Лед внутри тебя

Аня, так неожиданно появившаяся в тот вечер на пороге квартиры родителей, вызвала сначала неописуемый восторг матери и широкую улыбку на уставшем лице отца, а затем – подозрения касательно того, все ли было хорошо в отношениях фигуристов. Чуть рассмеявшись, Преображенская заверила родителей, что все в порядке, просто к Косте приехала мать, с которой им нужно было многое обсудить наедине, потому спортсменка решила вернуться домой – вот и все. А вечером, стоило Ане погасить свет и укрыться теплым одеялом, как всегда приятно пахнущим свежестью кондиционера и теплотой свежевыглаженного белья, телефон коротко завибрировал на тумбочке, оповещая о новом уведомлении – это был Воронцов.    «Ты хоть представляешь, на что обрекла меня, когда ушла?»   И следом:   «Спасибо» Фигуристка коротко рассмеялась, а затем покачала головой – Костя в своем репертуаре. И все же Преображенская чувствовала: им явно удалось поговорить и что-то выяснить, а значит, все было не зря. Быть может, Воронцов даже сможет простить мать спустя столько лет, возможно, они наладят отношения, и женщина станет еще одной опорой на трудном пути спортсмена. Уже с утра они с Костей встретятся на тренировке, а вечером смогут обсудить произошедшее, если, конечно, Воронцов захочет поделиться – Аня помнила, как сложно ему давалось такое открытое выражение чувств. И несмотря на то, что оба нуждались в этом недолгом вечере наедине, день прошел не просто так: фигуристка чудесно провела время с родителями, которые очень скучали, хоть и старались не добавлять дочери переживаний, а Костя – выяснил вопросы, которые болезненно задевали его на протяжении долгих лет.  Ответив на сообщения партнера, фигуристка отложила телефон – нужно было ложиться, чтобы встать пораньше, потому как квартира Преображенских находилась значительно дальше дома Кости, который руководствовался близостью к ледовой арене при выборе жилья, что сильно увеличивало время сна с утра. И для Ани, которой ранние подъемы всегда давались трудно, это было еще одной причиной в пользу решения перебраться в квартиру спортсмена.

***

Тишина ледовой арены с утра всегда дарила Ане спокойствие и помогала отвлечься от всех проблем: пока еще суетившиеся в бесконечной череде тренировок спортсмены не заполнили дворец, пока в коридорах и кафетерии не было слышно голосов множества людей, пока под ногами не вертелись, что-то весело щебеча, юные фигуристы, она могла побыть одна и просто поразмышлять обо всем, что беспокоило. В последнее время тревожные мысли все реже посещали Преображенскую, потому как рядом всегда был Костя, который не давал ей сомневаться в себе, в их успехах, постоянно подбадривал и дарил счастье – словно маленький лучик солнца в ее холодном мире изо льдов и острых лезвий коньков, он стал чем-то вроде спасательного круга, за который всегда можно было ухватиться, стоило ей только начать тонуть. И Аня была безмерно благодарна партнеру за эту поддержку – олимпийский сезон не мог быть легким, но без Воронцова у нее ничего бы не вышло.    Окинув взглядов свежезалитый лед пустой арены и отложив в сторону флисовую кофту, фигуристка сняла привычные голубые чехлы, оставив их на бортике арены. Тишина огромной площадки, яркий свет солнечных лучей, пробивавшийся сквозь панорамные окна дворца и только ее время – наедине с собой, своими мыслями и чувствами. Аня знала: Загорский был в курсе, что ученица несколько раз в неделю приезжала раньше официального открытия дворца, чтобы немного переключиться и просто почувствовать лед, – поэтому понимала, что ей никто не помешает. Если бы тренер был против, никто из охранников никогда не пустил бы ее в здание катка раньше положенного.     Включив спокойную музыку и поправив наушники, фигуристка ступила на лед. В голове пронеслась мысль о том, что с годами она научилась понимать, как пройдет этот день всего по одному шагу: это удивительно ощущение едва ли можно было описать словами, однако каждый спортсмен знал, какого это. Оттолкнувшись ото льда, Аня улыбнулась: она отлично чувствовала ребра даже без раскатки, сидела в ногах, легко задавала нужный темп толчкам и движениям, а значит, тренировки должны были пройти хорошо – Преображенская осознавала это на каком-то эмоциональном, душевном уровне.    