Лед внутри тебя

Новогодняя атмосфера с каждым днем вдохновляла Аню все больше, напоминая о приближении праздника: Москва давно была украшена бесконечным количеством сияющих огней, повсюду стояли невероятной красоты елки и светящиеся новогодние фигуры, в воздухе витал аромат какао и цитрусовых, а в небольших ярморочных ларечках на улицах варили пряный глинтвейн и продавали имбирные пряники. Преображенская, которая теперь редко ночевала дома, почти полностью перебравшись в квартиру партнера по возвращении в Москву, даже успела незаметно для Кости купить несколько праздничных безделушек: большие новогодние кружки, из которых теперь, смеясь, она пила горячий чай, пару забавных украшений для дома и даже небольшую елку с милой гирляндой. И Воронцову не оставалось ничего, кроме того, что принять любовь партнерши к новому году и дальше соглашаться на покупку очередного набора праздничного чая и песочного печенья, которое вдруг так полюбилось Ане: она позволяла себе не так много из-за режима, но это была одна из тех сладостей, отказаться от которой в предновогодней суете Преображенская просто не могла – да и Косте нравилось, хоть он и делал вид, что к печенью не прикасался, оно все равно быстро заканчивалось, не успевала фигуристка открыть пачку.  Рутиной тянулись дни, наполненные для всех, кроме спортсменов, приятными предпраздничными хлопотами и ожиданиями новогоднего чуда: для партнеров же ничего в плотном, таком активном тренировочном графике не менялось изо дня в день, а на отдых не было и намека – фигуристы, как и большая часть команды Павла Александровича, претендовавшая на места в олимпийской сборной по результатам стартов, готовились к отъезду во Францию на сборы сразу после Нового года. Потому Аня с искренней надеждой и верой ждала этого момента как минимум потому, что именно там они с Костей смогут утвердить финальный контент для произвольной программы. И спортсменке очень хотелось включить элементы ультра-си в заявку – не для того, чтобы напугать соперников или задать какой-то уровень еще до официального начала соревнований, но потому, что ей самой необходимо было развиваться и совершенствоваться.  Они довольно успешно тренировали тройной аксель: из пяти попыток, позволяемых им Павлом Александровичем, три, а иногда и четыре прыжка удавалось приземлить обоим партнерам, а потому тренерский штаб всерьез задумался над тем, чтобы все-таки включить в программу столь рискованный, но очень дорогой и сложный элемент, не исполняемый в мире ни одной парой. Но принять такое решение Загорский должен был только убедившись в стопроцентной стабильности спортсменов – рисковать было нельзя. А пока раз за разом тренер лишь терпеливо повторял, что всему наступит свое время – торопиться, особенно в олимпийский и такой важный для всех сезон, он не хотел.  Но был еще один элемент, который Преображенская отчаянно желала видеть в их олимпийской произвольной – четверной подкрут. Около месяца назад, почти сразу по возвращении из Швейцарии с чемпионата Европы, фигуристка вновь завела разговор с партнером о стремлении исполнять ультра-си: сложный, долгий, эмоциональный, но очень честный диалог все же помог им прийти к компромиссу. И Воронцов, смирившись с амбициями фигуристки, все же согласился – сначала на тройной аксель, а затем и на четверной элемент, выставив лишь одно условие: – Это будет подкрутка, – строго произнес он, с серьезной настойчивостью глядя в посветлевшее от радости маленькой, но столь важной победы лицо Ани. – Я хочу знать, что с тобой все будет в порядке и что я всегда смогу подстраховать, если что-то пойдет не так.  И Преображенская согласилась. Несмотря на то, что она уже не боялась исполнять элемент, потому что полностью доверяла партнеру, решиться попробовать четыре оборота вместо привычных трех оказалось сложнее, чем Аня предполагала. Костя всегда уверенно и крепко сжимал ее талию, попадал в толчок и с нужной силой подбрасывал спортсменку – так, что в большинстве случаев даже получалось сохранить хорошую высоту, какая всегда была на тройном подкруте. И все же поначалу Ане было необъяснимо страшно: она не раз распускала группировку раньше необходимого, касалась руками шеи и плеч партнера, когда тот ловил ее, и затем пыталась унять дрожь в руках, стыдливо отворачиваясь и злясь на саму себя за трусость и невозможность собраться. Однажды фигуристка до того напугала Воронцова, что он в порыве эмоций пообещал, что это был последний раз, когда он согласился попробовать что-то столь безумное, поведясь на уговоры партнерши.  – Никогда! – злился в раздевалке Воронцов, глядя на бледное лицо напуганной Ани. – Никогда больше я не позволю тебе повторять подобное!  Фигуристка лишь покачала головой – виски сжимала давящая боль усталости, а тело было сковано пережитым несколько минут назад стрессом. Она и сама не могла объяснить, что именно произошло: когда они заходили на элемент, все было в порядке. Да, Аня боялась. Да, Костя каждый раз осторожничал и старался контролировать не только свои движения, но и партнершу. Но в тот день случилось что-то странное и непонятное никому: Преображенская, уже оказавшись в воздухе на очень хорошей даже для четверного подкрута высоте, вдруг зачем-то раскрыла руки, растеряв группировку. В следующую секунду, испугавшись последствий, она по глупости разжала еще и ноги. Аня плохо помнила тот миг – только всепоглощающее чувство страха, объявшего тело, окаменевшие в один момент мышцы и глаза Кости, полные ужаса. Конечно, фигуристка понимала, что была огромная вероятность, что партнер либо не сможет вовремя подхватить ее, потому что вертикальное положение тут же сменилось неправильным, что почти не позволяло крепко ухватить спортсменку за талию, не получив травмы лезвием ее же конька или от удара локтем, либо упадет сам, переняв на себя вес сразу двух тел.  И все же Воронцову чудом удалось спасти ситуацию: он едва сумел правильно рассчитать момент, подавив ненужную панику, чтобы в последний момент закрепить ладони на талии Ани, увернувшись от резкого движения руки спортсменки. Тяжело дыша, та зажмурила глаза, готовясь к столкновению со льдом, а затем почувствовала прикосновение знакомых ладоней – таких крепких и всегда надежных. Еще несколько долгих минут они стояли, молча прижавшись друг к другу. Костя чувствовал, как сильно была напугана партнерша: ее продолжало трясти, несмотря на то, что он согревал ее плечи руками, она цеплялась кулачками за его спину в отчаянно-трепетном жесте, положив голову ему на грудь. Сам Воронцов не чувствовал ничего, кроме желания навсегда оградить Аню от подобного. Но стоило только Преображенской успокоиться и немного прийти в себя, отстранившись от спортсмена, она вдруг заметила, что черная спортивная кофта была разорвана лезвием конька, а на предплечье красовалась небольшая рана, оставленная из-за неловкого взмаха ноги во время разгруппировки. И несмотря на то, что они лишь раз вернулись к разговору об этой ситуации, Аня все равно чувствовала себя виноватой, хотя и понимала: иногда такое случается.  Спустя пару недель ежедневных и не самых удачных попыток Аня все же смогла побороть страх – уже под чутким наблюдением Павла Александровича они показали неплохую четверную подкрутку в зале: хорошая высота, крепкая группировка и почти четкая ловля. Конечно, элемент не был выполнен на четвертый уровень, потому как фигуристка все еще касалась ладонью партнера, но обороты в воздухе были четкими и грамотно совершенными, а потому Загорский позволил ученикам попробовать вновь перенести элемент на лед. Однако там Преображенской пришлось подавлять вновь наступившую боязнь и панику, охватывавшую ее при заходе на ультра-си.  