Лед внутри тебя

Аня заливисто смеялась за стеной, где-то в просторной столовой, что-то мило обсуждая с родителями, тренером и Иваном Анатольевичем. За большими панорамными окнами дома Антоновых бушевала метель – настоящая буря, какой Костя не видел уже много лет. Он стоял, завороженный природным явлением, посреди светлой гостиной, пока в камине потрескивали дрова, а за столом продолжалось веселое обсуждение прошлых лет, воспоминаний из детства спортсменов и надежд на предстоящие старты. Воронцов же, утомленно поцеловав тонкое плечо Ани, доброжелательно отлучился, объяснив это тем, что ему хотелось поздравить друзей с Новым годом. Но, конечно, это был лишь повод, чтобы побыть одному – все это прекрасно понимали и уважали. Только Преображенская, обеспокоено шепнув что-то на ухо партнеру, попыталась узнать, все ли было в порядке – Аня помнила, как тяжело пришлось в последнюю неделю Косте: и на тренировках, и в отношениях с матерью, которая все же приняла решение вернуться в Воронеж пару дней назад, оставив попытки примириться с сыном.  Поэтому теперь, наблюдая за бушевавшим ветром, он размышлял о том, что должен был делать дальше. В голове мешалось слишком много вопросов относительно будущего – и в спорте, и в личной жизни, и в отношениях с семьей.  Встреча с матерью спустя столь долгое время повлияла на состояние фигуриста не лучшим образом: он всячески пытался выстроить с Еленой Анатольевной хоть немного родственные отношения, однако так и не смог увидеть в ней той женщины, что была жива в детских воспоминаниях Воронцова. Потому он принял сложное, но единственно возможное для него решение в данной ситуации: Костя продолжал помогать матери, никогда бы не перестав присылать ей деньги и звонить раз в пару месяцев, чтобы поздравить с очередным праздником, однако на более близкое общение пока он оказался не готов. – Она оставила меня, когда я был ребенком и нуждался в поддержке и любви, – признался он как-то Ане в один из вечеров после затяжного, неловкого молчания, что повисло за ужином. Костя знал, что партнерша переживала, что, возможно, именно ее присутствие не давало шанса для налаживания семейных отношений, но дело было совершенно не в этом: – И я вырос с мыслью о том, что не могу положиться на нее в трудную минуту. – Но ведь в твоем детстве было много хорошего, – печально произнесла фигуристка, аккуратно обвив предплечье Кости. – Елена Анатольевна рассказывала о тебе с такой любовью. – В том и дело: она это помнит, но я – нет. И это было правдой: несмотря на то, что Воронцов провел с родителями десять недолгих лет жизни, травмированное сознание ребенка почти не сохранило воспоминаний о матери – только те, в которых присутствовал отец, и то обрывкам, что теперь с каждым годом забывались и стирались все больше. Поэтому, слушая истории Елены Анатольевны о первых годах жизни, Костя едва ли мог подтвердить, что что-то из этого происходило с ним. Чего не сказать о времени, когда его воспитывали дядя и Маргарита Сергеевна – эти годы Воронцов, уже подросший и более осознанный, запомнил отлично и бережно хранил в душе и семейных альбомах, аккуратно убранных в шкаф от посторонних глаз.  Ко всему прочему, ситуацию усложняли натянутые отношения матери с Антоновой. Елена Анатольевна так ни разу не приехала в гости к брату, встречаясь с ним лишь в квартире сына или на нейтральной территории, отказалась жить загородом под странным, надуманным предлогом, совершенно не хотела слышать ничего о Маргарите Сергеевне и старалась как можно быстрее перевести разговор на другую тему, если упоминалось имя женщины. Костя прекрасно понимал причину такого поведения матери – она ревновала. Ей причиняла боль одна только мысль о том, что она упустила так много в жизни единственного ребенка, пока чужая ему женщина занимала ее место, заботилась о Косте и растила его, как родного сына, которого у нее никогда не было. И Воронцов не мог винить Елену Анатольевну за это, но и делать вид, что не считал Маргариту Сергеевну матерью тоже не собирался – врать другим или тем более себе было не в его характере.  Помимо сложностей в семейных отношениях, Костя все чаще начинал думать о спортивном будущем. Когда они с Аней только вставали в пару, Воронцов был уверен, что этот сезон станет последним для него. После ухода Полины он едва ли мог представить себя на соревнованиях, но медаль была ему просто необходима – только это убедило спортсмена попробовать остаться и скататься с одиночницей-Преображенской. Теперь же все изменилось: он нашел не только невероятно талантливую партнершу, но и обрел любовь. И ранить Аню, которая каталась с таким удовольствием и желанием, постоянно изучала что-то новое и подстегивала к совершенствованию и его самого, было бы неправильно.  