И Аня полностью отдалась ощущениям, порывам и желаниям – так, как могла сделать по-настоящему только на льду, в одиночестве и в свободе от пристального внимания судей, тренеров, соперников и тысяч зрителей. Она, не снимая наушников, едва ли вслушивалась в слова песен, сменявшихся друг за другом – тело само непроизвольно подстраивалось под такт новой мелодии, плавно двигалось, рисуя красивые узоры на мягком льду, освещаемом удивительно теплыми для зимы солнечными лучами. Фигуристка не скользила – плыла, парила в сказочном, таком изящном темпе. Это было одним из тех качеств спортсменки, которое всегда поражало судей и тренеров и заставляло влюбляться зрителей: Аня с удивительной легкостью совмещала в себе и безупречное, тихое, быстрое, скоростное катание, безусловно идеальное скольжение, которому невозможно было научиться – только родиться с невероятным талантом и огромным потенциалом, а также прыжки. Умение вкручиваться в столь сложные элементы, то бесстрашие и упорство, с которым она раз за разом поднималась, чтобы начать сначала, было редкостью в совокупности с такими навыками скольжения, ведь обычно даже самые опытные фигуристы в полной мере овладевали лишь чем-то одним.    И, увлеченная порывом творчества и вдохновения, Преображенская не заметила, что уже какое-то время была не одна: с высоты трибун, из темноты верхнего балкона на нее смотрели серые уставшие глаза. Алексей, который в последние пару месяцев совсем исчез из жизни спортсменки, не появляясь во дворце даже под предлогом тренировок танцевальных дуэтов, вдруг вновь оказался рядом. Дементьев с болезненной для себя ясностью понял, что больше не оказывал на Аню такого влияния, больше не был властен над ее чувствами и эмоциями, не был тем, кто занимал главное место в ее сердце – Алексей уже давно не был кумиром спортсменки, и это почему-то ранило, делало больно. Потому, закончив работать над постановками и отработкой программ, он внезапно ушел: непривычно скомканно объяснился с Викторией Андреевной, ссылаясь на большое количество работы в другой академии, а затем и вовсе получил предложение из зарубежной школы. И это было огромной честью для него как хореографа – работать с танцевальными дуэтами, которые в последние годы забирали золото всех международных стартов с огромным отрывом, было очень престижно. Однако перед отъездом он должен был взглянуть на нее – на ту, кого считал главным своим достижением, лучшей ученицей, для которой он создал десятки невероятных, победных программ, гармонично отражавших стиль спортсменки, подчеркивавших ее талант к чувству музыки и пластике, изяществу, и вместе с тем позволявших раскрыть сильные стороны Ани-одиночницы.    И глядя на то, как она двигалась, как красиво и естественно легко было выполнено каждое движение, на какой скорости она ехала, не потеряв, казалось, ни капли в быстроте движения со времен одиночного катания – хотя ей давно было не шестнадцать, и многие фигуристки к этому возрасту уже давно заканчивали карьеры, теряя навыки и спортивную форму, Дементьев все яснее ощущал, что она наконец смогла оставить его в прошлом. Да, сама Преображенская была все такой же: безусловно талантливой и упорной, готовой трудиться без жалости к себе, выкладываться на тренировках до последнего, чтобы в конце концов достичь результата, но она больше не была той юной и наивной Аней, слепо верившей тренеру – теперь он видел на льду взрослую и осознанную спортсменку-парницу. И Алексей бесконечно жалел о том, что она так и не получила золота Игр в одиночном разряде, но в то же время был уверен – она обретет настоящую себя в новом статусе. Потому что то, с какой внешней легкостью ей давались все элементы парного катания, с какой быстротой она усваивала все, на что другим требовались годы – все это доказывало, что Аня была создана для жизни на льду. И, закончив путь в одиночном разряде, она не поставила точку – лишь многоточие, предвещавшее, что для нее эта история еще не была закончена.    Аня давно жила по-другому. Она начала с чистого листа, и теперь Алексею нужно было найти в себе силы, чтобы сделать то же – отпустить прошлое и двигаться дальше, несмотря на воспоминания, который с каждым днем обрушивались на него ураганом из сожалений и чувства вины за то, на что он так и не решился тогда. 