И хотя она прекрасно понимала, что Костя никогда не позволит ей упасть и сделает все, чтобы партнерша оказалась в его руках в нужный момент, подтверждение чему каждый раз всплывало в памяти, фигуристка переживала. Первые несколько дней по настоянию Воронцова, который отлично видел, как боялась Аня, они добавляли высоту на тройной подкрут и продолжали работать с четырьмя оборотами только в зале. А затем, когда спортсменка наконец объявила, что готова, он, полностью контролируя каждое движение не только своего, но и ее тела, зашел на четверную подкрутку: не опуская рук – в тот момент черты сложности совершенно не имели значения, – Костя внимательно наблюдал за тем, как фигуристка быстро совершала необходимое количество оборотов. Он слышал, как бешено стучало ее сердце, когда он поднимал ее, чувствовал холод ладоней и видел плохо скрываемую тревогу в глазах, но понимал – Ане нужно было попробовать хотя бы для того, чтобы узнать, способна ли она решиться на подобное еще раз. И стоило Преображенской только вновь оказаться в надежных руках, она звонко рассмеялась. Это был немного тревожный, нервный смех после испытанного стресса, и все же Костя чувствовал: все было в порядке. Она вновь была готова тренировать четверную подкрутку.  Так и началось их очередное приключение, еще один новый вызов, брошенный спортсменкой. И оба отчаянно надеялись, что все получится.  От мыслей об усложнении программ Аню отвлек телефонный звонок: это был Костя. У спортсменов выдался первый выходной за долгие две недели, а потому они планировали провести его вместе, только вдвоем, наслаждаясь спокойствием и тишиной уютной квартиры и друг другом.  – Да, – улыбнулась она, прижимая смартфон к уху и крепче затягивая пояс приятного домашнего халата, который фигуристка часто заимствовала у партнера – ей нравилось ощущение мягкости и тепла, вперемешку с запахом парфюма Кости после душа.  – Уже еду домой, – чуть уставший голос Воронцова окончательно вернул Аню в реальность, и она наконец взглянула на время. – Нужно что-нибудь купить? Преображенская задумчиво вскинула бровь, отрываясь от чуть запотевшего зеркала ванной комнаты, и прошла в просторную светлую кухню, совмещенную с гостиной. Чаще всего они обедали и ужинали вне дома, потому что времени категорически не хватало не то, что на готовку – порой после очередной поздней тренировки поспать удавалось всего несколько часов. И несмотря на то, что мать Ани всегда передавала им что-то, волнуясь за здоровье спортсменов и каждый раз ругая дочь за то, что они совершенно забылись в череде бесконечных тренировок, в единственный выходной холодильник оказался предательски пустым. Поэтому Преображенская, устало выдохнув, быстро ответила: – Напишу тебе список.  Попросив Костю не торопиться на дороге – воспоминания о той аварии, особенно в столь снежную погоду, все еще были свежи, и Аня каждый раз с замиранием сердца отпускала куда-то партнера в одиночку – и тепло попрощавшись, фигуристка отложила телефон на барную стойку. Нужно было заняться домашними делами, пока не вернулся Воронцов, иначе они так и не смогут спокойно отдохнуть.  Однако стоило только Ане вернуться в ванную, чтобы взглянуть на корзину для грязного белья, которую они не могли рассортировать вот уже несколько дней, в дверь позвонили. Она удивленно оглянулась, понимая, что Воронцов бы просто не успел так быстро вернуться, а гостей они не ждали. И потому, не снимая домашнего халата, спортсменка вышла в коридор, чтобы открыть дверь: возможно, Костя просто забыл предупредить, что заказал очередную доставку. Но стоило ей поднять взгляд, как удивление сменилось шоком и тревогой.  На пороге стояла смутно знакомая женщина, которую, Аня была уверена, она непременно где-то видела, вот только где – не понимала. Правильные, ровные черты лица, благородная и выдержанная осанка, видная даже сквозь теплую ткань зимнего пальто, собранные у лица темные волосы с проблесками редкой седины и такие яркие зеленые глаза – все в этой женщине говорило о ее статусности и уважаемом положении в обществе.  – Простите, могу я увидеть Константина? – взглянув на Преображенскую, спросила та. На строгом лице не промелькнула, казалось, ни одна эмоция, не дрогнул ни один мускул при виде незнакомой девушки на пороге чужой квартиры.  – Он сейчас не дома, – смущенно поправив ворот халата, отозвалась Аня. – А вы?.. – Елена Анатольевна, его мать.  «Мать?..», – пронеслось в мыслях фигуристки, а затем пазл вдруг сложился. Эти слишком знакомые зеленые глаза и острые, пронзительные черты лица изначально выдавали в женщине родительницу спортсмена. И, конечно, теперь-то Аня вдруг вспомнила, где и при каких обстоятельствах она видела Елену – на той самой черно-белой фотографии, что стояла в гостиной дома Антоновых и которую с таким интересом каждый раз разглядывала фигуристка.  