Однако здоровье обоих было уже не лучшим – травма спины беспокоила Воронцова все чаще, несмотря на то, что он отлично выполнял все необходимые элементы и обходился одним только корсетом, да и бедро и колено Ани периодически тревожили фигуристку, из-за чего Максиму приходилось накладывать тейпы почти каждую неделю, если не чаще. Да, они привыкли жить с этой болью и знали о том, что у обоих имелись серьезные травмы, но признать это было самым сложным для спортсмена – ведь атлеты часто считают себя более выносливыми, чем обычные люди. Только вот правда заключалась в том, что и Ане, и ему необходимо было найти силы, чтобы осознать, что нельзя было и дальше откладывать лечение. Иначе через пару лет они могут забыть о том, чтобы кататься хотя бы в шоу.  – Костенька, – знакомый мягкий голос донесся откуда-то из-за спины, вырвав спортсмена из тягостной задумчивости. – Мы тебя заждались. Маргарита Сергеевна уже давно хотела поговорить с Воронцовым наедине, и наконец такой момент подвернулся. Причем довольно удачно. Женщина подошла ближе, мягко улыбнувшись. Она видела, что Костю очень тревожило происходящее в семье, но встревать не хотела, потому что понимала, что это должно остаться между ним и Еленой. И несмотря на то, что сама Антонова никаких отрицательных эмоций или чувств по отношению к женщине не испытывала, давно приняв ситуацию, да и винить ее в чем-то тоже не могла, поведение Воронцовой в конце концов заставило женщину просто оставить все так, как есть. Однако беспокойство за Костю оказалось сильнее, поэтому Маргарита Сергеевна все же решилась на этот разговор, впервые за столько лет вмешавшись в отношения Кости и его матери. – Простите, задумался, – спортсмен перевел взгляд на заснеженный задний двор дома, застеленный белоснежным покрывалом метели. – Это даже к лучшему, – кивнула Антонова, и уголки ее губ дрогнули при взгляде на усталое, потускневшее в отсутствии маски веселья лицо племянника. – У меня кое-что есть для тебя.  Воронцов удивленно вскинул темную бровь, а затем нахмурился: ведь Иван Анатольевич с женой уже подарили им подарки пару часов назад, когда куранты пробили заветную полночь, означавшую наступление нового года. К тому же, Костя часто чувствовал себя неловко, когда ему дарили что-то, особенно близкие, потому что считал, что он достиг того возраста и статуса, когда сам должен был радовать семью и исполнять их мечты – как делали Маргарита Сергеевна и Иван Анатольевич все его детство.  Женщина взяла с камина небольшую коробочку, которую даже не заметил Воронцов, и протянула ее племяннику – это был черный футляр с потертой от времени надписью. И Косте на мгновенье показалось, что он уже где-то видел эту вещь, только вот никак не мог понять, когда. Тогда Маргарита Сергеевна поспешила объяснить, заметив удивленный и растерянный взгляд спортсмена: – Твоя мама передала это Ивану перед отъездом.  Внутри будто что-то упало от услышанного. – Не называйте ее так, – чуть грубее, чем хотел, процедил Костя. – Елена твоя мать, как же мне еще называть ее? – по-доброму рассмеялась Антонова, глядя в нахмурившееся и напряженное лицо фигуриста. – Вы знаете, что я давно не считаю ее матерью. Это вы были той, кто воспитал меня. Голос его звучал совершенно не так, как привыкла женщина – надрывнее, стальнее, жестче. И это причиняло Маргарите Сергеевне необъяснимую боль: конечно, она знала, прекрасно видела, что Воронцов давно считал родителями именно их с Иваном Анатольевичем, да и сами супруги посвятили себя тому, чтобы у Кости все сложилось как можно лучше, дарили ему любовь и заботу, однако в глубине души она понимала, что это было неправильно. У него были настоящие отец и мать – мать, которая пыталась помириться с сыном и вернуть его доверие, пусть и спустя долгие годы и множество совершенных ошибок. И Антонова пыталась сделать все, чтобы Костя простил Елену, хоть это и доставляло обеим женщинам страдания. – Это часы твоего отца, дорогой, – Маргарита Сергеевна поспешила перевести тему, потому что чувствовала, что Воронцову не нравился этот разговор.  И тут Костя вспомнил, когда видел их и почему эта вещь так сильно врезалась в память: отец неизменно носил эти часы на протяжении долгих лет, сколько Воронцов себя помнил, однако в ту ночь, когда его спешно вызвали в участок, мужчина, торопливо собираясь, единственный раз забыл часы на прикроватной тумбочке. С того задания он не вернулся. А часы так и лежали долгие месяцы на том самом месте, где отец оставил их, как напоминание о том, что он больше никогда не наденет их вновь.  – Елена хотела, чтобы они были у тебя, – пожала плечами Антонова, и на лице ее тут же проступило сожаление и сочувствие. – Спасибо, – совсем тихо произнес он в ответ. Маргарита Сергеевна кивнула, чуть улыбнувшись, а затем, поддерживающе дотронувшись до плеча племянника, направилась назад: наверняка хозяйку вот-вот хватились бы искать, а видеть Костю в таком состоянии она посчитала ненужным для других – ему определенно было, над чем подумать еще пару минут в одиночестве. Но стоило женщине только чуть отойти, как до ее слуха донеслись негромкие, но определенно обдуманные и взвешенные слова: – Вы навсегда останетесь мне матерью, Маргарита Сергеевна.