***

Заметив на себе внимательный взгляд знакомых глаз, фигуристка вдруг обернулась: она остановилась, будто немного смутившись тому, что кто-то наблюдал за ней – история, которую рассказывала Аня, была слишком личной, а потому ей совершенно не хотелось, чтобы другие стали свидетелями того, как она изливала душу льду – тому, кто уже многие годы безмолвно слушал ее и внимал всем переживаниям спортсменки, был лучшим лекарством от всех тревог и болезней и хранил самые болезненные тайны.   У борта стоял Костя. Одетый в привычную тренировочную форму, он уже какое-то время завороженно следил за пластичными движениями партнерши – едва ли можно было оторвать взгляд от того, как чувственно и талантливо каталась Аня, отрешившаяся от всего мира и оставшаяся наедине с собой и своими эмоциями.    Не застав фигуристку в раздевалке, Воронцов вспомнил, что она часто приходила на лед раньше, чтобы настроиться и просто выдохнуть, забыв о суете рабочих будней и тревог олимпийского сезона. И Костя уважал необходимость личного пространства и времени в одиночестве, а потому, неторопливо переодевшись и слегка размявшись, только спустя почти час спортсмен все же решился зайти на арену – прерывать Аню совершенно не хотелось, однако до прихода других фигуристов оставалось совсем немного, поэтому он решил, что стоило воспользоваться этим редким шансом хотя бы пару минут побыть наедине.    – Прости, не хотел тебя напугать, – коротко и спокойно улыбнулся Воронцов, протягивая ладони партнерше в приветственном жесте.    Вот уже какое-то время они каждое утро приезжали на арену вместе, а затем расходились – Аня выходила на лед, а Костя предпочитал утреннюю пробежку, чтобы настроиться на нужный лад. И потому не видеть ее сонной улыбки в лучах солнца, освещавших спальню спортсмена, не слышать звонкий смех за завтраком и не чувствовать теплые прикосновения на спине и плечах было непривычно и странно – совершенно не хотелось, чтобы такое повторялось впредь. Преображенская так прочно вошла в его жизнь, стала буквально главной ее частью, ведь соединяла в себе две мечты Кости: опору и поддержку и в спорте, и в жизни. И оттого встреча с Аней становилась еще более трепетной и необходимой – и пусть они не виделись всего каких-то несколько часов, Воронцов едва ли готов был отпускать ее куда-то в ближайшее время.    – Как ты? – с едва промелькнувшим в синих глазах волнением спросила фигуристка.    Конечно, она знала: с ним все обязательно будет в порядке, по-другому просто и не могло быть, однако Костя отличался излишней эмоциональностью и вспыльчивостью, когда дело касалось семьи, а потому вчерашний разговор с Еленой Анатольевной мог пойти совершенно не по плану, стоило дать ему волю чувствам и отключить рациональность.    – Давай позже? – стараясь как можно быстрее перевести тему, Воронцов подал партнерше чехлы, намекая на то, что пора было выходить со льда. – Через сорок минут тренировка, надо успеть размять подкрут и выброс.    Спорить Аня не стала: если он не хотел обсуждать вчерашний вечер, то она не будет пытаться выяснить что-то. По крайней мере сейчас, ведь в одном Костя точно был прав: до льда оставалось совсем немного времени, а потому нужно было поторопиться, чтобы все успеть. 