Смутившись от того, в какой неудобной и смущающей ситуации она оказалась, Преображенская сделала шаг назад, чтобы женщина могла пройти в квартиру. Оставлять ее стоять на лестничной клетке наверняка было не очень гостеприимно даже в столь неловком положении. Но еще более противоречивые эмоции Аня испытывала от того, что ее первое знакомство с матерью Кости, о которой она и так не знала почти ничего, прошло вот так – в совершенно неподобающем виде и при подобных обстоятельствах. Фигуристка смущенно поправила влажные после душа волосы и поджала пальцы на босых ногах – даже зимой она никогда не носила тапочки или носки, несмотря на то, что Воронцов часто ворчал по поводу того, что партнерша могла легко заболеть. И Ане не оставалось ничего, кроме того, чтобы скованно улыбнуться и пригласить женщину пройти на кухню. Она быстро помогла той повесить пальто в шкаф и показала, где находилась ванная комната, а сама тут же скрылась за дверьми спальни – Преображенская чувствовала себя дома в квартире Кости, быстро обосновавшись и принявшись хозяйничать, но продолжать ходить в таком нелепом виде при его матери считала непозволительным. А потому, тут же переодевшись во что-то более закрытое и приличное, Преображенская вышла на кухню.  Женщина с интересом и вниманием рассматривала кухню, подмечая детали интерьера: Елена сразу поняла, что Аня жила здесь совсем недолго, но ее присутствие точно добавило холодной холостяцкой квартире спортсмена уюта и тепла – чего стоили одни только элементы декора в виде новогодних подсвечников или забавные фигурки-символы нового года. В коридоре женщина краем глаза заметила несколько совместных фотографий партнеров, на которых они искренне и широко улыбались, а потому решила, что обязательно спросит об этом подробнее, но чуть позже.  Аня же, все в той же чуть смущенной и скованной манере улыбнулась Елене, а затем разлила горячий чай в светлые кружки – те, что совсем недавно купили они с Костей в магазине у дома, возвращаясь с одной из тренировок и зайдя за тем, чтобы взять что-нибудь на ужин. Женщина же продолжала внимательно наблюдать за действиями фигуристки, будто сдерживая какой-то порыв задать давно волновавшие вопросы, уточнить что-то важное. И Аня, собравшись с силами и поставив чашки на стол, подняла глаза: – Костя рассказывал, что вы живете в Воронеже, – начала она, собираясь с мыслями, чтобы спросить о причине столь внезапного приезда женщины в столицу.  – Так и есть, – кивнула она, сдержанно благодаря за горячий напиток. – Однако я не видела сына больше года. А учитывая все произошедшее, не могла не навестить его – особенно перед важными стартами.  Преображенская кивнула: она помнила, что Костя не часто ездил в Воронеж, потому как давно не считал это место домом, да и вся его семья жила в Москве. С матерью же у спортсмена были сложные, напряженные отношения, и, кажется, Аня начинала понимать, почему – Елена выглядела очень достойной и сильной женщиной, а значит, характером Воронцов пошел в нее.  – Если бы вы только позвонили, – смущенно начала спортсменка, – мы обязательно встретили бы вас… – Ох, Анна, прошу вас, не утруждайтесь, – остановила ее женщина. Елене не нужны были вежливые оправдания, попытки понравиться и показаться гостеприимнее. Она прекрасно понимала, в каком положении находилась, но чувство вины за то, что столько лет ее не было рядом с единственным сыном, с каждым днем усиливалось, подкрепляясь не самыми приятными новостями от Ивана, который все эти годы делился с сестрой информацией о жизни и здоровье Воронцова. – Я приехала не за этим.  Спортсменка хотела было что-то сказать, долго всматривалась в мелкие морщинки на красивом лице, однако стоило ей только собраться с мыслями, чтобы задать волновавший вопрос, как телефон, отброшенный получасом ранее куда-то в сторону, вновь зазвонил. Она поднялась, извинившись перед женщиной, а затем взглянула на экран, на котором ярким снимком светилась фотография Кости.  – Апельсин или смородина? – как-то слишком бодро спросил Воронцов, но не услышав ответа, смеясь, добавил: – У тебя секунда, чтобы выбрать, Преображенская.  Растерянно глядя в сторону сидевшей за барной стойкой матери партнера, которая с интересом продолжала наблюдать за происходящим, Аня металась между тем, чтобы промолчать и позволить Елене объясниться с сыном самостоятельно, когда тот вернется, и тем, чтобы предупредить спортсмена о внезапном визите матери, который абсолютно точно не обрадует Костю.  – Эй, Аня, ты здесь?  – Да-да, прости, – она зажмурила глаза, возвращаясь к разговору, а затем покачала головой. – Возьми любой.  – Все в порядке? – теперь в голосе Воронцова слышалось беспокойство – он не понимал, что успело случиться за такое короткое время, а потому хотел скорее выяснить причину резкой смены настроения партнерши.  – Д-да, просто… – Аня замялась. Она не знала, что будет правильнее в сложившейся ситуации, а потому еще раз взглянула на Елену Анатольевну в надежде найти ответ в ее глазах. И вдруг от холодного спокойствия не осталось ничего: женщина не строила иллюзий в отношении сына и его реакции, однако Преображенская успела разглядеть проблеск материнской боли и надежды, что в этот раз все будет по-другому. – …просто задумалась.  Она буквально чувствовала даже сквозь трубку, как Воронцов поджал губы и недоверчиво кивнул, окинув строгим взглядом все вокруг, а затем коротко произнес: – Скоро буду.  Попрощавшись, фигуристка вновь обернулась к Елене. Та только с благодарной улыбкой смотрела на Аню: женщина понимала, что спортсменка вряд ли знала много об истинной причине разлада между ними с Костей, однако была искренне рада, что Преображенская не стала препятствовать их возможному примирению. Но вместе с этим теперь, чуть растаяв по отношению к спортсменке, явно желавшей близкому человеку лучшего, Елена была готова сама рассказать о том, что именно произошло и почему последние пятнадцать лет Воронцов был так холоден по отношению к матери.  – Хотите знать, что случилось и почему все так, верно? – нарушив тишину спустя пару минут, спокойно спросила женщина.  Аня все так же стояла у окна, глядя на бесконечные просторы города, полного жизни и будничной суеты, и пыталась разобраться в том, что делать дальше. Она не понимала, как отреагирует Костя на ее поступок, не знала, к чему приведет визит Елены и как поведет себя партнер – станет ли вообще разговаривать с матерью. Да и с самой фигуристкой тоже.  Слова женщины выдернули Преображенскую из задумчивой грусти. Она, продолжая обнимать себя руками, чуть наклонила голову и обернулась. Облокотившись на подоконник, Аня кивнула – все и так было понятно.  – Я расскажу.  Фигуристка видела: это было нелегко для Елены Анатольевны – да и не могло быть легким. А еще Аня не могла понять, почему женщина, впервые увидев на пороге квартиры сына совершенно незнакомую девушку, решилась так быстро объясниться и поделиться едва ли не самым сокровенным в жизни. Но у Елены был ответ на этот вопрос, подтвердившийся окончательно после разговора фигуристки с Костей пару минут назад: она продолжала смотреть каждое выступление сына, переживала за него во время стартов, хоть и делала это совершенно незаметно и безмолвно, глубоко в душе, а потому видела, как мать, с какой безграничной любовью смотрел Воронцов на партнершу, как трепетно касался ее и как замирало его сердце каждый раз, когда Аня заходила на прыжок или приземляла выброс. Елена не сомневалась ни на мгновенье: Костя по-настоящему любил эту девушку, а она – чувствовала то же в ответ.  –  Я не знаю, что говорил Константин, поэтому расскажу свою версию, – начала она, наконец собравшись с мыслями – она рассказывала эту историю лишь раз, а потому вспоминать произошедшее с самого начала было болезненно сложно. – Когда Косте было одиннадцать, его отца не стало. Для меня эта новость стала настоящим кошмаром. Вряд ли когда-то я испытывала столь сильные эмоции, – она тяжело вздохнула, а затем провела тонким пальцем по ручке большой новогодней кружки, чай в которой уже успел остыть. – Внезапная смерть Алексея потрясла меня настолько, что еще несколько месяцев я просто не могла поверить в то, что его больше нет: я продолжала каждое утро вставать на полчаса раньше, чтобы приготовить завтрак на всех и погладить его рубашку, а затем, не найдя его в пустой квартире, вспоминала, что произошло. Я засыпала в обнимку с его кофтой, каждую ночь молясь Богу, чтобы Алексей вернулся. Я не могла есть, нормально спать и думать о работе, потому что человек, с которым я провела двадцать два лучших года… – Елена запнулась, остановившись.  Аня едва сдерживала слезы, слушая откровения женщины – она и представить не могла, какого было той: похоронить мужа, с которым она прожила столько лет в любви и гармонии, растила сына и строила планы на будущее. Но что было непонятно Преображенской, так это то, что, по рассказам Кости, мать совершенно забыла о нем – совсем еще маленьком ребенке, столкнувшимся с тем, что отец погиб, а единственный близкий человек так и не смог этого пережить.  – Я знаю, о чем ты думаешь, – сумев побороть эмоции, наконец спокойно продолжила Елена – ее лицо оставалось ровным и расслабленным, однако едва заметные слезы в уголках глаз выдавали истинные чувства женщины. – Но я просто не могла смотреть на него. Костя… всегда был слишком похож на отца – не только внешне, но и характером. И стоило мне взглянуть на сына, я тут же возвращалась к мысли о том, что Алексея больше нет.  Преображенская поджала губы – она ничего уже не могла сделать, как бы не хотела: изменить прошлое было просто невозможно, а провести остаток жизни в сожалении о нем – глупо. Оставалось лишь пытаться исправить все то, что годами тяготило каждого в семье Кости и помочь Елене наладить отношения с сыном. И пусть Аня была уверена в том, что не поступила бы подобным образом, она никогда не была в подобной ситуации и не хотела бы в ней оказаться, а потому ни капли не осуждала Елену Анатольевну за совершенные поступки – женщина испытывала столь сильную любовь к мужу, что скорбь и отчаяние поглотили ее полностью.  – Костя был ребенком, ему нужна была мать – я это понимала, но сделать ничего не могла, – с горечью выдохнула Елена, сделав глоток холодного чая. – Поэтому спустя пару недель его забрал Иван. Поначалу мы думали, что Костя поживет в Москве, в училище олимпийского резерва, какое-то время, пока я не приду в себя и не вернусь на работу. Но его вдруг заметил Павел Загорский, и Иван настоял на том, чтобы сын остался жить здесь. А я не нашла в себе сил, чтобы спорить. Она пожала плечами, и в этом жесте Аня прочитала всю боль и бессилие, которые испытывала Елена: расставаться с ребенком всегда было до невозможности сложно, однако в тот момент это решение наверняка было лучшим из всех возможным. К тому же, Воронцов как-то обмолвился, женщина и сама была спортсменкой, а потому все понимали, какие перспективы ждали талантливого и артистичного, очень трудолюбивого мальчика в столице, особенно в группе Загорского.  – Простите, если этот вопрос покажется грубым или бестактным, – робко, тихо произнесла Аня, будто даже шепотом, – но почему Вы так редко навещали его?  – Ох, Анна, – с искренней тоской протянула Елена. – Едва ли я смогу вспомнить первый год без Алексея, а уж тем более найти какое-то объяснение своим действиям.  Преображенская кивнула: конечно, это было понятно. Почему только она сама об этом не подумала, прежде чем спрашивать подобные вещи? И все же что-то в глубине души не давало Ане покоя – странное чувство, что Елена недоговаривает, упускает важные детали. – А после, по прошествии пары лет, когда Иван забрал Костю к себе, моя роль в его жизни и вовсе свелась к минимуму, – продолжила рассказ женщина.  – Маргарита Сергеевна говорила, что он никогда не переставал скучать по Вам, – зачем-то произнесла Аня.  И в тот же миг лицо Елены исказила гримаса боли и какого-то не понятного Преображенской раздражения, уже через секунду спрятанная за маской спокойного равнодушия. И тут фигуристка, кажется, начала понимать, о чем конкретно не хотела распространяться женщина, но эти догадки нужно было подтвердить хоть чем-то еще, кроме странного предчувствия.  