Лед внутри тебя

Аня не знала, как реагировать и что вообще ей делать: две недели она стойко держала лицо, игнорировала любые нападки Вики, пропускала мимо сказанные из зависти обидные и колкие слова и не обращала внимания на высокомерные взгляды во время прокатов программ и тренировок. Преображенская делала все, чтобы сохранять душевное равновесие в преддверии Игр и не тревожить лишний раз Костю и тренеров конкуренцией внутри группы, но продолжать сдерживаться и дальше просто не могла. Эмоции, копившиеся долгое время, жуткая усталость, волной накрывшая тело, сильно ударила – прямо под дых, со всей силы, мощнейшим ударом парализовав сознание. Ноги подкосились, и Аня, едва успев ухватиться за спинку дивана, согнулась будто от жуткой боли.  Алиса, чья злость тут же сменилась беспокойством, округлила глаза, а затем схватила подругу за руку, чтобы та не потеряла равновесие окончательно и удержалась на ногах. Доронина с ужасом смотрела на то, как стремительно равнодушное и спокойное выражение лица спортсменки менялось, на глазах проступали слезы, а губы начинали дрожать.  – Нюта, эй, – прошептала Доронина, обхватывая бледное лицо подруги ладонями в попытках отвлечь и переключить внимание. – Она сама не знает, что говорит. Пожалуйста, Аня, это неправда.  Преображенская даже не знала, что задело ее больше: тот факт, что Вика буквально унизила ее, перечеркнула все старания и усилия, которые пришлось приложить фигуристке, чтобы быть там, где она была теперь, добившись успеха, о котором многие спортсмены и не мечтали, или то, что Орфеева отчего-то знала о планах Кости намного больше, чем Аня. И пускай они, вставая в пару, оба были нацелены лишь на Олимпийские игры этого цикла, и о дальнейших выступлениях речи не шло из-за огромного количества травм и возраста Кости, Преображенская почему-то считала, что партнер не стал бы принимать такое решение без нее – как минимум потому, что их связывало нечто больше, чем просто рабочие отношения.  – Идем, тебе нужно лечь, – Алиса, тяжело вздохнув, быстро оглянулась и развернулась к лестнице, увлекая за собой подругу. Нужно было немедленно уводить ее отсюда, ведь Орфеева могла выйти в любой момент, а видеть Аню такой разбитой было просто нельзя, иначе та обязательно решит, что добилась своей цели.  Фигуристка плохо помнила, как добралась до кровати. Она не чувствовала прикосновений Дорониной, которая заботливо уложила ее в постель и накрыла теплым большим одеялом, не слышала, как та завела будильник и поставила телефон на зарядку – в голове был только тяжелый звон и боль, сковывающая виски и тело. – Останься, – прошептала белыми губами Аня, когда Алиса потушила свет.  Та кивнула, а затем тихо легла рядом. Так, как делала всегда в моменты испытаний и сложностей – просто лежала сбоку, сжав холодную бледную ладонь и разделяя тревоги и страхи Ани. 

***

Преображенская проснулась от мелодии трезвонившего будильника. На часах было 7:20. Голова гудела, а глаза едва открывались, отягощенные какой-то пеленой. Сквозь плотные коричневые шторы пробивались солнечные лучи, смотреть на которые было отчего-то совсем неприятно и больно. Сощурив глаза и сглотнув вязкий ком, что стоял поперек пересохшего горла, Аня обернулась – вторая половина кровати, на которой спала Алиса, пустовала. О том, что подруга действительно всю ночь провела с ней, свидетельствовала только смятая подушка.  Фигуристка вздохнула, стараясь отмести ненужные мысли – думать о сказанном вчера Орфеевой совершенно не хотелось, потому как это только навредило бы и ей, и качеству тренировок. Потому Аня быстро взяла с тумбы телефон, а затем окинула комнату взглядом: на туалетном столике среди многочисленной уходовой и декоративной косметики стоял стакан воды со свежим лимоном, пара таблеток и небольшая записка. Свесив ноги с кровати, Преображенская тут же встала, не обращая внимания на холод кафеля, тут же отдавший дрожью по всему телу. «Выпей, если будет болеть голова – это просто парацетамол. Вряд ли поможет, но он хотя бы не запрещен. Убежала на лед, люблю тебя, красотка!» Аня покачала головой, слегка улыбнувшись одними только уголками губ: забота Алисы умиляла и абсолютно точно заставляла чувствовать себя лучше. Запив таблетку двумя большими глотками воды, Преображенская начала спешно собираться – у нее было всего полчаса, чтобы привести себя в порядок до прихода Кости, который каждое утро заходил в одно и то же время, чтобы забрать партнершу и вместе пойти на завтрак.  И этот день не стал исключением: ровно в 7:50 Костя написал, что ждет фигуристку на улице. Аня, в последний раз взглянувшая в зеркало, поджала губы – оставалось лишь надеяться, что Воронцов не заметит того, что ее внешний вид оставлял желать лучшего. Накраситься она не успела, а потому только быстро собрала волосы в тугой высокий хвост, полагая, что свежий морозный воздух поможет быстрее прийти в себя и создаст видимость здорового румянца на впалых щеках. Приветливо улыбнувшись, Костя оставил на покусанных губах поцелуй: дурная привычка, от которой не могла избавиться фигуристка – во время стресса и переживаний она постоянно непроизвольно цепляла губы зубами, и как ни пытался Воронцов бороться с этим, у него ничего не выходило. Внимательно всмотревшись в непривычно бледное лицо партнерши, которая торопливо потянула спортсмена вперед, он замер – чувствовал, что с ней было что-то не так, но не мог понять, что именно. – Аня, что случилось? – прямо спросил Воронцов, решив пропустить эти глупые игры, в которые видимо намеревалась играть фигуристка. – Все в порядке, – она тут же улыбнулась, но эта улыбка получилась неестественно натянутой, будто вымученной – Костя понимал и ясно видел, что каждое слово давалось ей с трудом.  Сердце отчетливо кричало: что-то произошло. И его в этот момент не оказалось рядом. А значит, он мог упустить что-то важное, что-то, что могло сломать все – как одна единственная деталька в большом конструкторе, который тут же развалится, стоит кому-то неаккуратно задеть шаткое строение. И несмотря на то, что бороться с упрямством Ани периодически было до невозможного трудно, Костя научился справляться и с этим и терпеливо докапывался до истины, когда спортсменка по привычке пыталась разобраться со всем сама.  – Мы никуда не пойдем, пока ты не скажешь, в чем дело, – твердо произнес он, и в зеленых глазах читалась несокрушимая стойкость и намерение все прояснить.  Аня понимала, что он не шутил и говорил серьезно, потому как не раз видела подобное выражение лица партнера, вмиг становившегося задумчивым и напряженным, но заводить этот разговор сейчас было не лучшей идеей. Впереди их ждал целый день тренировок и прокат короткой программы, а потому нужно было как можно скорее избавляться от этого страдальческого образа, чтобы хорошо откатать вечером. Да и распалять конфликт с Викой и, тем более, Вадимом было ни к чему, как и втягивать в это Костю. – Я просто устала, – пожала плечами Аня, хотя это больше походило на то, что ее передернуло от одного только воспоминания о прошлой ночи и предшествовавших ей событиях.  – Ты врешь, – это читалось во взгляде ее заплаканных глаз, каждом слишком резком жесте, непривычно надломленном голосе. – Костя, пожалуйста, – наконец сдалась она, отпустив его ладонь и сделав пару шагов навстречу, чтобы оказаться рядом. – Я не привыкла жаловаться, но даже спортсмены устают. Особенно в таком режиме – мы две недели тренируемся по девять часов без выходных и передышек. Ты правда хочешь, чтобы я продолжила? Он видел, что она говорила искренне, слышал, как тяжело было признаться в этом, потому что Аня действительно очень стойко переносила любые нагрузки и никогда не позволяла себе работать вполсилы, однако вместе с этим он чувствовал, что Преображенская недоговаривала. Но выпытывать что-то и дальше не стал: она ясно дала понять, что разговаривать об этом сейчас не станет, а ругаться перед тренировкой было неправильно. Поэтому, решив отложить это на вечер, Воронцов коротко кивнул.  Он сжал холодную руку фигуристки и сделал шаг вперед – нужно было как можно скорее привести Аню в чувство и хоть немного поднять ей настроение. И первое, что для этого требовалось – стакан ее любимого апельсинового сока.  После завтрака фигуристке и правда стало немного легче. А спустя полчаса раскатки она и вовсе почти пришла в себя: на щеках появился небольшой румянец, в глазах виднелся привычный заразительный блеск, а подбородок был уверенно вскинут. Аня была искренне благодарна партнеру за то, что тот не стал настаивать и торопить и просто позволил ей так долго кататься самостоятельно, сначала просто разминаясь, а затем отрабатывая отдельные связки из программы – дорожки все еще не всегда получалось сделать на четвертый уровень, особенно в произвольной, поэтому фигуристы часто выделяли целые тренировки только на совершенствование скольжения. Но как только на арене появился Павел Александрович, Преображенской пришлось отложить наушники и поднять взгляд, обратив внимание на то, что она старательно пыталась игнорировать – на льду вместе с ней все это время катались и Орфеева с Ермиловым. Поприветствовав тренера, как того и требовали правила этикета, привычным поклоном, пары подъехали к Загорскому. Тот только сдержанно кивнул в ответ, а затем взглянул на планшет, который держал в руках и в котором расписывал подробный план тренировок и отмечал прогресс спортсменов. – Сегодня вечером катаете короткую, – обратился к ученикам он, оглядев их быстрым задумчивым взглядом. – Виктория, Вадим, сейчас отрабатываете выброс-лутц – в последнее время приземления не всегда стабильные. Начните с двойного. Затем перейдем к поддержкам: нам с Викторией Андреевной не совсем нравится положение на втором элементе, возможно, все-таки сменим. Павел Александрович всегда давал четкие, предельно ясные указания, каждый спортсмен группы имел структурированный и очень понятный график тренировок, который помогал достичь результата в короткие сроки. Потому фигуристы, обменявшись еще парой слов с наставником и уточнив у него несколько моментов, отъехали от борта. Тогда тренер взглянул на Аню с Костей. Преображенская непривычно тихо стояла, хотя обычно бодро переговаривалась о чем-то с партнером, который теперь аккуратно и молчаливо придерживал ее за плечи.  – Анна, все в порядке? – Загорский хоть и не признавал излишней мягкости в тренировках спортсменов такого уровня, отчего-то слишком беспокоился за состояние фигуристки, лицо которой было излишне бледным даже для ее светлой кожи.  – Да, Павел Александрович, я в норме, – быстро и четко проговорила та, желая как можно скорее перейти к плану на ближайшие полтора часа.  Она слышала, как шумно выдохнул позади стоявший партнер, и чувствовала, как сильнее сжались его ладони на ее плечах – Костя явно был не очень доволен происходящим.  – Что ж, – задумчиво произнес мужчина, подняв серые задумчивые глаза на Воронцова. Тот только покачал головой в ответ на молчаливый вопрос наставника. – Начните с поддержки перед первым прыжком – иногда вход в нее выходит немного резковатым. Потом с нее же лутц. Затем тодес – мне нужен четвертый уровень и минимум пять оборотов с хорошей вытяжкой.  Воронцов согласно кивнул: несмотря на то, что в последнее время они всегда получали высокие надбавки за тодес, на тренировках он не всегда получался таким, каким хотелось бы видеть элемент на Олимпиаде. Они выполняли самую сложную вариацию тодеса именно в короткой программе, чтобы немного облегчить задачу в произвольной, так как правила предписывали разницу в элементах, заявленных в программах.  