***

Каждый раз в преддверии отъезда на соревнования, а в случае Ани и Кости и других отобравшихся спортсменов группы Загорского – на предолимпийские сборы, фигуристы обязательно катали программы по несколько раз за день. И эта тренировка не стала исключением: Павел Александрович все еще не принял решения относительно усложнения произвольной программы тройным акселем или по поводу четверного подкрута в короткой, однако партнеры были настроены решительно – это проглядывалось и в их упорстве во время тренировок, и в желании показать на прокатах, что они способны были доехать и без того долгие четыре минуты с ультра-си элементами, один из которых должен был стоять последним, когда сил даже на банальную дорожку уже совсем не оставалось.    – Сделайте так, как вы умеете, – кивнул Павел Александрович ученикам, когда те приготовились встать в начальную позу.    Тренеры сидели за специально отведенным под судейскую бригаду бортом, наблюдая за работой спортсменов и оценивая прогресс в программах. Каждый прокат обязательно снимался на видео, чтобы фигуристы могли самостоятельно проанализировать тренировку, выявить ошибки и исправить их впоследствии. И Костя часто пересматривал кусочки определенных дат, чтобы понять, что можно было улучшить и где они потенциально могли потерять баллы.    Аня выдохнула, а затем закрыла глаза. Они оба знали, что именно сейчас решится судьба их олимпийской произвольной, а потому договорились сделать все так, будто выступали не в стенах домашней арены под привычные взгляды тренерской группы, а на льду Турина среди десятков незнакомых судей и технических специалистов. Музыка, до боли и скрипа знакомая, разнеслась глухим эхом по просторной арене. Нужно было начинать.    Преображенская ни секунды не сомневалась в тех элементах, которые они выполняли на протяжении сезона – поддержки и выбросы были неизменными, а потому думать об их качестве не хотелось – надо было лишь сделать все так, как они привыкли. А вот аксель, новый каскад и подкрутка немного тревожили обоих спортсменов: Костя хоть и тренировал ультра-си прыжок, но не всегда выезжал его стабильно, как и Аня, хотя у фигуристки хороших попыток было немного больше в силу не успевшего забыться опыта, когда для Воронцова, который в последний раз приземлял аксель и четверные еще в одиночном катании, почти пятнадцать лет назад, работа оказалось намного сложнее физически и морально. Но если в прыжках у Преображенской было явное преимущество, то в парных элементах спортсмен все еще продолжал волноваться, с едва заметным сомнением качая головой каждый раз, когда они приступали к тренировке четверного подкрута.   Но времени на раздумья больше не было. Воронцов бросил быстрый вопросительный взгляд на партнершу, чтобы убедиться в том, что они были готовы заходить на тройной аксель, и, получив в ответ заметный только ему кивок, развернулся на ход вперед. Нужно было действовать.    Один. Два. Три.   Последнюю половину оборота Костя плохо помнил – лишь то, что приземление вышло немного скомканным у обоих: он чуть не упал, а потому быстро развернулся в тройку, упустив выезд, в то время, как Ане также пришлось побороться за то, чтобы устоять на ногах. Но все же прыжок был выполнен – пусть и с небольшой помаркой, но это было лишь дело времени, которого у них с каждым днем оставалось все меньше.    Проезжая мимо судейского мостика, Воронцов заметил напряжение и несвойственное Павлу Александровичу волнение – не тренерское, отцовское. Однако это не помешало спортсмену – скорее сильнее подстегнуло катать дальше в полную силу, чтобы доказать, что Загорский не ошибся, поставив на них и дав им шанс и лучшие возможности для реализации потенциала спортсменов.    