***

Костя вернулся спустя несколько минут после прихода Маргариты Сергеевны, однако время было уже настолько позднее для привыкших соблюдать режим спортсменов, тренера и их близких, что застолье не продлилось дольше получаса, и все разошлись по комнатам. Аня была безмерно рада, что родители и семья партнера согласились отпраздновать Новый год вместе, а новость о том, что Воронцов пригласил еще и Павла Александровича и вовсе заставила фигуристку улыбаться весь оставшийся день. Почти все самые важные для нее люди собрались в одном месте, семьи наконец познакомились и подружились, а после весело обменялись подарками и отлично побеседовали. И Преображенская точно могла бы назвать этот праздник лучшим на ее памяти, однако состояние Кости все еще беспокоило спортсменку – она видела, что с Воронцовым было что-то не так, однако говорить об этом он отказывался.  Поэтому и теперь Преображенская не ждала никаких откровений. Она, пожелав родителям спокойной ночи и поблагодарив Антоновых и Павла Александровича за вечер, вернулась в комнату. Костя задумчиво сидел на постели, спиной к ней, даже не пошевельнувшись от того, что в спальню кто-то вошел. Устало вздохнув, она подошла к ростовому зеркалу, чтобы снять украшения и сбросить с себя платье, которое пусть и было невесомым и не доставляло никакого дискомфорта, все равно к концу дня ощущалось лишней тяжестью на утомленных плечах.  – Маргарита Сергеевна сегодня передала мне это, – нарушив тишину, сказал Костя, подняв наконец глаза на фигуристку, которая тут же отложила украшения на столик и подошла ближе, чтобы взглянуть на коробочку, которую показывал ей партнер. – Это часы моего отца. Он носил их, сколько я себя помню. Кажется, это был подарок матери.  Аня взяла в руки небольшой черный футляр, в котором лежали серебряные часы – совершенно простые советские часы, похожие на те, что когда-то давно были и у ее отца тоже. Но Преображенская понимала, что эта вещь значила для Кости, а потому рассматривала бережно и аккуратно, боясь причинить вред единственному оставшемуся воспоминанию о покойном отце Воронцова. – Хочешь поговорить об этом? – зная, что давить не стоило, она прямо спросила о чувствах партнера, а поделиться ими или нет – это был исключительно его выбор. – Нет, – он пожал плечами, а затем поднялся на ноги, встав прямо напротив. – Не о чем здесь говорить. Это давно в прошлом. – Костя… – Подожди, – прервал ее спортсмен. Он взял из рук Преображенской коробочку и отставил ее в сторону. Это все действительно было в прошлом для него: Костя давно смирился с тем, что отца и счастливую семью не вернуть, научился жить настоящим, уважая память о том, что было раньше, но глядя вперед. – Есть кое-что, о чем я действительно хотел бы поговорить.  Аня чуть нахмурила брови, удивленная таким поворотом событий. Ее до сих пор немного пугала фраза о том, что им стоило поговорить, потому как в предыдущие разы это непременно заканчивалось ссорами и серьезными размолвками. И несмотря на то, что между ними после Чемпионата Европы не было никаких недопониманий, а малейшие вопросы всегда решались на месте и сразу, фигуристка напряглась. И это не осталось незамеченным для цепкого взгляда Воронцова. – Эй, – улыбнулся тот, подойдя ближе и приобняв партнершу, поспешив успокоить фигуристку, пока та не надумала лишнего. – Все в порядке, Аня, ничего не случилось.  Она выдохнула, чуть нервно поджав губы: ругаться в Новый год совсем не хотелось, ведь фигуристка так любила этот праздник – и Костю. Воронцов лишь тихо рассмеялся, покачав головой в ответ на умение партнерши додумывать и переживать, а затем достал из кармана прямых черных брюк небольшой бархатный футляр. Аня опешила и растерялась еще больше: что он собирался сделать? Ведь он обещал не торопиться, когда она аккуратно и иногда очень боязливо оставляла вещь за вещью в его квартире, обещал, что они не станут совершать необдуманных поступков и… – И снова выдыхай, – почувствовав, как сжалась спортсменка, Воронцов оставил мягкий, даривший спокойствие поцелуй на ее виске, а затем распахнул коробочку быстрым движением. – Это всего лишь дополнение к основному подарку. Просто хотел, чтобы ты открыла его, когда мы будем наедине. В футляре лежали невероятной красоты