Лед внутри тебя

После того интервью Аня получила колоссальное количество поддержки со стороны поклонников и коллег, что стало настоящей неожиданностью для фигуристки. Спортсменке было важно рассказать другим, что в этой борьбе они не одиноки, и Преображенская искренне и эмоционально отвечала всем, получая множество писем от еще совсем неопытных юниорок и девочек, едва вышедших во взрослые, которые делились похожими проблемами и благодарили за то, что Аня не стала молчать – это в действительности доказывало, что все оказалось не зря, и она смогла помочь, изменить что-то в сознании юных спортсменок. Но ее главной опорой во всем этом продолжал оставаться партнер: Костя изо дня в день все так же следил за тем, чтобы она не забыла пообедать, но никогда не настаивал и не заставлял, если Аня чувствовала себя слишком уставшей или расстроенной. Они, казалось, сблизились еще больше после сборов, но не потому, что вновь жили вместе и проводили все свободное время в компании друг друга – нет. А потому, что в этот сложный, такой важный и напряженный момент именно они могли понимать чувства друг друга, потому как любые проблемы теперь зачастую касались обоих.  Когда Аня редкими вечерами пыталась сдержать тихие всхлипы усталости, давления и ответственности, которая лежала на них ощутимым грузом, стоя в светлой ванной квартиры партнера, Костя молча подходил и просто обнимал. И Преображенской не нужны были никакие слова, не нужна была жалость или сочувствие – она и без всего этого знала, что Воронцов всегда будет рядом, что для него она больше, чем очередная фигуристка, которая должна была завоевать золото для страны.  И то же случалось, когда Воронцов, тяжело откинув голову на светлый диван, обессилено закрывал глаза после сложного тренировочного дня, забравшего остатки сил. Тогда Аня коротко улыбалась ему и опускала ладони на напряженные плечи – пускай они оба ходили на массаж несколько раз в неделю, для Кости этот внимательный жест значил намного больше и каждый раз служил расслаблением не физическим, но эмоциональным.  За две недели в Москве они окончательно стабилизировали аксель в произвольной программе, который теперь выезжали почти во всех прокатах, за исключением нескольких, получившихся в целом не самыми удачными в силу разных причин. Четверной подкрут тоже выходил на хорошие плюсы, потому как за счет чуть увеличенной высоты Аня успевала показать четкий шпагат – Воронцов до сих пор не понимал, как только она не боялась такой скорости, однако для Ани все было до банальности просто: она безоговорочно доверяла партнеру во всем и чувствовала себя в безопасности.  И наконец, когда все документы были готовы, повторное медицинское обследование было пройдено, а вещи – собраны в несколько больших чемоданов, наступил день, когда олимпийская сборная команда России, включавшая в себя три пары, два танцевальных дуэта, трех одиночников и трех одиночниц, должна была отправляться в Италию для того, чтобы провести там перед официальным стартом соревнований еще несколько дней. Всем, и спортсменам и их тренерам, необходимо было войти в режим, привыкнуть к арене, провести несколько пресс-конференций и поучаствовать в церемонии открытия Игр.  Для Ани это была первая Олимпиада, и поэтому фигуристка не скрывала трепетного ожидания и восхищения тем, что ее детская мечта, главная цель всей жизни наконец сбывалась – она едва ли могла поверить, что, совершив такой сумасшедший поступок, поставив на кон все, что у нее было, рискнув, она все же одержала победу. И впереди их ждала главная медаль. Но эти мысли скоро омрачались другими – на все важнейшие международные старты с Аней всегда ездили родители. Это придавало сил, заряжало поддержкой и настраивало на прокат, и несмотря на то, что Преображенская редко хотела говорить с кем-либо перед стартами, отец неизменно и молча обнимал ее, а мать оставляла теплый поцелуй на лбу, который был красноречивее любых слов. И у Ани все получалось – благодаря тому, что самые близкие люди были рядом и верили в нее. Теперь же из-за болезни матери у них не было такой возможности: Татьяне Григорьевне запретили летать, а оставить жену Виктор Петрович не мог, да и Аня бы не позволила, потому что все еще переживала за женщину, которой требовалось постоянное наблюдение близких и врачей.  – Эй, – Костя аккуратно положил ладонь на плечо Преображенской, которая задумалась о чем-то, сжав в руках одно из спортивных платьев, которое хотела взять с собой, потому что оно должно было очень выигрышно смотреться в объективах фотокамер журналистов, всегда присутствовавших на открытых тренировках. – Ты в порядке?  Аня вскинула голову, оглянувшись на партнера, а затем спокойно кивнула: – Это платье подарила мне мама после того чемпионата Европы, – фигуристка улыбнулась, и в этом движении на секунду мелькнула забытая печаль. – Я лежала в больнице после операции и понятия не имела, что делать дальше. И тогда она принесла платье со словами, что я обязательно должна надеть его на олимпийский лед.  Воронцов чуть сильнее сжал плечо партнерши, а затем опустился на кровать рядом, чтобы иметь возможность смотреть прямо в эти бесконечно красивые голубые глаза. Он старался уловить каждый такой момент, когда Аня вдруг открывалась ему, рассказывала что-то, о чем он до сих пор не знал, делилась переживаниями и мыслями по любому поводу – он нуждался в том, чтобы каждой клеточкой прикоснуться к ней, к ее душе и сердцу.  – Они никогда не переставали верить в тебя, – тепло и едва слышно проговорил он, чтобы не нарушать эту атмосферу. – И для этого не обязательно быть на трибунах. Они всегда с тобой вот здесь.  Он указал туда, где под едва выступавшими ребрами билось сердце Преображенской. И, конечно, Костя понимал, что эти слова вряд ли смогут утешить Аню по-настоящему, но поддержка ее родителей всегда почти физически ощущалась во время стартов, потому как, он знал, они с замиранием, едва дыша, наблюдали за каждым прокатом дочери. И для Ани это значило намного больше любых слов и подарков.  Утром следующего дня их ждал вылет, поэтому спортсмены по традиции решили устроить семейный ужин в доме Антоновых, чтобы провести оставшееся время с семьей, успокоиться, если это вообще было возможно в их случае, а также сделать все, чтобы у родных была какая-то поддержка в эти сложные часы, когда фигуристы должны были вот-вот уехать, чтобы вернуться спустя почти три недели с медалью Игр.  Вечер прошел тихо и мирно, несмотря на то, что Аня едва могла найти себе место – настолько сильными были ее эмоции, вдвойне охватившие фигуристку после теплого ужина в кругу семьи. Костя видел это, заметил, что она почти ничего не съела, хотя Маргарита Сергеевна старательно предлагала спортсменке различные закуски и салаты, старалась как можно больше улыбаться матери и отцу, чтобы показать, что с ней все было в порядке, однако от Воронцова сложно было скрыть истинное состояние, потому как за столько месяцев очень близкой работы и отношений он выучил каждую привычку партнерши и научился понимать ее настроение с первого взгляда.  Поэтому, стоило Преображенской выйти из душа, он тут же похлопал ладонью по чистым простыням, призывая спортсменку подойти. Та, с привычной баночкой крема в руках, опустилась на кровать, но в ее взгляде не было ни капли удивления – конечно, она знала, что Костя не оставит все так.  – Я тоже волнуюсь, Аня, – немного нервно усмехнулся он, совершенно искренне пожав плечами. – И мне страшно. Чертовски страшно, что что-то может пойти не так, когда мы так близко.  Фигуристка понимающе сжала его руку и придвинулась ближе.  – Но я знаю, что мы сделаем все от нас зависящее. Я уверен в тебе и в себе.  Он заглянул в ее лицо – светлое, с россыпью веснушек на щеках, тонкими светлыми бровями, с длинными ресницами и космической красоты глазами, смотреть в которые, не отрываясь ни на миг, Воронцов мечтал всю оставшуюся жизнь. Влажные после душа волнистые пряди обрамляли скулы, а шелковый халат скрывал быстро бившееся сердце, и только неуверенная улыбка выдавала истинное состояние спортсменки.  – Знаю, – она кивнула, а затем легла рядом, устроившись у него на груди и кутаясь в теплое одеяло – хотелось поскорее согреться. – И я счастлива, что этот путь мы проходим вместе.  