Аня, поняв, что указания даны и они могут приступать к работе, сняла теплую кофту, которая бы мешала выполнению поддержек, несмотря на то, что сама фигуристка чувствовала, что ей все еще было холодно даже в теплой одежде и спустя столько времени, прошедшего с раскатки, а затем отъехала на середину площадки. Толчки ее были резковаты и не походили на прославленное плавное и бесшумное скольжение фигуристки, за которое ее так любили поклонники и ценили судьи. И от пристального взгляда Павла Александровича это не скрылось – он вновь посмотрел на Воронцова в ожидании хоть каких-то разъяснений, но тот, отставив бутылку с водой, лишь быстро, немного запальчиво отчеканил: – Я разберусь, – и направился к партнерше. Однако разобраться так и не получилось. Аня была не похожа на саму себя: на твиззлах она опережала партнера, хотя этот элемент они всегда делали с безупречной синхронностью, а на простой танцевальной поддержке зажималась будто от страха, давно покинувшего ее. Заходя в очередной раз на элемент, фигуристка слишком резко замахнулась, а потому лезвие ее конька остановилось в опасной близости от лица Кости. Положение ее не должно было быть настолько вертикальным, так как это усложняло возможность Воронцова сохранять равновесие и в то же время крепко держать партнершу – к тому же, возможность рассечь бровь не совсем радовала спортсмена. Поэтому он, осторожно, но довольно стремительно поставил Преображенскую на лед, а затем эмоционально воскликнул: – Аня, да что с тобой такое? – он вопросительно развел руками. В глазах его читалось непонимание, искренняя растерянность – даже в начале совместного пути она сохраняла больше концентрации на таких простых элементах. Да, это была сложная вариация положения, Ане безусловно приходилось прикладывать достаточно сил, чтобы удерживать равновесие, однако Косте казалось, что они давно прошли период недоверия друг к другу и страха позиций, выполнявшихся вниз головой. Но руки фигуристки отчего-то продолжали предательски дрожать, и это ощущалось каждой клеточкой тела – паника, страх вновь завладели фигуристкой. А причины этого спортсмен не знал – и это злило намного больше, чем неудачные попытки исполнить элемент вот уже почти сорок минут.  В ответ же раздавалась лишь тишина.  Тогда Загорский, все это время наблюдавший за неутешительными результатами учеников, подозвал партнеров к себе и велел переключиться на прыжковый контент, но без захода с поддержки – возможно, так Аня взбодриться и обретет немного уверенности. Однако и это не решило проблему: если двойной лутц фигуристка выполняла прекрасно, то стоило им начать прыгать три оборота, как все буквально рассыпалось. Преображенская часто начинала позже необходимого, переезжая дугу, а если попытки и казались удачными, неизменно случались «бабочки» – она срывала прыжок за прыжком и ничего не могла объяснить.  И Костя злился. Он несколько раз порывисто ударял кулаком о борт, когда, чисто сделав элемент, замечал, что партнерша вновь оказалась на льду или и вовсе смогла скрутить только один оборот, закипал и ругался – сначала про себя, а после уже и не скрывая эмоций. Воронцов знал: Аню пугали и обижали его слова, сказанные в сердцах, потому он, выплеснув все чувства на другом конце арены, раз за разом подъезжал к фигуристке, протягивая ей руку и помогая подняться. Он видел, что Преображенская была на грани, что что-то мешало ей, но она отказывалась говорить об этом, обещая объяснить все вечером.  – Давай попробуем еще раз, – повторяла Аня, и они пробовали.  Только вот ничего не менялось. Так подошли к концу долгие два часа первой ледовой тренировки – в череде сорванных элементов, неудач и падений. Костя искренне переживал за моральное состояние фигуристки и пытался прокрутить в голове все возможные варианты того, что конкретно могло так подкосить Аню. Но больше всего он беспокоился за ее здоровье: Преображенская упала, казалось, тысячу раз, и не все из падений были просто неприятными – пару прыжков она, уже почти выехав, все равно закончила на льду, ужасно больно ударившись коленями. Да и бедро наверняка все было в синяках после стольких неудач. А впереди было самое сложное – после зала им нужно было переходить к поддержкам и выбросам, падать с которых всегда было намного больнее и опаснее, чем с прыжков. И сам Воронцов уже начинал сомневаться, что сможет с достаточной силой подбрасывать партнершу в воздух, зная, что она неизменно окажется на льду и будет испытывать боль, а в худшем случае и вовсе получит травму.  – Анна, Константин, на минутку, – громко скомандовал тренер, когда Костя, в который раз помог фигуристке подняться, напряженно поджав губы.  Ее леггинсы промокли насквозь от бесчисленного количества соприкосновения с холодом льда, но Преображенская, казалось, совершенно не обращала на это внимания. Поэтому Костя продолжал спокойно стряхивать снежную стружку с ног фигуристки, пока та, прикрыв глаза, старалась сдержать слезы отчаяния, показывать которые было просто нельзя – только не здесь, когда на нее смотрели тренеры и Вика с Вадимом. Они подъехали к борту, где стоял Павел Александрович. Он с отцовской заботой протянул Ане коробку салфеток, на что та только коротко кивнула, а затем обратился к Воронцову, потому как разговаривать с фигуристкой в таком состоянии было просто бесполезно: за месяцы тренировок Загорский понял, что она никогда не бросит недоделанное, не закончит раньше времени, а наоборот будет упрямо биться, пока не получится хоть что-то более-менее приличное, даже если для этого придется разбить колени в кровь и извести себя морально.  – На сегодня вы закончили, заминайтесь, – безапелляционно произнес тренер, строго заглядывая в напряженное лицо спортсмена напротив.  – Но Павел Александрович… – Аня, будто не услышавшая приказного тона Загорского, тут же вскинула обеспокоенные блестящие глаза и отложила коробку с бумажными платками. – Достаточно, – он поднял руку в знак того, что продолжать этот разговор был не намерен. – Тебе нужно отдохнуть. Вам обоим. Завтра жду как обычно – будете катать обе программы.  Преображенская поджала губы, покачав головой. Она чувствовала себя разбитой, униженной собственной слабостью и глупостью, но понимала, что тренер был прав. Им с Костей нужно было поговорить, потому как вопрос о дальнейшей карьере и о том, кем она была без него, прочно засел в подсознание спортсменки, породив огромное количество мучительных мыслей и различных сомнений, страхов и возможных вариантов, что теперь мешали работать в привычном режиме. 