сережки, и Аня тут же ощутила, как ее сердце вновь забилось в привычном ритме. Небольшие гвоздики-камушки светло-голубого цвета, как и кулон, который подарил несколько месяцев назад Костя и который висел на ее шее и сейчас, в золотой резной оправе. Украшения изящно сочетались между собой – так, будто были из одного комплекта, – и где только он нашел столь похожие серьги? Но Аня знала: для Кости не было ничего невозможного, когда он чего-то по-настоящему хотел, – в этом она уже успела убедиться за то время, что они катались вместе, а после – начали жить в одной квартире. – Нравится? – с улыбкой наблюдая за реакцией по-детски восхищенной партнерши, спросил Воронцов. – Очень. В синих глазах ее читалась искренняя благодарность за такой ценный подарок, за заботу и внимание, которые дарил ей Костя каждый день: не было ни одного вечера после возвращения из Швейцарии, когда бы Воронцов не придумал чего-то – от букетов цветов до свиданий в самых необычных местах. Потому Аня привычно коснулась слегка отросшей щетины на впалых щеках, а затем, приподнявшись на носочки, коротко поцеловала Костю.  – Спасибо, – прошептала в губы она, широко улыбаясь и прижимаясь к родному телу еще ближе.  И пусть Косте все еще было сложно делиться с ней переживаниями и чувствами, Преображенская чувствовала, что он любил ее так сильно, что готов был решиться на что угодно. И сомнений в партнере с каждым днем становилось все меньше, а доверия и понимания – больше.  Наутро Павел Александрович, тепло попрощавшись со всеми, вернулся домой – необходимо было собрать вещи и проверить готовность документов, потому как уже на следующий вечер спортсменов ждал вылет во Францию на олимпийский сбор сборной России. До Игр оставалось чуть больше месяца, а потому начиналась основная часть наиболее интенсивной и ответственной подготовки для фигуристов. Три недели они проведут в Куршевеле, а затем вернуться на неделю в Москву, после чего сразу же последуют в Турин – за неделю до официального открытия Олимпиады спортсменам традиционно предоставлялись тренировочные площадки, чтобы все атлеты успели привыкнуть к размерам арены, климату и часовому поясу, а также немного освоились на новом месте. Но последний день перед таким сложным и долгим этапом партнерам хотелось провести в кругу семьи, а потому Аня и Костя в компании близких продолжали радоваться наступлению Нового года. И в тот момент Преображенская чувствовала себя самой счастливой – будто не было ни тревог о запланированном контенте, ни давления со стороны Федерации, которая открыто заявляла, что ждет от спортсменов золота Игр, ни неопределенности в отношении решения об участии в командном зачете. Хотелось забыться и просто и дальше чувствовать теплоту объятий любимого человека, слышать искренний смех матери, видеть улыбки на лицах Ивана Анатольевича и Маргариты Сергеевны. И потому, поддавшись уговорам, спортсмены все же остались еще на одну ночь: Костя уверил, что лично проконтролировал готовность всех бумаг, а чемоданы давно были собраны, потому им оставалось только заехать за ними домой.  В дверь осторожно постучали уже поздно вечером: Костя что-то с серьезным видом изучал в телефоне, быстро упомянув, что это была информация по поводу расписания тренировок и расположения на базе, а Аня, уже переодевшаяся в любимую светлую пижаму, стояла у зеркала. Она оглянулась, а затем открыла дверь – на пороге комнаты стояла Татьяна.  Заметив женщину, Воронцов отложил телефон и поспешил подняться с кровати, но та только весело рассмеялась: – Отдыхай, Костя! – она прошла в спальню и по-доброму улыбнулась спортсмену, который всегда вызывал у нее положительные эмоции и производил исключительно хорошее впечатление. – Я на минутку.  – Все хорошо, мама? – взволнованно спросила Аня, быстро оглядывая мать, которая выглядела достаточно бодро даже после таких насыщенных на эмоции дней.  Татьяна только успокаивающе погладила дочь по плечу, а затем кивнула в подтверждение того, что ее состояние действительно было хорошим – врачи в последнее время давали все радостные прогнозы, а импортные лекарства, которые продолжал через знакомых доставать Воронцов, положительно сказывались на здоровье женщины и ее весьма прибавившихся силах и окрепшем организме.  – Я хотела кое-что передать, – все еще тепло улыбаясь, мягко произнесла она. – Не могу отпустить вас без напоминания о доме. Аня продолжала удивленно смотреть на мать – за последние пару дней родители окружили их с Костей такой заботой и вниманием, что иногда Преображенская вновь чувствовала себя маленькой девочкой, с радостью ждавшей новогоднего чуда. И это было приятно: фигуристка в полной мере ощущала любовь и всю ту поддержку, которую им оказывали близкие, не вмешиваясь в спорт и намеренно не расспрашивая о тренировках, но радуя мелочами и тем, что просто неизменно оставались рядом.  – Костя, – Татьяна вновь перевела взгляд синих, таких же, как у Ани, глаз на спортсмена, – я долго думала, что могло бы радовать тебя в нужные моменты, а потом увидела ваше интервью и поняла – вы же оба катаетесь без перчаток!  Воронцов тихо усмехнулся: он никогда не любил носить что-то на руках даже зимой, а кататься в перчатках с партнершей, выполняя поддержки и все время держа кого-то за руку, было не самым удачным решением. Однако такая забота и внимательность со стороны Татьяны Григорьевны была очень приятна. – Знаю-знаю, ты не будешь носить их на льду, но в горах холодно. Надевай их, чтобы всегда чувствовать тепло родного дома и нашу поддержку, – она протянула небольшой сверток, обернутый синей лентой, в котором лежали те самые перчатки, что связала женщина для спортсмена. Костя, чье хмурое и задумчивое лицо тут же переменилось, подошел ближе, чтобы поблагодарить Татьяну. Несмотря на сдержанность чувств и иногда показную эмоциональную холодность, спортсмен вел себя иначе с важными людьми, потому он с радостью ответил на радушные объятия женщины. – Теперь Анечка, – похлопав спортсмена по плечу и позволив ему внимательнее рассмотреть подарок, Татьяна обернулась к дочери. – Тебе точно стоит одеваться теплее на лед – хотя бы на раскатку!  Преображенская смущенно улыбнулась: в детстве мать всегда заботилась о том, чтобы дочь не мерзла на льду, но со временем Аня подросла и начала сама выбирать тренировочную форму. Ей всегда нравились красивые вещи с открытыми плечами и спиной, но в них часто было холодно. И несмотря на то, что арена ледового дворца, в котором теперь тренировалась фигуристка, была достаточно теплой, иногда даже после часа тренировки хотелось укутаться во что-нибудь.  – Поэтому, Костя, – она вновь взглянула на Воронцова, который загадочно улыбался, – следи, чтобы Аня надевала их. Мешаться не должны, я все предусмотрела. Женщина протянула Преображенской такой же небольшой сверток, но уже с белой ленточкой, внутри которого лежали вязанные митенки – светло-голубые, с тонким плетением, они выглядели столь изящными и аккуратными, что спортсменке захотелось примерить новую вещь тут же. Она никогда не задумывалась над тем, чтобы купить что-то подобное, хотя носила кофты с длинными рукавами, которые помогали ладоням хоть немного согреться на льду.  – Чтобы ты чувствовала, что я всегда рядом, милая, – обнимая дочь, прошептала в светлые волосы Татьяна.  Отпускать Аню так надолго было страшно: пусть с ней рядом всегда находился Костя, да и Павел Александрович никогда не оставлял спортсменов, женщина все равно переживала за любимую дочь, волновалась о ее травмах и каждый раз надеялась и искренне верила, что все получится. Ведь почти ни один родитель, отдавая ребенка в спорт, не осознает по-настоящему, что ждет его впереди и с какими трудностями и травмами придется столкнуться. Так и Татьяна Григорьевна изначально привела дочь в фигурное катание только для того, чтобы девочка могла выплескивать энергию и уверенно стояла на коньках. И ни она, ни Виктор Петрович не думали о том, что их дочь станет двухкратной чемпионкой мира и главной претенденткой на золото Олимпийских игр. – Мамочка, – на глаза Преображенской навернулись слезы – ей каждый раз было все сложнее оставлять родителей одних.  Женщина еще раз крепко обняла дочь, погладив ее по голове – длинные светлые волосы были все такими же мягкими, как и много лет назад, когда Татьяна заплетала Ане косички на каждую тренировку.  – Все будет хорошо, моя девочка, – ласково прошептала мать, а затем подняла глаза на Воронцова, чтобы он понял, что эти слова были адресованы и ему: – Вы со всем справитесь.