Пару минут они просто молчали: слова были бы излишни, потому что спортсменам нужно было перевести дыхание, подумать о предстоящем перелете и просто собраться с мыслями. Аня действительно не сомневалась ни в партнере, ни в себе, потому что за последний месяц они прокатали программы, казалось, тысячу раз, и каждый из них становился лучше предыдущего. Их форма была безупречной, физические силы – невероятны, навыки катания и компоненты должны были быть оценены на высшем уровне, потому как каждую деталь фигуристы проработали с хореографами и тренерами, постановщиками и актерами, и все ради того, чтобы оказаться на высшей ступени пьедестала Игр и исполнить главную мечту, побив мировой рекорд и удивив всех заявленным контентом.  – У меня есть кое-что для тебя, – прервав тишину, криво и с долей загадочности улыбнулся Воронцов.  Он открыл ящик прикроватной тумбочки, куда получасом ранее убрал то, что должно было немного порадовать партнершу и развеселить после эмоционального вечера, а затем достал оттуда небольшую шоколадку – любимую сладость Ани, которую она позволяла себе так редко. И Костя прекрасно помнил, что нельзя было заглушать эмоции – положительные или, хуже, отрицательные – едой, однако отчего-то был уверен, что фигуристка действительно была голодна, просто слишком волновалась из-за прощального ужина перед вылетом, а есть перед сном не любила в силу устоявшихся уже многолетних привычек.  Воронцов протянул ей батончик, и та вдруг рассмеялась – так задорно и искренне.  Аня взяла шоколадку, быстро развернула упаковку и предложила одну из палочек спортсмену – она всегда делилась любой сладостью или вкусностью с Костей, но чаще всего он отказывался, чтобы позволить ей насладиться десертом в одиночку. В конце концов, он всегда мог купить себе то же самое, а для Преображенской было важно не ограничивать себя в питании и учиться чувствовать насыщение. Но сейчас Воронцов кивнул и вытащил шоколадку из упаковки.  – Это невероятно, – смакуя каждый кусочек, прошептала Аня, прикрыв глаза от удовольствия и приятной сладости во рту.  Спортсмен засмеялся, ловко закинув в рот остатки батончика, а затем притянул Преображенскую ближе. Она медленно жевала, потому что действительно хотела не заесть эмоции после тяжелого дня, а почувствовать вкус шоколада и ореховой пасты. Воронцову даже показалось, что он начал проваливаться в сон, когда до слуха вдруг донеслось едва различимое в тишине: – Костя?  Он обернулся на партнершу, на лице которой читалось сомнение, странная неуверенность и… какая-то безумная детская идея, пришедшая вдруг ей в голову среди ночи. И несмотря на то, что часы показывали лишь десять вечера, для спортсменов это было временем, когда оба обычно уже засыпали, чтобы на следующий день вновь встать в шесть утра, когда на улице все еще владычествовала привычная уже тьма, и только фонари и непрестанно горевшие огни столицы освещали проспекты шумного города, пока спортсмены собирались на очередную тренировку.  – Я очень хочу тот салат, – она жалостно сдвинула брови – так комично и невинно одновременно, что Воронцов едва смог сдержать смех.  И он просто не мог отказать партнерше в этой шалости: в конце концов, она действительно совсем ничего не съела, а обедали они и вовсе совсем уж торопливо, и вряд ли Аня успела насытиться тем жалким количеством еды, на которое у них осталось время перед следующим льдом.  Так они, тихо прикрыв дверь в комнату, в полной темноте огромного дома спустились на первый этаж. Антоновы и родители Ани тоже разошлись по комнатам около часа назад, чтобы выспаться перед завтрашним днем, поэтому будить их или тревожить отдых не хотелось, а значит, нужно было оставаться тихими и незаметно добраться до кухни – как вдруг деревянная массивная лестница скрипнула под тяжестью веса Кости, заставив Преображенскую замереть, вопросительно глядя на спортсмена. Они были словно дети, что в тайне от взрослых решили выкрасть конфеты из ящика где-то на самом верху кухонных ящиков, но от этого становилось только веселее.  – Идем, – улыбнувшись, Воронцов сжал ладонь фигуристки и кивнул вперед, освещая темноту просторного и хорошо знакомого дома фонариком телефона.  