***

Аня опустилась на деревянную лавочку, обитую мягкой светлой тканью, – раздевалка девушек пустовала, потому как спортсменки сборной продолжали тренироваться. До обеденного перерыва еще было немного времени, и только она была вынуждена закончить раньше обычного и сидеть здесь, мучаясь от бесконечного количества догадок и предположений. Стоило все же признать: грязная задумка Орфеевой удалась – она смогла пошатнуть уверенность фигуристки не только в себе, но и в партнере и их дальнейшем будущем. Тяжело выдохнув – так, что воздуха в легких, казалось, не осталось вовсе, – Аня закрыла глаза и откинула голову на деревянную спинку специально отведенного ей места. Слезы подступали к горлу, а руки предательски дрожали. Хотелось плакать, кричать от переутомления и изнеможения, злиться на собственные неудачи, но она должна была сохранять лицо – так, как учили с детства.  – Аня, – мягкий знакомый голос заставил спортсменку повернуть голову и взглянуть в сторону – туда, где в дверях стоял Воронцов, задумчиво сложив руки на груди. Она лишь печально улыбнулась уголком губ, слегка прикусив их, и обессиленно пожала плечами. Костя быстрыми, размашистыми шагами пересек раздевалку, перед этим плотно закрыв дверь, чтобы их разговор не услышали ненужные невольные свидетели, и уже через пару мгновений оказался рядом. Он опустился на корточки прямо перед Аней – чувствовал, что сейчас ей нужен был не партнер, а близкий человек, способный на мягкость и любовь.  Преображенская до сих пор не сняла коньки и подаренные матерью митенки – сил просто не осталось. Поэтому Воронцов, молча накинув на ее дрожавшие плечи кофту, которую спортсменка оставила на арене, спешно покинув лед, принялся быстрыми, отточенными движениями развязывать шнурки ботинок – тех, что подарил ей в самом начале пути и что так полюбились Ане, которая искренне считала их своим талисманом. Справившись с коньками, он неторопливо и молча протер лезвия сухой тряпочкой, а затем натянул на них мягкие чехлы, вытащив язычок ботинка чуть вперед – конькам нужно было просохнуть до следующей тренировки. Аня все это время неподвижно сидела, чувствуя, как дрожь в теле нарастала с каждой минутой – ее начинало по-настоящему трясти, но уже не от холода, а от накопившихся внутри эмоций, выплеснуть которые по-настоящему и в полной мере не было возможности.  – Поговори со мной, Аня, – наконец прошептал Воронцов, сжав ледяную ладонь в своих горячих руках.  Фигуристка видела: перед ней был ее Костя. Настоящий, живой, открытый, он совершенно не походил на эмоционального и вспыльчивого на льду партнера. Воронцов отбросил все свои чувства, оставил злость и непонимание на арене, потому что знал, что Аня нуждалась не в этом. И это заставило маленький огонек надежды в ее душе вновь трепетать. – Прости меня, – дрожащим голосом начала она. В глазах стояли слезы, готовые вот-вот сорваться с ресниц и упасть хрупкими обжигающими каплями вниз, на его кожу, оставив на ней болезненные отпечатки. – Тебе не за что извиняться, – покачал головой Костя, решительно вглядываясь в лицо напротив. – Вчера вечером, когда я вернулась в номер, – спустя несколько минут молчания наконец начала Аня, – кое-что произошло. Воронцов не торопил: знал, что ей нужно было время, чтобы собраться, подобрать верные слова и все обдумать. И он уважал это, готовый ждать столько, сколько потребуется. Как уважал и то, что партнерша все же решилась поделиться с ним тем, что причинило ей такую боль. – Ты знаешь, что у нас с Викой не лучшие отношения, но я никогда… никогда не могла представить, что она так сильно ненавидит меня, – губы Ани тряслись, а слезы дорожкой скатывались по бледному лицу. Костя, продолжавший следить за каждой эмоцией, ловить каждое слово, ласковым движением смахнул капли с щеки, на которой едва проглядывались бледные веснушки. – Она… Скажи честно, все ведь считают, что я не добилась бы всего этого без тебя?  Преображенская с неожиданной резкостью впилась в зеленые глаза, будто пытаясь отыскать в них ответ на свой вопрос, потому как Костя, опешив от подобных слов, не сразу смог осознать, что именно спрашивала у него партнерша. – Ни один человек, который видел, сколько сил ты вложила в то, чтобы оказаться здесь, не посмел бы упрекнуть тебя в чем-то, – без капли сомнения произнес он. Для Воронцова никогда не стояло вопроса о том, что в их паре кто-то был слабее – возможно, поначалу, когда спортсменка только перешла в парное катание, в силу неопытности она и допускала ошибки, но точно не теперь. – И я понятия не имею, чем заслужил тебя, Аня, потому что если бы не ты, я никогда бы не решился на то, что мы делаем теперь.  Она кивнула, опустив глаза. Все еще поджав чуть розоватые губы, Преображенская перебирала пальцы на руках, будто обдумывала что-то, но не решалась спросить, потому что знала – ответ будет слишком болезненным для обоих.  – Это последний сезон, верно? – собравшись с силами, она все же приняла решение, которое могло стоить очень многого.  Воронцов на мгновение замер, забыв, как дышать.  В голове ураганом проносились мысли, однако ни одна из них не была похожа на правильный ответ. И все было лишь потому, что он на самом деле не знал – не знал, что сказать, какой выбор сделать, и не понимал, что из всего этого было бы верным решением для них и их будущего. Гарантировать, что они смогут докатать еще один олимпийский цикл, он не мог – да и не стал бы, учитывая серьезность травм обоих и такую сложную подготовку в этом сезоне. Но и говорить, что не задумывался о продолжении карьеры после Игр, было бы нечестно, ведь Воронцов наслаждался каждой минутой, проведенной на льду вместе с Аней, пусть иногда и выходил из себя и злился на что-то.  – Я не знаю, – честно признался он.  – Значит, она все-таки оказалась права, – хрипловато усмехнувшись, прошептала Аня. – Я понятия не имею, что тебе сказала Орфеева, но точно знаю одно: все, что касается нас, мы должны решать вместе.  В ответ Преображенская только коротко рассмеялась – вместе. Как забавно было слышать это от того, кто уже все давно для себя решил, но почему-то не решался в этом признаться и тянул время неопределенными ответами.  – Она сказала, что я никто без тебя, – спортсменка улыбнулась, и лицо ее исказилось неподдельной болью. – Что если бы Иван Анатольевич не нашел меня тогда, я так и осталась бы той, кто взобрался слишком высоко, но сорвался прямо у вершины.  