***

Утром Аня едва смогла сдержать слезы, прощаясь с родителями и семьей Кости: уезжать не хотелось, потому как они провели вместе так мало времени, ведь последние месяцы спортсмены были заняты подготовкой сначала к Чемпионату Европы, а после – к Играм. А страх неизвестности и скорых стартов только добавлял ответственности и тягости внутри, потому как журналисты звонили с постоянными просьбами дать какие-то комментарии, снять сюжет или взять интервью. И по этой же причине в какой-то момент Аня совсем перестала отвечать на звонки неизвестных номеров, а Костя и вовсе не стеснялся в выражениях из-за слишком большого внимания к их паре и личной жизни.  И только сидя в самолете Преображенская сумела выдохнуть: Костя был рядом, как и Павел Александрович, все время занятый решением вопросов с Федерацией, Алиса сидела через пару рядов, весело болтая о чем-то с партнером, – самолет был полон знакомых лиц и улыбок, все спортсмены с предвкушением ждали пейзажей Франции и нового опыта. А потому Аня просто не могла не заразиться этим настроением бодрости и сладостного предвкушения от красоты альпийских гор и морозного воздуха Куршевеля, где сборная России должна была провести следующие три недели. Особенно тяжело было сохранять серьезность после долгожданной встречи с Дорониной: подруга радостно поприветствовала партнеров и тут же начала восторженно рассказывать последние новости и то, что ждало фигуристов во Франции.  – Павел Александрович подходил ко мне, чтобы еще раз напомнить, что мы не должны забывать, что в первую очередь являемся партнерами на льду, – слегка ухмыльнувшись, тихо проговорил Костя, не отрывая подбородка со светлой макушки Ани.  Преображенская только смущенно улыбнулась, чувствуя, как легкий румянец проступил на щеках: несмотря на полное доверие к тренеру и глубокое уважение к нему, спортсменке все равно было неловко в полной мере проявлять чувства по отношению к Косте при Павле Александровиче даже в неформальной обстановке во время праздников. Слишком много раз во время тренировок он напоминал, что партнеры должны оставаться лишь партнерами, быть командой и друзьями, а отношения часто могли стать причиной неудач и ненужной эмоциональности. И хотя тренер ни разу не сказал, что против того, что Аня и Костя были вместе, фигуристке все равно моментами становилось неловко от того, что вся тренерская группа знала о таких подробностях их личной жизни. И стоило ей однажды признаться в этом Воронцову, как тот, по-доброму рассмеявшись, тут же ответил:  – Он мне как отец, Аня, – поспешил успокоить партнершу Костя. – Знаешь, сколько я выслушивал, стоило мне хоть немного расстроить тебя? Так что это мне нужно переживать.  И тогда фигуристка немного расслабилась: тренер так или иначе уже был в курсе всего происходившего, стал свидетелем слишком многих недопониманий в их отношениях, поддерживал и помогал, не вмешиваясь в личное. Загорский давно был в курсе, что спортсмены жили вместе, а после совместного празднования Нового года у Ани и вовсе не должно было остаться никаких сомнений, что Павел Александрович желал им только лучшего. Но было кое-что, что все же смущало. – Нам нельзя жить вместе во время сборов, – собравшись с мыслями, наконец произнесла фигуристка. – Нельзя, – подтвердил Костя.  Аня выдохнула, а затем подняла глаза на партнера – на самом деле, она и не надеялась, что кто-то вообще разрешит им остановиться в одном номере, потому как это было бы нарушением правил. Ведь даже женатых спортсменов иногда селили в разные номера, чтобы избежать неловкостей и неприятных ссор в моменты, когда все и так находились на пределе. Да и отдыхать друг от друга, оставаться наедине с мыслями, тоже было необходимо. А после Олимпиады, уже через месяц, у них будет столько времени вместе, сколько они захотят – и никто точно не будет против. – Павел Александрович прав, – печально улыбнувшись, сказала Аня, в глазах которой светилась тоска по невозможности чувствовать привычные прикосновения по вечерам и объятия с утра, однако вместе с этим читалось понимание, что так будет лучше для всех. – Кажется, мы и так слишком долго пренебрегали правилами, – пожал плечами Костя, которому на осознание этого потребовалось намного больше времени, чем партнерше.  – Мы справимся, – она осторожно, будто в первый раз, коснулась его лица, всматриваясь в такие знакомые черты. И Костя сдался: решив, что раз сборы начнутся только завтра, они в праве провести остаток этого дня так, как хочется – впереди их ждали недели изматывающей и беспрестанной работы без выходных и с редкими перерывами, а потому важно было дать себе время, чтобы настроиться. Поэтому он так же аккуратно притронулся к нежным губам, чтобы коротко поцеловать Аню – у них было еще два часа и тринадцать минут в полете, чтобы побыть не спортсменами и партнерами, а обычной парой.  