Спустя пару минут они добрались до кухни в надежде, что никто из хозяев и гостей все же не услышал их тихий смех и быстрые шаги от бега по лестнице. Костя заботливо достал из холодильника любимый салат партнерши, который готовила Татьяна Григорьевна накануне и который она часто давала им с собой, стоило партнерам заглянуть в гости к Преображенским. Но, окинув полки быстрым взглядом, спортсмен не сдержался и достал еще и рулетики из баклажанов и запеченный картофель – соблазнившись идеей Ани, он вдруг тоже отчего-то почувствовал голод, несмотря на то, что его ужин был достаточно сытным.  – Решил поддержать тебя, – невинно пожал плечами он, когда партнерша вопросительно вскинула бровь.  – Ага, – рассмеялась в ответ она, с наслаждением принимаясь за салат. Они сидели в полутьме просторной кухни в доме Антоновых, рассказывая друг другу какие-то глупости и наслаждаясь поздним ужином, и в тот момент не существовало, казалось, совершенно ничего вокруг – ни страхов, ни еще остававшихся предубеждений со стороны соперников, ни тяжести груза ответственности перед страной и тренерами. Были только они – Аня и Костя, безумно нуждавшиеся друг в друге так долго и теперь пытавшиеся уцепиться за каждый миг, проведенный вместе, только вдвоем. 

***

Прощание, как и предполагал Воронцов, вышло тяжелым. Он точно знал и был абсолютно готов к тому, что и Аня, и ее мать не смогут сдержать слез, долго не найдут в себе сил, чтобы разжать объятия, что партнерша и Виктор Петрович, как и было всегда, тихо скажут друг другу самые важные слова, которые не услышит никто другой – настолько личными и сокровенными они станут. Костя не раз видел все это, а потому научился правильно реагировать: он просто давал им время на то, чтобы сделать все правильно, а сам предпочитал не вмешиваться, оставаясь в стороне и терпеливо дожидаясь, когда Аня будет готова. Однако в этот раз все оказалось иначе, потому что спортсмен вдруг осознал, что уже много лет он уезжал на старты из собственной квартиры: да, Маргарита Сергеевна всегда звонила ему накануне вечером, Воронцов непременно навещал женщину за пару дней до вылета, но не более. И уже второй раз за столь непродолжительный срок ему приходилось с замиранием сердца наблюдать за тем, как воспитавшей его, вырастившей Костю, как родного и любимого сына, Маргарите Сергеевне приходилось сдерживать слезы и учиться вновь собираться с силами, чтобы не добавить племяннику лишнего повода для беспокойства перед перелетом. И в этот раз Антоновой было как никогда сложно.  – Маргарита Сергеевна, – Костя, и сам уже не в силах сдерживать эмоции, порывисто обнял женщину, шепотом прося ее успокоиться и не плакать больше, пока внутри сердце все чаще сжималось. – Все будет в порядке, вы же сами всегда так говорите.  Та только улыбнулась, кивнув и приподняв уголки губ, а затем произнесла: – Верь в себя так, как верю в тебя я.  – Верь в себя так, как верю в тебя я, – повторил Воронцов, сжав ее теплую ладонь.  Эту фразу Антонова говорила каждый раз, когда племянник уезжал на старты – с самого детства, когда юный Костя только переехал в Москву и большую часть времени проводил в общежитии олимпийского резерва. Два года мальчик жил там, а затем дядя и Маргарита Сергеевна, которая была просто не в силах больше смотреть на то, как тяжело было племяннику уезжать назад после выходных, купили квартиру ближе к ледовой арене, где тренировал Загорский. Да и сама женщина несколько раз в неделю при первой же возможности приезжала после занятий к Косте, чтобы передать ему что-то из еды или отвести куда-нибудь, а летом – просто погулять и провести время вместе. Так они и сблизились – две одинокие души, так отчаянно нуждавшиеся друг в друге и желавшие любви.  – Я не смог сдержать слово в прошлый раз, но теперь я точно знаю: все, что вы для меня сделали не было напрасным, – серьезно произнес Воронцов, глядя прямо в удивительно похожие глаза напротив.  