Однако сделать это Аня не успела: в дверь позвонили. Елена тут же выпрямилась, отставив чашку и быстро смахнув влагу с темных ресниц, а затем кивнула спортсменке – оттягивать этот момент было бессмысленно. Когда-то Костя должен был вернуться.  Преображенская, на секунду замерев перед дверью, повернула замок, а затем сделала шаг назад. На пороге, широко улыбаясь, стоял Воронцов. Его щеки слегка разрумянились от декабрьского морозца, темные волосы растрепались под порывами небольшого ветра и после нескольких часов, проведенных за делами, но он весь будто светился радостью – Костя с каким-то поистине детским восторгом ждал этот выходной.  Пропустив партнера в квартиру, Аня только спустя время заметила, что помимо пакета в руках он держал невероятной красоты букет – пышные нежно-розовые пионы, перевязанные молочной ленточкой. Чуть застенчиво улыбнувшись, фигуристка все же решилась наконец подойти к Воронцову, чтобы поблагодарить за такой приятный сюрприз.  – Спасибо, они чудесные, – прошептала Аня в губы спортсмену.  – Надеюсь, это поднимет тебе настроение, – улыбнулся он, а затем аккуратно, легко поцеловал Аню, чуть прижимая ее к себе.  И только опустив руки немного ниже талии спортсменки, он заметил вдруг, что Преображенская была одета, но совсем не в привычную домашнюю одежду. Нахмурив брови, Костя отстранился, быстро оглядев партнершу, а затем вопросительно вгляделся в ее лицо: косметики не было, волосы были собраны будто наспех в простой высокий хвост, да и одежда выглядела так, словно Аня одевалась в спешке, совершенно не подбирая наряд, как делала обычно. И стоило Воронцову начать анализировать внешний вид спортсменки, как он заметил напряженное ожидание и странную недосказанность на ее лице. А затем, оглянувшись, наконец увидел и незнакомую пару сапог меж привычной обуви.  – У нас гости? – не отпуская Аню и чуть крепче сжимая ее талию, чтобы она не вырвалась и не начала уходить от ответа, осторожно поинтересовался спортсмен.  И фигуристка хотела было ответить, но не успела. В коридоре, прямо перед Воронцовым, стояла Елена, чей пристальный взгляд был направлен прямо на сына: – Здравствуй, Константин.   

***

– Нет, Аня, она должна уехать! – буквально шипел Воронцов.  Он старался не кричать, потому как мать наверняка бы услышала это, а нарываться на очередную ссору он не хотел – ровно как и терпеть ее общество в своей квартире в единственный выходной. А потому, стоило только Елене появиться в коридоре, нарушив тихую идиллию спортсменов, Костя тут же безапелляционно произнес: «Собирайся, я отвезу тебя к Ивану Анатольевичу». Голос его все еще отдавал металлом, ранил ни в чем не виноватую Аню холодностью и какой-то неестественной, не знакомой прежде ненавистью, жестокой решительностью и нежеланием даже продолжать этот разговор. Было видно, что Воронцов давно принял для себя важное решение, но делиться им совершенно не хотел, зарывшись в обидах на женщину и детских эмоциях.  – Она твоя мать, Костя, – так же тихо ответила Аня, пытаясь вразумить партнера.  Фигуристка касалась его предплечья, стараясь успокоить, смотрела прямо в помутневшие и ставшие совсем темными зеленые глаза, но не видела в них своего Костю. Это был тот мальчишка, что отрицал все, так или иначе связанное с Еленой, и никак не мог простить женщине случившееся.  – Ты прекрасно знаешь, кого я считаю матерью, и это не она.  – Так нельзя! – Аня обессилено всплеснула руками, готовая вот-вот сдаться.  – Кто сказал? – продолжал злиться он. – Покажи мне перечень этих правил, Аня. Посмотрим, есть ли там разрешение бросать своего ребенка в незнакомом городе, повесив его воспитание на чужих людей!  Преображенская хотела было что-то ответить, но не смогла подобрать слов. Она понимала, что он имел право злиться, что обида на мать была объяснима, однако Аня хотела надеяться, что что-то все же заставило Елену осознать свои ошибки, подтолкнуло приехать, чтобы помириться с единственным ребенком спустя много лет. Фигуристка не могла осуждать ни одного из них, однако понимала обоих – пусть не до конца, не в полной мере, а принимать чью-то сторону точно не хотела. Да и не имела на это никакого права.  