И потому все остальные элементы, стоявшие до прыжкового каскада, были выполнены безупречно – без малейших помарок, с четко отработанными заходами и выходами, с подсчитанным количеством оборотов и нужной амплитудой. Усложнить программу еще больше, казалось, было просто невозможно. Но спортсмены справились и с этим: каскад лутц-риттбергер был идеей Ани, которую почти сразу поддержал Воронцов, желавший восстановить все тройные прыжки, забытые за годы выступлений с Полиной.    Оттолкнувшись зубцом, партнеры синхронно взмыли в воздух – лутц вышел неплохим, однако тренеры заметили неясное ребро, а потому элемент был бы вынесен на повтор. И все же оба прыжка получились неплохими: риттбергер, перед которым у фигуристов не было ни секунды, чтобы набрать большую скорость или выдохнуть, был безупречным. Оставалась лишь подкрутка.    На вращении Аня слышала, как громко билось сердце партнера, который старался в максимально короткий срок дать телу необходимую передышку, видела капли пота, проступавшие на его лбу, чувствовала, как тяжело было держать ровное дыхание, но знала: он не сдастся в самом конце – слишком упертым и целеустремленным был по характеру Костя. А потому она, сама собирая остатки последних сил и напрягая напряженные мышцы, крепко обхватила его запястья во время захода на подкрут – все еще переживала и немного боялась, но была уверена в Воронцове и, главное, в себе. Едва ли простые зрители задумывались о том, какой сложной на самом деле была работа в команде на льду – парникам было значительно труднее, чем остальным фигуристам, в этом Аня уже давно убедилась. И все же спортсменка с уверенностью могла сказать, не задумываясь ни на мгновенье – она ни за что бы не променяла парное катание на возвращение в одиночницы, даже если бы смогла полностью восстановить четверные и возглавить мировой топ. Потому что только здесь, в этих руках, следующая за уверенным взглядом Кости, она чувствовала себя на своем месте. Она доверяла ему безоговорочно, полностью – как и он ей. И именно поэтому Аня, позволив партнеру привычно вести, быстро оттолкнулась зубцом конька, а затем оказалась в воздухе. Шпагат, необходимый для получения максимального уровня, пока не выходил таким же четким, как на тройных элементах, потому что Аня все еще немного боялась, что не успеет проконтролировать мышцы в нужный момент, но Костя уверял: у них еще было время, чтобы научиться делать элемент с уверенностью.   Четыре быстрых оборота в воздухе, и она наконец оказалась в надежных руках партнера – кажется, это была лучшая ловля за все время, что они тренировали элемент, потому как Аня впервые смогла удержать группировку до нужного момента и не задела руками спортсмена. Но думать об этом тогда она не могла – хотелось скорее докатать последние тридцать секунд, чтобы наконец позволить телу и голове отпустить все.   Благо, после подкрутки Ане не приходилось делать почти ничего – Костя вновь, как того и требовала программа, подхватил безжизненное тело фигуристки, а затем упал на колени в отчаянном жесте. Он держал партнершу так крепко, будто боялся, что она и правда покинет его, цепляясь за ткань тренировочного платья, повторявшего костюм для выступлений. Оттого даже когда музыка затихла и прокат был окончен, Воронцов, чуть ли не хрипя от недостатка кислорода и дрожи в ногах, продолжал хвататься за полупрозрачную ткань юбки Ани, уткнувшись в ее быстро вздымавшуюся грудь.   Сколько времени прошло, пока они, сидя посреди огромного льда, пытались отдышаться, не замечая, что тренеры замерли в немом ожидании, смешанном с восторгом и гордостью, продолжали молчать. Казалось, будто даже наставники боялись произнести хоть слово, чтобы не нарушить эту гармонию, не спугнуть момент, так необходимый спортсменам после столь тяжелого проката, во время которого они приложили максимальные усилия, чтобы сделать все должным образом и показать достойный Олимпиады уровень.   