Увидев Маргариту Сергеевну и Костю, никто никогда бы не подумал о том, что эта женщина не являлась родной матерью спортсмена. Да, Елена Анатольевна действительно имела более очевидно просматривавшееся черты лица, схожие с Костиными, особенно в сравнении с детскими фотографиями, однако взрослый Воронцов все сильнее напоминал Маргариту Сергеевну: зелень глаз, мягкая подбадривающая улыбка, за которой скрывался стальной характер, мудрость и эти забавные морщинки на переносице, которые были совершенно идентичными у обоих, что очень позабавило Аню, когда она впервые обратила внимание на это сходство.  – Он уже пообещал одно золото Павлу, – похлопав племянника по плечу, в привычно ироничной манере усмехнулся Иван Анатольевич, желая подбодрить жену и Костю: – Осторожнее, а то медалей на всех не хватит – придется тебе и в одиночном выигрывать.  Маргарита Сергеевна рассмеялась, а Воронцов только закатил глаза – их с дядей юмор был совершенно одинаковым, очень похожим, а потому они никогда не обижались на шутки друг друга, привыкшие к постоянным добрым насмешкам и колким фразам, время от времени прилетавшим в ответ на неловкие действия или забавные слова.  – Хватит уже плакать! – решительно заявил Антонов, по-настоящему переживавший не только за спортсменов и их эмоциональное состояние перед вылетом и последними тренировками, но и за здоровье женщин, с которыми оставался Виктор Петрович, пока он сам должен был представлять ФФКР в Турине и везде сопровождать российских атлетов. – Давайте лучше сделаем снимок на память! Будете потом хвастаться, что у вас есть фото с олимпийскими чемпионами.  Татьяна Григорьевна рассмеялась, быстро и решительно смахнув слезы с лица, пока Аня продолжала крепко обнимать отца. Для всех это прощание стало одним из самых сложных, однако оно совершенно точно не было последним, а потому и грустить не стоило – Иван Анатольевич довольно красноречиво донес эту мысль, и все согласились с ним.  Аню и Костю, как и полагалось, уговорили встать посередине. Воронцов привычным, уже каким-то рефлекторным, очевидным жестом обнял партнершу, на что та только улыбнулась и тихо выдохнула, почувствовав какое-то удивительное облегчение, когда тот встал рядом. Родители Преображенской расположились возле дочери, а Антоновы – со стороны спортсмена. Иван Анатольевич быстро позвал водителя, чтобы тот их сфотографировал: машину Воронцова было решено оставить в гараже, чтобы не тратить огромные деньги на стоянку возле аэропорта, а сам мужчина предпочитал пользоваться услугами водителя уже какое-то время из-за проблем со зрением.   Уже сидя в самолете и разглядывая снимки, Аня заметила, что на один из кадров попал момент, когда Костя, почувствовав, как сильно забилось ее сердце от волнения и страха неизвестности, быстро поцеловал ее в висок, крепче прижав к себе. Фото получилось таким теплым и искренним, полным любви и заботы, что у Ани защемило внутри. От этой фотографии стало так спокойно, что все переживания ушли на второй план – в конце концов, у нее всегда была семья, отношения с Воронцовым стали островком безопасности и уюта, а еще в жизни появились Маргарита Сергеевна и Иван Анатольевич, принявшие Преображенскую с такой добротой, как родную и долгожданную дочь.  Костя уже какое-то время дремал на соседнем кресле, пока фигуристка пересматривала то безумное количество видео и фото, которое за последний месяц они сделали, но до которых так и не было сил и времени добраться: забавные кадры с тренировок, записи прокатов, снимки из дома и с вечерних прогулок, смешные видео, которые часто снимал Костя и волшебные кадры из Куршевеля. И хотя фигуристка часто делилась чем-то в социальных сетях, выкладывала посты и рассказывала о подготовке, публиковала ссылки на интервью и с радостью общалась с поклонниками, оставалось еще и то, что предназначалось только для них – что-то личное, семейное, сокровенное. И несмотря на то, что спортсменка помнила, что Воронцов не очень любил распространяться о близких и старался держать семью подальше от камер и журналистов, Костя еще по пути в аэропорт сказал, что будет совершенно не против, если Аня захочет выложить одну из фотографий.   «anna.preobrazhenskaya: Наша главная опора и поддержка во всем и всегда.  Мам, пап – я вас люблю и очень горжусь такими родителями. Вы – лучшие! Маргарита Сергеевна, Иван Анатольевич – спасибо, что вы теперь есть и всегда поддерживаете! P.S. Уже на пути в Турин!»

