кровь и, если позволишь выразиться твоими словами, порядочность. Всегда есть исключения.       Альва одёрнула голову, раздражённо сведя зубы, и дрогнула мускулом на лице, прогоняя мурашки.       — Не трогай меня на людях.       — А наедине?       Последняя нервная клетка тонет под гнётом его давления, а Альва доходит до точки кипения.       — Наедине ты можешь любую другую девушку в меня превратить, а трогать их волен столько, сколько пожелаешь. Тебе не нужно моё разрешение для этого, насколько я уже поняла. От разговора с тобой в горле пересохло, — Альва собралась подняться, чтобы сходить за напитком, как перед ней вытянулась рука со стаканом апельсинового сока.       — Ты оставила бокал мне, забыла? — томно спросил Теодор, продолжая любоваться её очаровательным негодованием. — Я позабочусь о твоём горле.       — Там яд? — её сложенные с сожалением бровки и вымученный взгляд, повёрнутый в его сторону, совсем Теодора растрогал.       Святой Мерлин, как она невинна. Тео не выносит подобное настолько, что скрипят зубы.       — Госпожа Талбот, пощадите, какой же яд? — вскинул пальцами свободной руки Нотт. — Чистый апельсиновый сок и капля огневиски. Даже конденсат в этот раз с долей алкогольного экстаза. Только для тебя.       Альва нехотя взяла стакан из его рук и сжала стекло в ладони. Покрутила жидкостью в стакане, омыв стены, и заметила, как сползает алкоголь, добавленный в напиток.       — Довольно с меня сегодня развлечений, — кинула она, вскочив с места, и направилась в сторону выхода.       — Ты не можешь самовольно уйти, — вдогонку сказал Теодор, пустившись вслед за ней.       — Да? И почему же это? Вот уж не думала, что тут настолько строгие правила присутствия. Я вполне в состоянии добраться до собственной спальни без выпрашивания разрешения у кого-либо, — ответила Альва, вскинув рукой.       — Дело не в разрешении, а в Астории, которая будет явно против того, что ты покинешь вечер.       Альва остановилась, снова заиграв желваками, которые за вечер уже могли стереться от таких частых танцев, и до предела сжала стакан в руке.       Теодор остановился тоже и поймал себя на мысли, что её эмоциями вряд ли будет вдоволь сыт, потому как за семь лет экстремального голодания и диеты исхудал настолько, что вполне мог загреметь в больницу Святого Мунго. Теперь же в любой ситуации, когда его благоговейная личина появлялась в радиусе видимости — она закипала. Закипала настолько, что доводила его до сладостной истомы. Что только пыталась доказать ему — не понятно.       Мотивы её злости понять можно, но до определённой поры. Не может вызвать выходка Нотта столько ненависти, а девочку явно смущает что-то ещё.       — Ах, да? — вздёрнула бровью Альва. — Что же, это верно, но тогда у меня есть все основания покинуть эту богадельню, — рука со стаканом сока и огневиски поднялась на уровне её подбородка и опрокинула сосуд, вылив всё содержимое на рубашку и грудь под ней.       Излишки стекли на юбку и пол, а на её лице не дёрнулся ни один мускул, зато Теодор изрядно удивился. Не сказать, что он не успел рассмотреть всё, что явила ему намокшая от сока рубашка, но удивление стало поистине первой реакцией.       — Теперь мне всё же стоит покинуть вечер, чтобы принять душ и переодеться, — спокойно сказала Альва, скинув брови к переносице, а в голосе Теодор распознал глумление над ним.       От этого кострище его болезни вспыхнуло с особым жаром, и Тео потерял всякое сомнение, что хоть что-то в этом тщетном мире может затушить это. Ничто не может.       Альва снова и снова ставит его перед собой на колени, а Тео плевать хотел на дорогие выглаженные брюки и грязный каменный пол волшебной школы. Он готов преклонить перед ней голову в любом из случаев, описанном в её главенствующем фолианте с жёлтыми страницами, коль ему там есть место, но, кажется, пальцам точно местечко найдётся. Семь лет назад именно их она там и рисовала.       Семь лет назад он так сильно заболел, подумать только. Сейчас он стоял перед взрослой девочкой Талбот, которая скорее выльет на себя стакан сока, чем разделит ещё минуту рядом с ним, а болезнь впервые постучалась не в голову, а в сердце, добавив ему сильное душевное недомогание.       