Поэтому Аня только устало покачала головой, а затем все же вышла в коридор: она явно была здесь лишней. Костю и Елену Анатольевну необходимо было оставить наедине, чтобы они могли если не спокойно поговорить начистоту, то хотя бы высказать друг другу все, что накопилось за долгие годы. И хотя фигуристка сомневалась в том, что Воронцов способен был адекватно и трезво оценить ситуацию, потому как эмоции брали верх, она помнила: он продолжал каждый месяц перечислять матери деньги, оплачивал счета за квартиру в Воронеже, но никогда не отвечал согласием на предложения Ивана Анатольевича поговорить с женщиной по телефону и очень сухо реагировал на каждый ее «привет», переданный через дядю. И это давало небольшую надежду на то, что Костя все еще испытывал потребность в присутствии матери в своей жизни и мог попытаться наладить с ней отношения.  Спортсменка, быстро оглянувшись по сторонам, взяла с комода небольшую сумку, проверив наличие ключей от квартиры родителей, документов и кошелька, а затем взглянула на проход в гостиную: в высокой прямоугольной арке стояла Елена.  – Он прав, Аня, – тоскливо отозвалась она с какой-то слишком вымученной улыбкой, прибавлявшей ее правильному, красивому лицу несколько лет. – Меня слишком долго не было в его жизни, а потому я давно потеряла право на прощение.  Преображенская только покачала головой. Она знала, что Костя слышал эти слова, потому как дверь в спальню осталась приоткрытой, а в квартире стояла непривычная тяготящая тишина, однако действительно считала, что никогда не бывает слишком поздно все исправить. И их с партнером история это только подтверждала.  Спустя еще несколько минут, когда Аня уже готова была ехать, она, подрезая пышный букет пионов, заметила, как в коридоре мелькнула тень женщины: Елена явно собиралась уходить, не найдя никакой взаимности в желании помириться. Тогда спортсменка быстро остановила женщину, убедив ее остаться еще ненадолго и все же попробовать поговорить, а затем, проконтролировав, что мать Воронцова прошла в гостиную, вернулась, чтобы попрощаться с Костей. И пока внутри нее лавиной разливалось непонимание в отношении поведения партнера, на лице фигуристки виднелась все та же поддерживающая улыбка.  Костя за это время, казалось, и вовсе не пошевелился: он до сих пор стоял спиной к двери, хмуро разглядывая московские улочки, полные людей и машин, бросая взгляд на прохожих, вечно куда-то спешивших, и никогда не замиравший город. Заметив, что Аня наблюдала за ним, Воронцов тихо проговорил чуть осипшим голосом: – Я нуждался в ней тогда, будучи ребенком, потерявшим все в один день, – боль отчетливо ощущалась в этих словах. – Но теперь все прошло. Эта часть моей жизни давно в прошлом, и я бы очень не хотел бередить старые раны.  Спустя минуту тяжелых размышлений и попыток в очередной раз принять верное решение и подобрать правильные слова, Аня все же заговорила: – Когда я не знала, что с тобой, – начала она, и голос ее задрожал от воспоминаний о том страшном дне, – когда и подумать боялась, вспомнишь ли ты меня, вернешься ли в спорт, рядом со мной всегда были близкие люди: родители, Павел Александрович, Иван Анатольевич, – это признание давалось фигуристке сложно, но отчего-то она была уверена, что это единственное, что могло помочь достучаться до сердца спортсмена, которое он вновь заковал в железо, не позволив себе чувствовать. – Я ни на минуту не осталась одна, Костя, но все еще едва находила в себе силы, чтобы продолжать жить этой неизвестностью. А когда погиб твой отец, Елене Анатольевне пришлось справляться со всем в одиночку.  Преображенская сделала пару шагов навстречу партнеру, а затем осторожно коснулась его плеча – твердого и напряженного. Она тихо кивнула своим мыслям, но все же оставила короткий поцелуй на теплой коже, коснувшись губами его шеи, и направилась назад. Уже стоя у двери и сжимая холодными ладонями ручку, она тихо добавила: – Подумай над этим, Костя, – она улыбнулась немного тоскливо и грустно. – И тогда возможно ты найдешь в себе силы простить ее.