***

Полет вышел совсем недолгим и не утомил так, как прошлый, и это радовало, потому как спортсмены рассчитывали, что получится полноценно отдохнуть перед началом активных тренировочных дней, наполненных стрессом, пристальным вниманием со стороны журналистов и зрителей, многочисленных интервью и уже распланированных пресс-конференций. Остаток времени Аня провела в теплых и успокаивающих объятиях Кости: когда он проснулся, спортсменка все еще листала фотографии в телефоне, и Воронцов попросил показать ему те, что ей особенно нравились. Долистав до последних снимков, она почувствовала, как тяжесть вновь постепенно оседала на ее грудь, сдавливая все внутри от волнения и тоски, – было сложно смотреть на фотографии с семьей и знать, что они не могут быть рядом в такой ответственный момент ее жизни.  – Аня, – Косте не нужны были никакие слова – он и так все понимал, потому что испытывал похожие эмоции, поэтому и попросил о том, о чем всегда просила сама партнерша в такие моменты. – Поговори со мной. Станет легче.  Она улыбнулась – немного грустно и как-то безнадежно, но противиться не стала.  – Я всегда представляла это иначе, – она пожала плечами, почувствовав, как ладонь спортсмена коснулась ее собранных в хвост волос: Костя часто делал так, пока они говорили о чем-то обыденном по вечерам в те редкие моменты, когда оба не падали без сил после изнурительного дня. – Знаешь, когда четыре года назад я поняла, что не смогу поехать на Игры, мне казалось, что этого не случится больше никогда. Не смогу же я вернуть такую форму в двадцать два года?  Воронцов лишь хмыкнул: едва ли кондиции Ани сейчас хоть немного уступали тому, в какой форме она подошла к злополучному чемпионату Европы, еще будучи одиночницей. Аксель все еще безупречно удавался, а это служило лучшим доказательством того, что спортсменка смогла не только восстановиться за рекордные сроки, но еще и собрать уникальный контент с несколькими ультра-си. В ответ фигуристка лишь легко дернула локтем, и тот врезался куда-то в крепкий бок Кости.  – Хотела, чтобы они полетели с тобой? – спустя пару минут молчания, наконец спросил Воронцов.  – Они часто сопровождали меня на чемпионаты мира и другие важные старты, – в голосе ее слышалась ностальгия по тем временам, когда мать еще могла беспрепятственно летать и переносить долгие путешествия, а отец не вынужден был лично контролировать каждое действие в фирме. – Потом, когда я начала работать с Алексеем, он решил, что это только сбивает и я должна научиться выступать без поддержки родителей.  О последнем Костя не знал: Преображенская редко рассказывала о бывшем тренере, да и сам спортсмен не очень хотел ворошить прошлое, чтобы не доставлять Ане неудобств и не вскрывать давно зажившие раны. Дементьев совершенно не вызывал у него положительных чувств еще и из-за личных отношений со спортсменкой, которая в то время была несовершеннолетней, – только отвращение и желание высказать в самых красноречивых и понятных формах все, что думал о нем и его методах работы Костя. Поэтому Воронцов был рад, что хореограф прекратил сотрудничество с группой Павла Александровича и наконец оставил в покое Аню. Она и без того настрадалась из-за него в прошлом.  – Я так хотела, чтобы они увидели это, – фигуристка поджала губы, покачав головой. – Мечтала, что смогу отдать им медаль прямо там, на олимпийском льду – чтобы отблагодарить за все, что они сделали для меня и за то, чем пожертвовали ради того, чтобы я оказалась на Играх.  Воронцов понимал все – каждое ее слово повторяло его собственные мысли и чувства, потому что он грезил тем же: хотел, чтобы Павел Александрович наконец смог гордиться им по-настоящему, мечтал увидеть широкую улыбку Маргариты Сергеевны и услышать ее громкие и радостные крики, а затем встретить взгляд всегда сдержанного на публике Ивана Анатольевича, который бы только кивнул в ответ, позволив радость только дома, вне глаз прессы и коллег из международной федерации. Костя больше всего желал, чтобы его семья, его самые близкие люди смогли стать свидетелями этого момента, увидеть вживую, как маленький мальчишка из Воронежа становится олимпийским чемпионом и неотвратимо меняет фигурное катание. Поэтому, конечно, он знал, о чем говорила Аня.  – Они всегда рядом, – заглянув в светлое лицо, тепло прошептал спортсмен, а затем ласково указал на место, где билось сердце спортсменки: – Вот здесь, с тобой, помнишь? Аня кивнула, благодарно накрыв его руку своей. Она знала, что Костя поймет ее переживания и сможет стать опорой в такое непростое время, сделав то, что делал каждый раз, когда она в этом нуждалась – принимал ее слабости и внимательно слушал, разделял все проблемы и трудности, помогал решить все, с чем она не могла справиться самостоятельно. И Преображенская отвечала ему тем же.  – Но даже несмотря на это ты не останешься одна, Аня, – у тебя есть я, Павел Александрович и Иван Анатольевич.  И это тоже было правдой – неоспоримой, совершенно точной, потому как штаб Загорского с такой поддержкой и готовностью учить принял фигуристку в самом начале, что совсем скоро Аня стала полноценным членом этой спортивной семьи – очень дружной и понимающей. А Иван Анатольевич и вовсе полюбил партнершу племянника, будто с самого начала почувствовав, что между ними с Костей что-то происходило, хотя на публике, вне дома, никогда не показывал истинного отношения к Преображенской, чтобы не вызывать лишних вопросов – Антонов ни разу не поступился принципами в работе даже ради Воронцова, считая это недопустимым. Да и Костя не стал бы просить ни о чем подобном ни у дяди, ни у кого-либо еще.  Так что Аня лишь коротко улыбнулась и выдохнула – спокойствия внутри все еще не было, однако стало чуть легче. Они были вместе, прямо на пороге исполнения мечты всей жизни, пережившие столько трудностей на этом пути. И все остальное они точно смогут преодолеть – рука об руку. 