Нотт протянулся к её руке, забрав из неё пустой стакан, и взглянул в глаза, одобряюще кивнув головой.       Их взгляды друг на друга — это личное. Как и ненависть Талбот; как и беседы о пальцах и поганом носе; как её победы над его больной натурой и фразы про ноги Паркинсон, которыми он, как ей думается, восхищается. Он скорее придёт в восторг от худощавых ног Малфоя, уходящих под одеяло в мужской спальне, чем от ног других девушек. В его ветхом завете есть место только одной, но ей не понять его больной любви.       Ей не понять, что творится в его больном сердце при виде шёлковых ореховых волос и блокнота с жёлтыми страницами. Не понять, как бьётся оно при виде шрама на колене и упирающегося в её висок безнадёжного Малфоя на одном из сложных предметов семестра. Не осознать, как оно рвётся наружу только от мысли, что она пожертвовала своей и без того израненной рукой ради Теодора, приложив ту на крапиву в теплицах год назад. Ей никогда уже не узнать, что почувствовал он, когда она вошла в мужскую спальню с тем сатиновым платьем, чтобы показать его Малфою, который должен был разделить с ней танец тем паскудным годом. А как эти чувства рвались наружу, когда он набрался смелости предложить показать это платье ему? Теодор никогда не видел сатина лучше в своей жизни.       Каждое взаимодействие было на вес сокровище, и нюхль Нотт нуждался в большем, потому как имел достаточно широкие карманы в своей шкуре. Это всё — личное. Альва — это его личное.       Минуту назад она стояла перед ним, а теперь уверенно шла вперёд, оставляя за собой липкий след от капель сока, иногда бросающихся вниз с подола юбки. Он следовал позади, как и все семь лет до этого, поэтому не составило труда пройти очередные пару шагов.       — В этом не было никакой необходимости, — говорит он сдержанным тоном, сложив руки в карманы, и видит, как Альва цепляетcя мыском обуви о выступившую каменную плиту в полу. — Остановись, Мерлина ради.       Альва тормозит резко, даже покачиваясь на месте, и разворачивается к Нотту, а тот от удивления, что она выполнила его просьбу, останавливается на половине пути к ней.       — Хочешь продолжать мои терзания?       — Мне трудно понять, в чём они заключаются, а твоё молчание едва ли помогает. Тебя так огорчила каморка, — подошёл ближе, неосознанно заставляя её пятиться назад, к стене. — или есть что-то ещё, чем я тебя обидел? Скажи мне, и мы решим это недоразумение на месте.       Тёмный коридор Хогвартса был освещён только гарцующими огнями ламп, а от угла до угла — ни одной души, кроме двух порядком израненных.       — Я попросила избавить моё общество от тебя, но ты не останавливаешься. Продолжаешь докучать мне своими разговорами и взглядами. Я повторю, если с первого раза ты не уловил суть моих слов: я даю тебе благословение на игры в похоть с другими Альвами. Ты свободен, можешь отправляться в путешествия за сонной травой.       — Совсем не жалко мою печень?       Альва хмыкнула, оценивающе оглядев его лицо, и снова вернулась к глазам.       — Ты болен, Теодор. Плевать я хотела на твои органы.       Она кусается и раздирает плоть, но почему-то не отходит от него. Стоит, вжавшись в стену, и рычит, как забившийся в угол зверёныш, но позиции не сдаёт. Отчего только думает, что Теодор имеет виды на её позиции? У него цель куда более благородная.       — Я никогда не имел обыкновения считать подобные чувства вещью здоровой. По-твоему, Забини здоров? По мне, так он болен Асторией ничуть не хуже.       Святой Мерлин, его язык сегодня явно в ударе, раз позволяет себе подобные признания и вольности в её сторону.       — Забини не трахает в каморках девушек с лицом Астории. Мне думается, что это всё же немного иной вид проступка.       — Да, потому как ему и другие лица вполне сойдут за трапезу, Альва, но убеждаю тебя: похоть одна на всех.       Он убеждал, но даже не представлял, есть ли кто другой в этой школе, с кем проводит ночи Блейз. Уверенно решил жертвовать честью друга перед Альвой в угоду их милой беседы.       — Только Блейз не делает это в тайне от Астории, а ты решил, будто прицепи моё лицо на другую — на душе сразу же станет легче. И как? Стало?       — Хочешь честного ответа? — склонил голову вбок Теодор, немного потоптавшись на месте.       — Прошу, господин Нотт, не сдерживайтесь, — съязвила Альва, выпрямив спину.       — Да, стало. Особенно легче становилось в моменты, когда с губ девушек с твоим лицом срывалось «Тео» после того, как я кончал, но облегчение не долго длилось, потому как настоящая Альва никогда не использует сокращенную версию имени, так ведь?       Талбот сморщилась, отрывисто дыша, и вперила в него взором.       — Чёрт тебе, а не сокращённое имя, псина ноттовская.       Как ненависть её холёная приглаживает шкурку Теодора, радуя изголодавшееся сознание. А как он болен, подумать только.       А какой смелостью сегодня обладает его язык.       — Секс не решит твоих проблем, Теодор.       — Нет, Альва, это секс с Оливером Вудом толкает тебя на подобные заключения.       От такой вольности Талбот опешила настолько, что не сразу нашла слов, а Нотт и сам порядком удивился про себя, прикусив развязный язык, но виду не подал.       — А ты, значит, эксперт в моих отношениях с Вудом?       — Прошлых отношениях, — исправил её Теодор, особенно выделив слово. — Попрошу не забывать добавлять это. В отношениях не эксперт, но Вуда знаю достаточно, чтобы суждения такие высказывать. Он за жизнь успел облюбовать только квоффл, да бладжер, а что делать с девушками — так и не разобрался.       Альва усмехнулась, покачав головой, и облизнула сухие губы.       — С чего же ты решил, что он не знал, что со мной делать?       Вопрос открывает Теодору множество путей для действий, а какое выбрать — решение исключительно его. Ему даже на секунду кажется, что Альва поддастся его любому выбору, потому как до сих пор не покинула общество Нотта, только сильнее вжавшись в стену.       — Потому что я никогда не видел, чтобы его рука опускалась ниже твоей спины, — тихо ответил Тео, обхватывая запястья Альвы своей рукой.       Он не встретил сопротивления, а её глаза начали блуждать по лицу, ожидая дальнейших действий своего душевного мучителя.       Её кисти — немного липкие от сока и, должно быть, до безобразия сладкие на вкус, но доля алкоголя в напитке даст и остроту на языке. Хочет ли он попробовать?       — А руки иногда должны опускаться ниже спины, потому как там начинается само наслаждение, а с девочками порой следует играть, — запястья Альвы оказались в его плену с удивительной лёгкостью, а он поднял их над её головой, прижав к стене. — Внизу заканчиваются все терзания, а хороший секс действительно может решить некоторые проблемы, — нос Теодора прошёлся по щеке, вдыхая смешанный аромат алкоголя, апельсина, графита и её кожи. — Иногда руки должны быть ниже, а пальцы — глубже. Только тогда может стать легче.       Один лишь запах пьянил из-за огневиски в нотках, а её податливость и спокойствие смело все подозрения о невозможности момента.       — Не подходи ко мне, — голос хриплый и протяжный, будто нехотя поданный, останавливает все его действия ежесекундно. — Я в апельсиновом соке.       — Если это единственная причина не подходить, то позволь нарушить просьбу.       Язык Теодора прошёлся по ключицам Альвы, слизывая сок с кожи, а руки девушки изрядно обмякли в его ладонях.       — Зря ты отказалась от коктейля, Альва, — шепчет Теодор, открываясь от кожи. — Сок и огневиски — один из лучших дуэтов.       Свободная рука одним движением оторвала неважно пришитые к рубашке пуговицы, открыв себе вид на алкогольную грудную клетку и грудь, не прикрытую бельём, а после нескольких секунд любования язык пустился по новой территории, наслаждаясь коктейлем, пролитым ею с такой охотой.       Тео не жаловал апельсиновый сок, но знал отчётливо, что Альва любитель цитрусовых. Он сам больше предпочитал огневиски, потягивая напиток в особые моменты, но аналогия в голове возникла удивительно приятная, а Теодор любил аналогии.       Апельсиновый сок и огневиски — лучший дуэт.       