***

Две недели сборов пролетели незаметно, благодаря графику, который не оставлял спортсменам ни минуты свободного времени, и все, что хотелось делать вечером, когда многочасовые тренировки наконец заканчивались, – просто лечь в кровать и закрыть глаза, позволив уставшему ноющему телу немного отдохнуть. А потом все начиналось сначала. Аня и Костя, как и все фигуристы сборной, жили в по-настоящему тяжелом графике: утренняя разминка начиналась уже в половину девятого, затем они выходили на лед, где проводили следующие два часа, отрабатывая отдельные элементы из программ, после чего шли на ОФП, хореографию или в зал, где Воронцов занимался выносливостью, а Аня – растяжкой. Перерыв между тренировками был совсем небольшой – час на обед, а затем спортсмены возвращались к упражнениям. Чаще всего это был прогон программы сначала «на земле», руководила которым Виктория Андреевна, а затем – прокат уже на льду. Иногда проезжать приходилось несколько раз подряд, потому как тренерский штаб мог найти недочеты в элементах или потерянные уровни на тодесе или дорожке. Так, закончив заминку, фигуристы покидали ледовую арену только к семи вечера. Раз в два дня Павел Александрович обязывал всех спортсменов группы посещать бассейн, чтобы расслабить мышцы и хотя бы немного отдохнуть головой. Но сил, чтобы наслаждаться прекрасными видами альпийских гор и лыжными трассами Куршевеля совершенно не оставалось – Костя предпочитал плавать в глубоком прохладном бассейне, пока партнерша просто лежала в открытом горячем источнике, иногда в компании Алисы, но чаще – одна. Так что времени наедине у фигуристов просто не было. Однако их цель на эти три недели заключалась в другом, а потому уже скоро была достигнута – они были прежде всего партнерами на льду, напрочь забыв о том, что являлись парой и в жизни. Конечно, чувства и забота никуда не делись: Воронцов все так же крепко обхватывал талию Ани на поддержках и сжимал губы добела во время отработки четверного подкрута, оставлял невесомые поцелуи на ее макушке, когда никто не видел, а сердце Ани каждый раз пропускало удар, стоило партнеру упасть с тройного акселя. Они продолжали любить друг друга безусловно и трепетно, но делали это незаметно, будто украдкой: как только спортсмены поняли, какой режим их ждал, то договорились, что все равно будут находить немного времени, чтобы побыть вдвоем и отпустить все мысли. И у них получалось на удивление хорошо: во время перерыва они неизменно шли обедать не в ресторан, предназначенный для спортсменов сборной, а в небольшое кафе неподалеку, а вечерами выбирали дорогу до домиков, которая занимала чуть больше времени, чем путь, которым шли остальные. Алиса только тихо смеялась, но все равно одобрительно кивала, отпуская подругу ненадолго и соглашаясь прикрыть ее перед тренерами в случае необходимости. И только эти короткие мгновения помогали не сойти с ума в череде нечеловеческих нагрузок и строгого режима. – Когда ты говорил, что олимпийские сборы Загорского – твой худший кошмар, я думала, что это шутка, – устало протянула Аня в один из вечеров, когда они привычно возвращались на базу. Преображенская не знала, откуда у Кости были силы, даже чтобы просто перебирать ногами, – вместо этого он нес две спортивные сумки и пытался подбодрить утомленную прокатом сразу двух программ партнершу. В ответ Воронцов лишь хмыкнул, а затем шутливо произнес: – А я предупреждал, что он совсем не такой, каким кажется, – Костя продолжал смотреть куда-то вдаль, крепко сжимая ладонь фигуристки.  – У меня ощущение, что все это время я знала другого Павла Александровича. Аня не любила жаловаться, а потому не делала этого почти никогда – только в моменты, когда сил совершенно не оставалось, и то лишь наедине с самыми близкими людьми, которые никогда бы не стали упрекать за капризы или проявленную слабость. И она молчаливо продолжала выполнять все указания тренерского штаба, трудолюбиво работала и никогда не перечила, даже если ноги отказывались слушаться, а руки предательски дрожали. Спасали лишь редкие часы хореографии и растяжки, когда она могла отключить голову и просто отдаться ритму музыки или плавным движениям.  – Он хочет подвести нас к Играм в лучшей форме, – конечно, Аня это понимала и знала, что Воронцов был прав. Да и обсуждать решения тренера было ни к чему – Загорский абсолютно точно понимал, что делал, и выполнял свою работу хорошо. – В Турине такого не будет. Вернемся в Москву, и перед вылетом он даст нам пару дней отдыха.  Преображенская кивнула – пути назад уже не было. Так и прошли четырнадцать долгих, полных работы и тренировок дней. И все было хорошо, Аня даже успела адаптироваться к подобному режиму, привыкнуть к расписанию и распорядку, вдвойне строгим требованиям тренерской группы, однако каждый раз, прощаясь с Костей у двери небольшого деревянного домика, она устало прикрывала глаза, а затем заходила в номер.  