Костя замер в очередной раз. Хотелось прямо сейчас выйти из раздевалки и ворваться на лед, чтобы высказать все Орфеевой: кто она такая, чтобы позволять себе говорить подобные вещи в сторону Ани? И дело было далеко не в том, что Преображенская была той, кто заставил холодное сердце сдаться пламени любви, нет – она была сильнейшей спортсменкой, неповторимой одиночницей, трехкратной чемпионкой России, двукратной чемпионкой мира и Европы – Аня выиграла все старты на взрослом уровне, но из-за травмы не смогла бороться за золото Игр. Но не сдалась и сделала все, чтобы оказаться в Турине даже после серьезнейшей травмы и потери важнейших для одиночницы элементов, гарантировавших ей олимпийское золото. И обвинять ее в том, что все это – заслуга одного только Воронцова и его авторитета на международной арене, было крайне глупо и наивно: без Ани фигурист не прыгал сложные зубцовые прыжки, ограничиваясь базовым набором спортивных пар, даже не задумывался об элементах ультра-си и комфортно существовал с набором отлично вкатанных годами поддержек и привычных заходов. С появлением Преображенской ему пришлось переучиваться буквально всему: Аня была выше Полины, требовала больше не только от себя, но и от партнера, стремилась к непокоренным вершинам. Она заставила раскрыться новую сторону спортсмена – лиричную и чувственную, побудила его заново выучить тройной аксель, о котором он и думать забыл, уговорила попробовать четверные элементы. И если уж Орфеева задумала играть в такие игры, то ей бы стоило задуматься, ведь это он был бы никем без Ани. – Вика знает, что у нее нет шансов даже на бронзу, – сжав ладони партнерши крепче, наконец прервал гнетущую тишину Костя. – И она злится на тебя за то, что думает, что могла бы быть на твоем месте.  Аня, чьи тусклые глаза все это время смотрели куда-то вдаль, вдруг вновь обратила внимание на Воронцова, который теперь немного тоскливо улыбался. Она вскинула светлую бровь в немом вопросе, и тогда он пояснил: – Когда стало понятно, что Полина не хочет продолжать кататься, я был в ужасе – партнерши такого уровня просто не было, – вспоминать то время не хотелось, однако эту историю спортсмен так никому и не поведал. И теперь поплатился за это. – Тогда Иван Анатольевич начал предлагать варианты, но я был уверен, что все, что мне оставалось – уйти вместе с Полиной. Так ведь обычно поступают парники. Но в один из дней ко мне подошла Вика – она попросила поговорить, сказала что-то вроде того, что это последний шанс для нас обоих, потому что Вадим давно не устраивает ее как партнер. Фигуристка шокировано слушала каждое слово и не могла поверить – неужели Орфеева могла кататься с Костей? Но почему тогда он выбрал Аню, травмированную одиночницу без какого-либо опыта в парном катании, а не мастеровитую и знавшую особенности этого вида спорта Вику, у которой все же были какие-то достижения на мировой арене и хотя бы минимальный авторитет среди судей?  Прочитав во взгляде очевидный, напрашивавшийся вопрос, Воронцов рассмеялся, а затем опустился на скамейку рядом с фигуристкой: – Потому что она готова была так просто отказаться от того, с кем каталась восемь лет, Аня, – честно и искренне признался он. – Все до банальности просто.  – Павел Александрович знает?  – Нет, – покачал головой Воронцов. – Она попросила, чтобы этот разговор остался между нами. Я решил, что ни Загорскому, ни Вадиму не стоит знать об этом.  И теперь в сознании Ани все встало на свои места: это была ревность не просто к ее успехам, а к партнеру. Вика была уверена, что Костя должен был выбрать именно ее – парницу с большим опытом, медалями и титулами, пусть и не самыми престижными, однако даже это было лучше, чем начинать сначала без каких-либо гарантий, но с огромными рисками и неизвестностью. Однако Воронцов разглядел что-то особенное в Ане – ее катание завораживало, упорство поражало, а желание побеждать вдохновляло. Спортсмен знал, что этот путь будет намного сложнее, что он, возможно, впервые за последние шесть лет не выиграет золото ни то что чемпионата России, но даже этапов Гран-при, понимал, что все – от знакомых до чиновников Федерации – посчитают его сумасшедшим, однако все же решился. И это оказалось самым правильным решением в его жизни. – Спорт жесток, Аня, – грустно улыбнулся Воронцов, заправив прядь выбившихся волос за ухо. – Не дай чужой зависти лишить тебя мечты. 

***

Оставшийся вечер они провели вдвоем: впервые за долгие шестнадцать дней здесь спортсмены выбрались куда-то за пределы ледовой арены и тренировочных площадок. Куршевель поражал красотой и величием природы: заснеженные крыши деревянных домиков основного курорта, многочисленные ресторанчики и новогодняя атмосфера, крутые горные склоны и огромные вершины Альп – все это восхищало. Аня была безмерно благодарна Павлу Александровичу за то, что тот, сделав исключение, позволил им развеяться и отдохнуть, потому как спортсмены работали намного больше, чем другие две пары, получившие квоты на Олимпиаду: на них возлагали огромные ожидания, спрашивали намного строже, ставили дополнительные отработки и прокаты – за время сборов ни Вика, ни Вадим не выкладывались настолько, потому как все ставки были поставлены на другую пару. А еще Аня готова была тысячу раз сказать спасибо Косте, который устроил ей незабываемый день, закончившийся чудесным ужином в красивейшем ресторане. Они оба понимали, что засиживаться допоздна не стоило, потому как завтра с утра их ждала очередная тренировка, однако отказать себе в удовольствии насладиться видом на ночной курорт и сиявшие огнями горнолыжные трассы спортсмены не могли, и молчаливый усталый взгляд наконец сменился вдохновленным и восторженным.  – Спасибо, – прошептала Аня в губы Воронцова, когда они, стоя у домика, где жили фигуристки, вынуждены были прощаться, пусть и всего на несколько часов. Костя улыбнулся, а затем осторожно коснулся ее губ, мягко и неторопливо целуя. Он понимал, какую ошибку совершал, знал, что нельзя было делать этого – они ведь договорились, что на сборах будут вести себя, как партнеры, что чувства не выйдут на первый план и не позволят отвлечься. Он дал слово Павлу Александровичу, что будет контролировать себя, чтобы сохранять холодность рассудка и оставаться в первую очередь спортсменом и менее эмоционально реагировать на возможные не самые приятные ситуации во время тренировок. Но поделать с собой ничего не мог: взгляд светившихся радостью голубых глаз, эта неуклюжая шапка, огромный оранжевый шарф и по-детски раскрасневшийся на холоде нос переворачивали все внутри.  