Её грудь вздымается от частых вздохов, а его язык продолжает скользить по груди, очерчивая круги по ореолами сосков. На вкус сладкая и острая, как он и ожидал, а его снова охватывает любопытство, как поведут себя её руки, отпущенные из плена.       Тео мерно опускает их, ведя по стене, и накидывает на свои плечи, заводя запястья за голову. Отпускает и вовсе, а тонкие девичьи пальцы впиваются в плечи, заставляя шумно выдохнуть.       — Не люблю огневиски.       — Все огневиски, что ты пробовала из гриффиндорских погребов, были совсем неважные, — грубые пальцы с жёлтых страниц схватили подбородок, притянув губы к своим. — Слизерин всегда были блюстителями подземелий, а потому огневиски из наших погребов придётся тебе по вкусу. Просто попробуй, — губы приблизились к Альве, а руки сжали бёдра.       — Укушу, если попробуешь поцеловать, Нотт, — шипит Талбот, постепенно приходя в рассудок после языка на теле. — Пожалеешь, что приблизился.       Я болен, девочка. Неужели ещё не дошло? Любые укусы сойдут за сладкую истому.       — Кусай, сколько тебе угодно, — пальцы постепенно собрали драпировку юбки, поднимая к бёдрам, а рука провела по внутренней стороне, отчего-то заставив Альву скинуть брови к переносице и перевести наблюдение за его движениями. — Я начинаю понимать, почему ты так злишься. Противоречивость чувств заставляет выставлять шипы, но ты не представляешь, насколько я привык к шипам и колючкам на травологии, — палец провёл по линии белья и ощутил влажную, горячую плоть под тканью.       — Теодор, не нужно, — на выдохе произносит Альва, смежив веки, и упирается своим лбом в его. — Не здесь.       — Так не нужно или нужно, но не здесь? — спрашивает Тео, всей рукой накрывая её внизу, и слегка надавливает большим пальцем на клитор. — Или уже нужно здесь?       — Нас увидят.       Внезапное «нас» ласкает уши и тревожит его покой. Теодор и не мечтал, что «нас» наступит в то время, когда она будет хотеть оторвать ему голову за проступок в каморке.       Губы накрывают её, пуская язык, а два пальца скользят под ластовицу белья, сразу же входя внутрь. Так легко и быстро из-за внушительного количества смазки, что пальцы в числе двух кажутся ему слишком уж щадящими. Теодор поднимает одну её ногу к своему бедру, придерживая под коленным углублением, а вторую сжимает на талии, чтобы удержать её равновесие. Она не соврала, когда грозилась укусить. Нижняя губа Теодора пустила каплю крови от острых зубов Альвы, а металлический вкус смешался с апельсином и алкоголем, создавая новый коктейль.       Тонкая девичья рука надавила на загривок Нотта, прижимая ближе, а он ощутил, как внизу болезненно затянуло. Член пульсировал и пылал, и весточку о голоде Теодор получил, но всё веселье этого вечера досталось пальцам.       Она изголодалась не меньше; ей нужно это, как воздух или маггловский карандаш. Весь вечер напрасно злилась на него и отталкивала вместо простой просьбы взять и облегчить страдание. Он ведь спустился вниз только ради неё.       — Нотт, — оторвавшись от поцелуя говорит Альва, и облизывает покрасневшие губы. — Тебе пора, Теодор.       — Я уже там, где всегда хотел быть.       — Нет, Теодор, проснись.       Нотт хмурится от странной формулировки и резко открывает глаза, когда яркий свет бьёт по векам.       — Просыпайся, Нотт, тебе пора, — говорит Малфой, нависая над парнем, а руками упирается в согнутые колени. — Тебе пора, Теодор. У тебя алхимия.       Тео осознаёт, что увиденное было лишь сном, дразнящем его этой ночью. Понимает теперь, почему в подземельях были другие факультеты, а ещё находит объяснение разговору Альвы и Грейнджер. Понимает, почему Малфой лежал на коленях Дафны, а ещё, по какой причине Забини поглаживал Асторию под свитером. Всё это было небылицей из сна.       Понимает наконец, что смелость его языка и острота слов в сторону Альвы — тоже сон. Его признания и её желание — сон. Голая грудь и острые от алкоголя губы — сон.       Настоящая Альва не позволила бы приблизиться к себе и на дюйм, если держит на него обиду.       Однако одна вещь позабавила его — даже в его собственном сне, где он хозяин, она никогда не звала его «Тео».