И все же решиться на это было нужно, потому Павел Александрович, на чьем лице проглядывалось искреннее довольство и восхищение проделанной работой, поднялся с места и громко произнес:   – Молодцы! – он аплодировал той силе характера, которую проявили ученики, их упорству и готовности оставлять всех себя на льду ради поставленной цели, и другие тренеры тут же последовали его примеру.   Продолжая тяжело дышать и чувствуя онемение во всем теле, Воронцов наконец поднял голову. Аня точно в таком же отчаянном жесте цеплялась руками за его шею, теперь устало и чуть потерянно оглядываясь по сторонам. Костя понимал, что она скорее всего испугалась той скорости, на которой они зашли на подкрутку, и этот страх был вполне обоснован – часто партнеры просто не успевали поймать спортсменок, отчего те получали серьезные травмы от силы удара о лед. Но Аня ни разу не падала, потому что Воронцов слишком ответственно относился к изучению подкруток и в начале, и теперь, но это вязкое чувство неуверенности побороть так и не смогла. И никто ее не винил – каждый в группе Загорского восхищался отважностью фигуристки, а потому у Ани всегда был выбор и время, чтобы настроиться.   Виктория Андреевна что-то тихо сказала Павлу Александровичу, который тут же кивнул в ответ на слова хореографа, а затем обратилась к стоявшим рядом тренерам. Костя знал, что несмотря на удачные прыжки и неплохой подкрут, работы предстояло много: он понимал, что Загорский и Раевская обязательно укажут на все недостатки в распечатке с баллами, но все же позволил себе просто выдохнуть – сейчас они сделали все, что должны были и что могли. А дальше дело за тем, что посчитают нужным оставить или изменить тренеры, доверие к которым у спортсменов было безоговорочным.    – Я говорил, что ты волшебная? – уже в раздевалке улыбнулся Костя, с лукавой улыбкой глядя на партнершу.   Было уже поздно, а потому большинство спортсменов давно разошлись по домам, – именно по этой причине Воронцов так бессовестно сидел на одной из многочисленных деревянных скамеечек, вытянув длинные ноги и наблюдая за тем, как устало складывала вещи в светлую спортивную сумку Аня. Они только закончили заминку и бегло разобрали прокат произвольной программы, а потому оба хотели поскорее оказаться дома, чтобы наконец побыть вдвоем и просто отдохнуть. Однако Воронцов понимал, что это вряд ли возможно, потому как вчера мать отказалась ехать к Ивану Анатольевичу, сославшись на то, что дом Антоновых находился слишком далеко от города. Хотя Костя знал: причина была совершенно не в этом. Но рассказать Ане не успел – или просто не нашел подходящего момента, а потому необходимо было сделать это сейчас.   – Раз пятнадцать за сегодня, – усмехнулась Преображенская, не поворачивая головы, но в голосе ее слышались нотки счастья – спортсменке всегда было особенно приятно, когда партнер хвалил ее.   – Это чтобы ты не думала сомневаться в себе, – сложив руки на груди, он чуть наклонил голову, внимательнее впиваясь взглядом в усыпанную родинками спину, когда Аня сняла тренировочную футболку.    – Ты так и будешь сидеть здесь и смотреть, как я переодеваюсь? – наконец обернулась она, шутливо сощурив глаза в желании упрекнуть партнера в том, что он совершенно не собирался никуда уходить.   – Могу помочь, – легко пожал забитыми плечами Воронцов.   Аня только красноречиво вскинула брови, а затем кивнула в сторону двери – в конце концов, он сам еще не сменил тренировочную одежду на обычную, а задерживаться не хотелось. Да и кто угодно из фигуристок мог зайти в раздевалку в любой момент, несмотря на то, что вещи всех спортсменок выглядели так, будто они давно наслаждались необходимым отдыхом дома.    