И проблема была не в том, что ей не хотелось расставаться с партнером – им определенно нужно было отдыхать друг от друга после таких ярких и эмоциональных дней, часть которых так или иначе приносила небольшие разногласия и перепалки. Просто в первый же день, стоило им разместиться на ресепшене базы отдыха, Алиса тут же ошарашила спортсменку новостью: номера дают на троих, и их, как фигуристок одного тренерского штаба, разместили вместе с Викой. Той самой Орфеевой, которая до сих пор не могла простить Ане перехода в пары и считала, что Преображенская отняла их с Вадимом золото Чемпионата Европы и шанс на верхние ступени пьедестала Игр, а также поставила под сомнение участие пары в командном зачете. Понять этого Аня не могла, однако в основном предпочитала просто не пересекаться с Викой, если это было возможно, чтобы не распалять односторонний и странный конфликт. Однако делать это, живя в одном номере, оказалось весьма трудной задачей, особенно при условии, что все провокации Орфеевой видела эмоциональная Алиса, не привыкшая закрывать глаза на подобные выходки. Так случилось и в тот вечер. Аня, как и всегда, вернулась чуть позже Вики, что каталась в то же время – лед для трех пар был общий, а потому выбирать не приходилось: так или иначе фигуристы наблюдали друг за другом, присутствовали при прокатах программ и отработке связок. Доронина так же уже была в номере: она вновь мучилась с застежкой на платье, которая то и дело подводила ее во время прокатов – по приезде в Москву Алису ждала экстренная примерка нового костюма, который был более удобным и гарантировал, что ничего не порвется во время главного выступления сезона. Заметив на пороге небольшой общей гостиной фигуристку, Вика тут же окинула ее презрительным взглядом, но так ничего и не сказала. Однако молчание ее продлилось не долго: стоило Ане переодеться и сесть на мягкий диван рядом с подругой, чтобы помочь той, Орфеева в присущей ей манере усмехнулась и надменно подняла подбородок. – Не видела сегодня знаменитой четверной подкрутки, – она сделала глоток воды, сощурив хищные темные глаза. – Неужто спина Воронцова начала отказывать?  От услышанного Аня застыла прямо с мотком светлых ниток в руках. Алиса вскинула полные ненависти глаза.  – Ты совсем из ума выжила? – прошипела она, глядя на довольную спортсменку. Преображенская же, очнувшись от ступора, который охватил ее на несколько долгих секунд, только мягко дотронулась до предплечья подруги – ругаться с Орфеевой она не планировала, потому как понимала, чего та добивалась, а вот успокоить заведенную Алису было всегда непросто.  – Говорю, как есть, – пожала плечами та, облокотившись на небольшой деревянный столик.  – Орфеева, найди в себе смелость признать, что ты просто завидуешь, – не выдержав, со злостью произнесла Алиса. Аня видела, с каким трудом Дорониной удавалось сохранять спокойствие в присутствии Вики в последние две недели, чего стоило ей не отвечать на все колкости и глупые шутки, однако этот вопрос оказался последней каплей. Алиса никогда не стала бы терпеть таких слов в адрес близких людей – пусть они с Костей и не часто общались, но он был дорог Ане, а значит, был важен и для танцорши.  – А чему тут завидовать? – усмехнулась та, сложив руки на груди.  Ее хитрые карие глаза будто готовили все новые удары. Высоко собранный хвост, гладко зачесанный назад, острые скулы и прямые черты лица, угловатые тонкие плечи и слишком узкий прищур – все в Вике вызывало неприязнь. Аня понятия не имела, почему та так злилась, однако ее ревность переходила всякие границы в последнее время и становилось слишком агрессивной. – Если бы не Воронцов, тебя бы здесь не было. Алиса, услышав это, тут же отбросила платье в сторону, опрокинув небольшую коробочку со швейными принадлежностями, а затем поднялась на ноги. Несмотря на то, что Вика стояла в другом конце комнаты, Доронина была готова наброситься на нее прямо сейчас – и плевать, что ей за это будет.  – Кем бы ты была сейчас, если бы он не нашел тебя тогда? – усмехнувшись реакции танцорши, Вика продолжала смотреть прямо в холодные глаза Ани, в которых читалось раздражение, смешанное с откровенной неприязнью. Она бросала вызов, на который Преображенская почему-то не отвечала, и это злило еще больше. – Кто бы про тебя вспомнил?  – Она двухкратная чемпионка мира, а ты? Повезет, если кто-то вообще знает о твоих юниорских медалях! – Алиса больше не сдерживалась в выражениях, пока стоявшая рядом Аня продолжала сжимать ее руку и пристально всматриваться в худое лицо напротив. Вика развернулась, махнув длинным хвостом, а затем направилась на второй этаж. В глазах ее читалось довольство тем, что она смогла вывести на эмоции спортсменку, однако не совсем ту, которую надеялась задеть – Орфеевой необходимо было убедиться, что она причинила Ане достаточно боли, потому она решила воспользоваться последним оружием, что у нее оставалось и выдавало степень отчаяния спортсменки: – Надеюсь, он хотя бы сказал тебе, что не собирается кататься после Олимпиады? – хищно улыбнувшись и выплюнув остатки ядовитых слов, она быстро проскользнула в комнату, закрыв за собой дверь.  А Аня осталась растерянно стоять посреди гостиной, пока Алиса испуганно провожала Орфееву взглядом.