Он чувствовал, как ее тонкие пальцы касались его затылка, проходились по шее и бегло возвращались назад. Сердце билось так быстро, будто Костя целовал партнершу впервые – порывисто, жадно, но в то же время очень аккуратно, будто боясь спугнуть или сделать что-то не так. Казалось, что все чувства и эмоции, копившиеся внутри него долгие две недели, казавшиеся одним беспрерывным, нескончаемым днем, наконец вырвались наружу. Все это время Воронцов думал лишь о том, как не подвести тренеров, выполнить поставленные задачи, развить выносливость и скорость, доезжать программы без критически высокого пульса и сильной отдышки, а затем – о том, как помочь Ане чувствовать себя лучше. Воронцов радовал партнершу мелочами и безделушками, присылал цветы пару раз в неделю, чтобы она могла отвлечься, шутил, рассказывал нелепые истории за завтраком и уводил подальше от коллег и новостей предстоящих Игр во время обеда, чтобы Аня хоть ненадолго переключалась. И она делала то же самое, он ощущал: заботилась, невзначай поправляла его шарф по вечерам, следила, чтобы он надевал корсет на тренировки и своевременно проходил осмотры у Максима, не пил слишком много кофе в течение дня и плавал хотя бы сорок минут в день. Эти мелочи, быстрые поцелуи перед тем, как разойтись по раздевалкам, ненавязчивые прикосновения, полные любви взгляды и внимательное, трепетное отношение к эмоциональному состоянию друг друга помогали им не сломаться под грузом физически тяжелых тренировок и пристального внимания прессы, которая даже здесь не оставляла спортсменов в покое. И все же он больше не мог. Он не хотел, чтобы сегодня она была только партнершей – Костя нуждался в его Ане. Разорвав долгий поцелуй, он взглянул на нее: лицо наконец приобрело здоровый вид, на губах виднелась улыбка, а плечи были расслаблены, будто с них сняли тяжелейший груз. Аня выглядела безупречно красивой – без косметики, с забавными снежинками на волосах, чудесными бледноватыми веснушками и расслабленным взглядом.  – Идем, – он вдруг потянул ее в сторону, уводя подальше от номера.  Преображенская, на секунду растерявшись от неожиданного порыва, не успела даже спросить, что тот задумал. А задумал он явно что-то столь безрассудное и сумасшедшее, от чего его было уже просто невозможно отговорить.    – Костя! – смеясь, воскликнула она, заставляя партнера наконец остановиться.  Они стояли посреди невероятной красоты мощеной площадки, со всех сторон окруженные сверкавшими огнями деревянными домиками, в которых жили спортсмены сборной и тренеры, а позади виднелись заснеженные вершины альпийских гор. Воронцов отчего-то тяжело дышал, будто запыхался, а в глазах его блестели огоньки озорства. Этот странный порыв был так не похож на все то, что обычно делал Костя – всегда рассудительный и рациональный, даже несмотря на свою вспыльчивость.  – Что ты задумал? – наконец спросила она, сдерживая рвавшуюся наружу улыбку – смотреть на него, такого задорного и расслабленного без улыбки было просто невозможно. – Не хочу отпускать тебя сегодня, – в этих словах слышались те смех и беззаботность, которую испытывали оба, а затем Воронцов серьезно, очень обдуманно и решительно добавил, не отрывая зеленых глаз от лица фигуристки: – Никогда. Глаза Ани округлились не то от столь неожиданного заявления, не то от скорости, с которой развивались события этого дня, который, кажется, готовил все больше неожиданностей и сюрпризов. Не дав ей опомниться, Костя кивнул в сторону главного корпуса и спокойно произнес: «Идем».  Холл основного здания курорта, в котором помимо тренеров сборной России жили и отдыхали и обычные туристы, наслаждавшиеся необыкновенной красоты трассами одного из самых больших горнолыжных курортов Франции, был столь же прекрасным – за долгую карьеру Аня успела побывать во многих странах и увидеть множество гостиниц и отелей разного уровня, да и родители в лучшие времена могли позволить себе достаточно приличный отдых, однако ничто из того, где останавливалась прежде Преображенская, по красоте и атмосфере не могло сравниться с тем, что она видела здесь. Отделанный деревом, с массивными светлыми перегородками и большим камином, придававшим уют просторному помещению, холл базы отдыха располагал к тому, чтобы остаться здесь и не думать ни о чем, кроме того, чтобы наслаждаться горами и снежными склонами Альп. И пока Костя, приветливо улыбаясь и привычно обворожительно шутя, договаривался о чем-то с девушкой на ресепшене, Аня с интересом разглядывала все, что происходило на курорте: люди, чьи щеки немного раскраснелись на морозе, весело переговаривались, повсюду были выставлены лыжи и сноуборды, горели огни ресторанов, которые принимали гостей на ужин уже какое-то время. Жизнь вокруг кипела, и это заставило Преображенскую задуматься о том, что пока они были профессиональными спортсменами, то не могли позволить себе отдыхать вот так – без забот о режиме, без мыслей о тренировках и постоянных тревог относительно потери формы. А потому, возможно, им действительно стоило подумать о завершении карьеры после Олимпиады – ведь все титулы у обоих уже были, а золото Игр станет последней и главной наградой для фигуристов на этом длинном и сложном пути.  – О чем задумалась? – мягко коснувшись ладонью плеча партнерши, спросил Воронцов.  Аня обернулась с каким-то странным волнением, отчего тот тут же напрягся – спина вдруг затвердела, брови оказались сдвинуты к переносице, а взгляд казался нахмуренным. И, поспешив вернуть эту атмосферу безмятежности и необходимого обоим покоя, Преображенская быстро натянула на лицо улыбку: – Думаю о завтрашних прокатах, – слукавила она, решив отложить разговор о будущем на более подходящее время. Костя еще несколько секунд внимательно изучал партнершу, а затем с прежним спокойствием сказал: – Подумаем об этом утром, – и взял ее за руку.  Фигуристка понятия не имела, зачем они пришли сюда и о чем разговаривал с сотрудницей отеля Воронцов, однако стоило им оказаться в лифте, как до нее наконец дошло, что сегодня она, судя по всему, не вернется в номер – в свободной ладони Кости виднелась ключ-карта. 