И пока Преображенская думала о том, как выпроводить партнера, тот продолжал разглядывать ее: Аня стояла в спортивном топе, обнажавшем плечи и живот, и обтягивающих леггинсах, и это сводило с ума. Несмотря на то, что Костя часто видел ее в подобной одежде на разминке или во время тренировки поддержек и подкруток, когда лишний слой ткани только мешал, он все еще не мог привыкнуть к тому, что фигуристка, каждый миллиметр ее тела, каждый сантиметр светлой кожи отныне принадлежал ему – вся без остатка, Аня давно уже отдала ему свое сердце. И Воронцов каждый день доказывал, что она не ошиблась в своем выборе.    – Прекращай так бесстыдно разглядывать меня и иди, – эти слова вырвали Костю из задумчивости, заставив вернуться в реальность.    Он заметил в руках партнерши пушистое белое полотенце и косметичку со средствами для душа, а затем увидел, что та в который раз кивнула на дверь, намекая, что ему уже пора было бы начать собираться. Подняв руки в пораженном жесте, Костя откинулся на деревянную спинку:   «Что ж, поиграем по твоим правилам, Преображенская»   Привычно звонко рассмеявшись и покачав головой, Аня закрыла за собой дверь в душевую, а через пару минут Воронцов услышал шум воды. И если до этого он еще мог думать о том, что, возможно, не стоило делать задуманного, то теперь никаких сомнений просто не осталось – как и трезвости сознания. Быстрым и рваным шагом он пересек раздевалку, плотно закрыв дверь, перед этим бегло оглядев длинный пуствовавший коридор, а затем скинул с ног ненужные кроссовки.    Дверь открылась на удивление тихо – казалось, Аня даже и не заметила. Или сделала вид. Светлая плитка, покрывавшая пол и стены небольшой душевой, приятно холодила стопы, заставляя последние капли рассудка не свихнуться от того, что теперь видел спортсмен. На секунду замерев в раздумьях о правильности подобных действий, Воронцов все же повернул небольшой замок на двери, а затем сделал несколько осторожных шагов – туда, где под струями горячей воды стояла партнерша.    И этот звук проигнорировать Преображенская уже не могла даже в шуме струившейся воды. Она быстро оглянулась, прижав локти к груди, и в одном только взгляде читался немой вопрос о том, что задумал Воронцов. Но тот не дал ей сказать ни слова – только быстро оказался рядом, совершенно забыв про одежду, что все еще была на нем, потому что все это стало совсем неважно.    Горячие губы быстро коснулись мягких губ Ани в необходимом, желанном поцелуе, пока его уверенные руки прижимали ближе и ближе ее тонкое тело. Отстранившись, с тяжело вздымавшейся уже не от усталости грудью, она вскинула ярко-голубые глаза, и в этом взгляде читались, казалось, все эмоции, пережитые за последние сутки. Капли воды скатывались по ее лбу, огибая ровную переносицу и оставляя мелкие дорожки вниз по подбородку – Воронцов внимательно следил за тем, как стремительно они перемещались со светлого лица, падая на грудь и прелестно тонкие ключицы. И каждый раз, когда он смотрел на нее вот так – с всепоглощающей любовью, неоспоримым обожанием и желанием, колени Ани подкашивались, и казалось, что еще немного, и она непременно упадет. Но крепкие, всегда надежные ладони ловко сжимали ее талию, аккуратно придерживая и страхуя.    Преображенская сильнее сжала короткие темные волосы на затылке, заставив спортсмена прижаться ближе, а затем опустила взгляд:   – Кажется, это тебе нужна моя помощь, – она хитро улыбнулась, вспомнив сказанные несколько минут назад слова Кости.   Тот только хмыкнул в ответ. Он послушно опустил руки, продолжая стоять в непозволительной близости и шумно втягивая воздух. Ткань черной спортивной футболки, которая и так достаточно демонстрировала рельеф сильного тела Воронцова, окончательно промокла, прилипнув к его разгоряченной груди. Поддев край кофты, Аня потянула ее наверх, чтобы поскорее избавиться от лишней одежды, которая теперь только мешала.  