***

На часах было уже почти одиннадцать, когда Аня, укутавшись в мягкий белоснежный халат, решилась выйти на балкон: Костя ушел в душ, чтобы смыть с себя усталость прошедшего дня, а ей отчаянно хотелось взглянуть на этот безумно красивый пейзаж, пусть и ночной. Она была уверена, что с утра, когда горы будут тонуть в лучах яркого солнца, у нее точно перехватит дыхание от пейзажа гор, но увидеть вершины с высоты номера поскорее просто не терпелось. Поэтому, надев на ноги тапочки, она открыла стеклянную дверь и сделала шаг вперед. Свежий воздух опьянял, дарил свободу и умиротворение, которых так не хватало в последнее время. Преображенская вдохнула полной грудью, а затем сильнее запахнула халат: она пообещала себе, что взглянет быстро, совсем немного, оправдывала этот совершенно детский поступок тем, что в комнате было душно, а здесь – так свободно и прохладно, будто она находилась одновременно на ставшем родным катке в Москве и посреди этих огромных гор, ощущая себя дома. Но стоило ей сделать еще шаг вперед, а руке – коснуться деревянной перегородки балкона, как позади послышался обеспокоенный голос. – Аня! Костя, на котором не было ничего, кроме полотенца, недоумевающе смотрел на партнершу, что вдруг испуганно обернулась, будто уличенная в каком-то преступлении. – С ума сошла? – он в несколько быстрых шагов оказался рядом, а затем одним движением притянул Аню к себе, выводя с балкона и плотно закрывая дверь. – Заболеть решила?  Преображенская понимала, что он был прав. Она знала, что подвергала себя слишком большому риску, потому как выходить на улицу в одном лишь халате и с еще влажными после душа волосами было слишком опасно и рискованно, однако ей так хотелось сбросить с себя груз той ответственности, почувствовать себя простой отдыхающей, которая могла наслаждаться видом гор и красотой природы без постоянных мыслей о долге перед тренерами, партнером и страной. Без понимания того, что если она ошибется, хоть немного оступится и сделает что-то не так во время стартов, ее никогда не простят, потому как на кону было слишком многое – чиновники Федерации однозначно дали понять, что они сделали исключение только благодаря ее статусу, положившись на большой опыт спортсменки и стабильность ее как фигуристки, позволив им в такой короткий срок выйти на международные старты. Каждый из них сделал ставку – и теперь ждал, окупится ли она.  – Прости, я… – но договорить она не смогла – знала, что Костя чувствовал то же, а потому объяснять что-то ему было совсем не обязательно. Тот только покачал головой, а затем устало приподнял уголок губ в подобии улыбки – говорить больше не хотелось. Вечер, который они провели только вдвоем, обсуждая все, от нелепых детских шалостей до соперничества с другими фигуристами во время стартов и подготовки к ним, стремительно подходил к концу. Аня еще несколько часов назад написала Алисе, чтобы та не искала ее этой ночью, и пообещала обязательно объяснить все позже – подруга в привычной манере вызвалась прикрыть фигуристку перед тренерами в случае необходимости, а следом добавила, не изменяя своему стилю: «Передай Воронцову привет». – Поцелуй меня, – решительно отбрасывая навязчивые, абсолютно ненужные сейчас мысли, Аня всмотрелась в родное лицо, и просьба сама сорвалась с губ.  Партнер, не раздумывая ни секунды, сделал то, чего Преображенская хотела. Волны приятного покалывания прошлись по телу, отдавая в позвоночник от нахлынувших чувств: Костя целовал так, словно у них не было впереди времени всего мира, будто каждое мгновение, каждая проведенная вместе минута, каждое прикосновение и движение было последним – словно все это навсегда останется в этом уютном номере, в чудесном отеле посреди бесконечности гор и многолетних лесов. Воронцов отчего-то отчаянно хотел доказать себе и всем вокруг, что Аня только его и ничья больше, что он никогда не позволит причинить ей боль и всегда будет рядом, готовый поддержать и подстраховать. И фигуристка, ощущая настрой спортсмена, только сильнее прижималась к его горячему, еще немного влажному после душа телу, цепляясь за обнаженную кожу, и кусала его губы в ответ. Каждый новый поцелуй освобождал от тяжелых мыслей, будто отодвигая все ненужное и неважное на второй план – значимыми были только они. Каждое новое касание заставляло трепетать от любви и желания, а Аня чувствовала разряды там, где сталкивались их тела: в ногах, которые уже начинали предательски подкашиваться, в груди, сердце из которой готово было вот-вот выпрыгнуть, на плечах, которые Костя, спускаясь и тут же поднимаясь назад, целовал с такой же жадностью.  – Я не смогу остановиться, Аня, – он наклонился к ее шее, продолжая покрывать чувствительную кожу за ухом поцелуями, но говорил абсолютно серьезно, вдумчиво, контролируя – все еще – каждое движение. – Не думаю, что это хорошая идея…  Она чувствовала, как он задержал дыхание, на секунду остановившись в миллиметре от покрывшейся мурашками светлой кожи, и внизу все предательски сжалось. Обнимая его за сильную спину, обводя ладонью каждую мышцу и поглаживая кожу, слегка надавливая в тех местах, которые, она знала, были особенно чувствительны, Аня боролась с желанием признать его правоту и согласиться с Воронцовым, ведь спортивный режим был едва ли не одной из самых важных составляющих их подготовки. Особенно теперь, когда до Игр оставалось так мало времени. Да и уговор о том, что они в первую очередь только партнеры… Но, к своему стыду, она так и не смогла произнести ни единого слова – от поцелуев сбилось дыхание, а сердце стучало так быстро и громко, что она на секунду было подумала, что умрет от счастья и любви прямо здесь, в его руках, среди этих божественно красивых гор.  – Пожалуйста, просто прекрати думать, – наконец прошептала она. Костя рассмеялся – так искренне и звонко, что сердце вновь сжалось от странной тоски. Аня перевела руки на широкие плечи и коснулась его шеи, а затем – затылка, чуть сжав короткие темные волосы. Она с абсолютно бесстыдным вызовом и какой-то отчаянной мольбой одновременно смотрела в его глаза, и Воронцов сдался. Этот бой он проиграл в ту секунду, когда сам привел ее сюда, и глупо было бы рассчитывать, что они, две недели проведшие в разных постелях, хотя привыкли засыпать вместе, просто лягут спать. Слишком наивно, слишком по-детски.  – Я так давно хотела просто прикоснуться к тебе вот так, – все так же тихо проговорила она, и Костя жадно поймал сорвавшийся с ее губ теплый ветерок.  – Я тоже, – разделяя каждую эмоцию, что звучала в ее голосе, отозвался он, зарывшись пальцами во влажные светлые волосы, притянув партнершу еще ближе к себе и остановившись в миллиметре от ее губ: – С ума сходил, глядя, как ты каждый вечер закрываешь дверь номера. Аня ахнула и замерла, когда ладонь Кости, до этого покоившаяся на ее пояснице, вдруг быстрым движением распустила пояс ее халата и скользнула под него, коснувшись разгоряченной кожи, что тут же покрылась мурашками. Воронцов довольно ухмыльнулся – нагло и так бессовестно, что закружилась голова. Он осторожно спустился ниже, к стройным бедрам партнерши, с каждым движением уверенно и настойчиво продвигаясь дальше. Преображенская, тяжело дыша, откинула голову назад, наслаждаясь прикосновениями и ощущая покалывание щетины на шее, тепло его рук на обнаженной коже.  – Вернемся в Москву, – сбивчиво начала она, пока Костя продолжал неспешно целовать каждый сантиметр ее тела, – и я обещаю, тебе придется сделать дубликат ключей.  – Они уже давно лежат в бардачке, – рассмеявшись, шепнул тот, обжигая дыханием где-то в районе уха и заставляя кожу в очередной раз покрыться мурашками. Преображенская закусила губу, не в силах ответить, будто пропустив истинный смысл этих слов, когда его ладонь оказалась на внутренней стороне ее бедра. Она сделала глубокий рваный вдох в ожидании продолжения, но его рука вдруг вернулась на талию. – Костя, – ее голос дрогнул, но Воронцов только улыбнулся в ответ, пока в его потемневших глазах плясали огоньки довольства. Но он все же опустил ладонь, хотя и не переходил границ, лишь продолжая заботливо оглаживать каждый участок ее тела, пока она цепляла, чуть царапая, кожу на его спине и кусала губы в томительном ожидании.  Поняв наконец, что он просто издевался и дразнил, Преображенская потянула партнера на себя, сделав шаг в сторону кровати – она хотела как можно скорее закончить эту пытку, которая очевидно так нравилась Воронцову. Тогда Костя тихо рассмеялся, но позволил ей ненадолго взять правила игры в свои руки, хоть Аня и понимала, что полной власти она едва ли добьется – да и не нужно было. Она ловко развернулась – так, чтобы оказаться на коленях у сидевшего теперь на постели партнера. Аня, которая уже, казалось, должна была привыкнуть к подобному, все еще ловила себя на мысли, какое влияние на нее оказывал Воронцов – и это заводило и будоражило одновременно. Она любила его так сильно и в то же время столько раз пыталась забыть, выбросить из головы этот взгляд и стереть почти физически ощущавшиеся фантомные прикосновения. Но все это было в прошлом, потому как теперь Преображенская неоспоримо владела его сердцем, ей была открыта та часть его души, которую никто прежде не знал. И это было ценнее любых подарков и важнее любых слов. Его дыхание щекотало кожу, и Аня, коротко вдохнув, прижалась своими губами к его и, не разрывая поцелуя, провела ладонями по напряженным мышцам живота. Но Костя все еще не спешил. Дорожкой из поцелуев он опустился к ключицам, а свободной рукой стянул мешавшую ткань халата. Он был так удивительно нежен, хотя им обоим нравилась грубость, что фигуристка ощущала, как бешено колотилось ее сердце, стоило ему мягко провести рукой по ее обнаженной коже.  И пока она, выгибаясь, пыталась понять, зачем он продолжал издеваться над ней, Костя наконец скользнул пальцами под резинку ее белья. Распахнув глаза и задохнувшись от новых ощущений, пытаясь хоть немного усмирить пульс и отдышаться, она сжала губы и опустила голову на его плечо, тихо взмолившись о том, чтобы он наконец перестал изнываться. Аня пришла в себя только когда почувствовала, как его щетина приятно оцарапала внутреннюю поверхность бедра. Теперь она лежала на просторной кровати, пока кожу охлаждали смявшиеся простыни, пока дыхание продолжало перехватывать от поцелуев, которые он оставлял непозволительно низко. Напряжение в горячем воздухе стало почти невыносимым – она едва дышала, когда он медленно отвел ее колено в сторону и оттянул ниже белье. Зеленые глаза властно смотрели на обнаженное тело, запоминая каждую деталь.  – Ты знаешь правила, Аня, – он медленно поцеловал ее лодыжку, а затем поднялся выше – к самому низу живота. – Не молчи. Она слышала в его голосе нотки приказа, видела в глазах блеск возбуждения, а на своих щеках чувствовала проступивший румянец. Фигуристка тяжело сглотнула, пока все внутри горело и изнывало от желания. Ей так нравилось чувствовать приятную колкость его щетины, что она была готова молить, чтобы Костя почаще пренебрегал бритьем по утрам. Но стоило ей задуматься, как острая волна наконец пробежала по телу. Аня сразу же откликнулась на ласки – вцепилась руками в его волосы, подавшись навстречу. Буквально чувствуя, что она начинала сходить с ума, Преображенская, из чьей груди вырвался сладкий стон, зацепилась свободной рукой за расположенную рядом с кроватью тумбочку.  – Костя, пожалуйста…  От каждого нового движения у нее кружилась голова и темнело перед глазами. Спортсмен касался каждого сантиметра между ее ног, и это было невыносимо. Бросив спешный взгляд вниз, она сжала губы, чтобы очередной громкий стон не вырвался наружу – Воронцов уже давно потерял контроль, а его глаза горели слишком опасным огнем.  – Я не могу больше, – она, не выдержав, требовательно дернула его на себя, приоткрыв влажные губы, и задрожала, когда тот жадно поцеловал ее. Одного движения хватило, чтобы сбросить наконец и без того плохо державшееся после всего полотенце, что до сих пор мешалось на бедрах партнера – с каждой секундой тот все больше и больше терял контроль, уже не в силах трезво мыслить.  И все же Костя на мгновенье остановился, прижавшись к ней слегка влажным лбом, и прикрыл глаза – нужно было успокоиться и перевести дыхание хотя бы на пару секунд. Аня чувствовала, что его сердце разрывало грудную клетку, а потому нежно обхватила лицо спортсмена ладонями и прошептала: – Я так сильно люблю тебя. Губы Воронцова растянулись в улыбке – светлой и искренней. Они замерли, тяжело дыша в унисон. Костя медленно покрывал поцелуями ее лицо, спустился к подбородку и провел носом по линии челюсти, пока фигуристка, задыхаясь от ощущений, не сжала волосы на его затылке: – Ну же, Костя, я не стеклянная. Коснувшись ее губ в очередном поцелуе, он кивнул. У него и самого больше не было сил оттягивать, потому пришлось признать сокрушительное поражение и просто сдаться. Оставлять разгоряченную Аню даже на минуту не хотелось, поэтому он аккуратно накрыл ее краем одеяла, а затем быстро нашел в оставленной на одном из кресел спортивной сумке презерватив.  – Даже спрашивать не буду, откуда это у тебя в тренировочной сумке, – издевательски кусая губы, рассмеялась Аня. – Я научен опытом, – хмыкнул он, и воспоминания о слишком рискованном совместном душе в стенах женской раздевалки тут же пронеслись картинками перед глазами.  Но уже в следующий момент смех Ани сменился протяжным стоном, а плечи Кости вновь оказались сжаты ее тонкими пальцами. Он двигался так, как она просила – бесстыдно, жадно, грубо, быстро. Преображенская уже совершенно ничего не понимала, прижавшись лбом к его плечу и позволив делать все, что Косте захочется. И в его действиях больше не было прежней нежности и ласки – только запредельная страсть.  Он сжал ее бедра, притягивая еще ближе, хотя ближе было просто невозможно. Сердце чуть не разрывалось от бешеного ритма движений тел, и Воронцов, рыкнув, сжал светлые волосы, оттянув их чуть назад, заставляя Аню задыхаться еще сильнее.  – Не отпущу тебя, слышишь? – он продолжал рвано дышать, глядя прямо в синие глаза. – Больше никогда. Когда наконец ее губы изогнулись в удовлетворенной ухмылке, а сердце немного успокоилось, Воронцов прижал Аню к себе. Она все еще не разжимала ног, сведенных у него за спиной, и продолжала цепляться за короткие волосы, уткнувшись в его горячую шею.  По телу разливались приятная усталость и долгожданное спокойствие.