В следующий момент она почувствовала, как его горячая кожа соприкоснулась с ее, и по телу пробежали мурашки. На плечах, ключицах и груди, казалось, совершенно не осталось места, которого бы не коснулись его губы, уверенно опускавшиеся все ниже и ниже под тяжелое дыхание спортсменки. Аня крепче сжимала волосы на его затылке, стараясь подавить тихие стоны, но выходило плохо – взгляд Кости был полон хитрости и довольства собой. Он безусловно знал, что делать, чтобы отвлечь спортсменку от любых мыслей, даже самых тяжелых, а потому со знанием продолжал дразнить ее.    Умелым и быстрым движением он вдруг развернул Преображенскую так, чтобы она оказалась прижата спиной к его груди, он продолжил изнываться, покрывая поцелуями и слегка оттягивая нежную кожу ее шеи и плеч, пока его пальцы вычерчивали узоры на внутренней стороне бедра. Но Аня, больше не в силах терпеть эти бессовестно раздразнивавшие ее прикосновения, вдруг выгнула спину и прижалась сильнее, прикрыв помутнившиеся от удовольствия глаза – знала, что Воронцов никогда не мог устоять перед ее выходками. Тихо прорычав что-то и откинув голову на холодный кафель плитки, он шумно выдохнул.   – Костя, пожалуйста… – прошептала она, оборачиваясь к нему, пока его рука все еще удерживала партнершу за талию, обвив ее тонкое тело.   Сил оттягивать и дальше у обоих просто не осталось – они это чувствовали. Даже под горячими струями дрожь пробегала по телам, а внутри все сжималось от желания. Костя ощущал, как все будто переворачивалось, стоило ему только взглянуть на раскрасневшиеся щеки Ани, на ее припухшие губы, красноватые следы, оставленные на нежной коже в моменты, когда он сжимал ладони сильнее обычного, на ее безупречное сильное тело, светлые волосы, откинутые на тонкие плечи. Быстро расправившись со спортивными штанами, которые оставались единственным препятствием, Воронцов вновь принялся осыпать ее кожу поцелуями, но уже более настойчивыми.   Она почувствовала сильную ладонь на своей шее и прикрыла глаза – ее ресницы чуть подрагивали от желания скорее почувствовать его внутри, - а губы были сжаты в попытке заглушить рвавшиеся наружу стоны.    Когда же Воронцов наконец сделал то, о чем просила партнерша, она только сильнее вцепилась в его предплечье, чуть царапая его короткими ногтями, а затем откинула голову ему на плечо. Толкаясь все сильнее и грубее, он целовал ее шею, с которой так и не убрал ладонь, ключицы и плечи. Вторая рука спустилась ниже, к разведенным бедрам, и в тот момент Аня забылась окончательно. Она рвано глотала воздух, прижатая к крепкой груди Кости, не в силах даже двинуться, пока он продолжал наращивать темп. Горячее дыхание спортсмена обжигало, его прикосновения распаляли еще больше, а умелые движения – доводили до приятной дрожи.    Аня не помнила, в какой момент он остановился, но это было неважно – ее расслабленное, обмякшее тело все еще обвивали надежные руки, а горячие губы касались виска в нежном поцелуе. Его грудь все еще быстро поднималась и опускалась, а сердце быстро билось – Костя пытался отдышаться.    – Иди сюда, – совсем тихо прошептал он куда-то в макушку партнерше.   Преображенская, чьи ватные ноги все еще плохо держали, медленно развернулась в кольце сильных рук, а затем прижалась к его груди своей. И даже по прошествии многих месяцев Костя продолжал удивляться тому, какой маленькой и беззащитной на самом деле была Аня – такой, что, казалось, могла уместиться на его груди целиком. Рассеянно поглаживая ее красивую спину, он вновь прижался губами к макушке спортсменки, оставив очередной поцелуй, полный любви.