***

Уже несколько дней спортсмены тренировались и жили в Турине на базе Олимпийской деревни, привыкая к новой арене, на которой им, возможно, и придется катать программы уже через четыре дня – состав на командный зачет еще не был объявлен, но сомнений в том, что и короткая, и произвольная в парном виде достанется именно Преображенской/Воронцову, которые стабильно показывали и тройной аксель, и четверной подкрут на тренировках, не оставалось почти ни у кого. Аня старалась не думать об этом, но в глубине души все же надеялась, что все сложится для них лучшим образом, а Костя лишь молча выполнял поставленные тренерской группой задачи – для него самой важной оставалась медаль личных соревнований, что это было вполне объяснимо.  И фигуристка видела: ему было непривычно сложно, хоть он и пытался делать вид, что все в порядке, потому Преображенская не трогала: знала, что у каждого спортсмена бывают моменты, когда он просто отключает все мысли и чувства и ориентируется на одни лишь ощущения тела, рефлексы и привычки. И это касалось Воронцова в первую очередь, потому что он привык справляться со стрессом именно в такой форме. Но иногда Костя, помня о важности этого для партнерши, говорил о своих переживаниях и делился мыслями: прошло достаточно времени после чемпионата Европы, и в отношениях фигуристов наступила та стабильность, о которой оба мечтали, пришло понимание и ощущалось безграничное доверие. Они научились в полной мере разделять работу и личные отношения, почти не ругались на льду – старались не делать этого особенно теперь, когда нервы и без того были на пределе – и стали друг для друга поистине самыми близкими людьми. Поэтому вечерами, когда Воронцов провожал партнершу до номера, в котором она жила с Алисой и Викторией Андреевной, что неизменно присматривала за спортсменками и помогала им во всем, делился эмоциями и чувствами относительно произошедшего за день.  За четыре дня в Турине Аня и Костя уже успели поприсутствовать на приветственной пресс-конференции, провести открытую тренировку для журналистов и даже дать два небольших интервью местной прессе. И все это вместе с обязательными рабочими делами и восстановлением под пристальным надзором олимпийского комитета, судей, чиновников международной федерации и соперников. И потому, как не настраивали себя партнеры на праздник спорта, воспринимать Игры без переживаний и волнения все равно не выходило.  Но вместе с тем они оба записывали радостные видео поклонникам и младшим товарищам по сборной, искренне и широко улыбаясь на фоне олимпийского талисмана, старались созваниваться с родными, которые каждый день задавали тысячу вопросов, пытаясь отвлечь спортсменов от рабочих моментов, делали фотографии и очень старались проводить такое недолгое время только вдвоем, вне тренировок и вспышек камер.  И все, казалось, наладилось, стало привычным и даже начало казаться чем-то действительно похожим на праздник, потому как все вокруг безусловно поддерживали команду, поклонники ежедневно дарили подарки и цветы, улыбались фигуристам, а тренеры подбадривали и хвалили за то, что получалось хорошо, стараясь не давить в том, что по какой-то причине и за редким исключением вдруг не выходило. Пока не случилось то, что повергло Аню в шок и не вывело из себя спокойного и сосредоточенного на прокатах Костю.  Во время одной из привычных утренних тренировок партнеры вновь катали короткую программу – они настолько часто повторяли связки и элементы, что эти две с половиной минуты уже совсем не вызывали трудностей: все движения выглядели удивительно слаженными и четкими, хореография смотрелась, как никогда прежде динамично и ярко даже без костюмов и макияжа, а прыжки и парные элементы были выполнены на высшие баллы – Павел Александрович и еще несколько тренеров штаба всегда следили за уровнями и выставляли GOE и оценки после прокатов на тренировках, чтобы фиксировать прогресс. Так было и в то утро, когда все шло своим чередом.  На льду было всего три пары – все они хорошо знали друг друга, хоть и не общались близко, но были частью одной сборной команды России, а потому катались вместе. Напряжение, усиливавшееся с каждым днем, приближавшим командный зачет, росло, потому как неизвестность нервировала фигуристов: любой хотел получить шанс на медаль, ведь спортсмены имели все возможности стать олимпийскими чемпионами в команде, обойдя другие страны, благодаря прокатам сильнейших спортсменов во всех видах – никто не сомневался в уровне катания российских атлетов.  Потому еще в первый день было принято общее решение не просить спортсменов покидать площадку во время прокатов программ, но все еще важно было пристально следить за другими фигуристами на льду, чтобы не получить травму и не допустить падения. К тому же все помнили о негласном правиле пропускать тех, кто катал программу. И его всегда соблюдали все: несмотря на то, какой элемент ты выполняешь и куда едешь, приоритет у того, кто выполняет полный прокат под музыку.  Поэтому Костя, набрав достаточную скорость на беговых, начал заводить Аню на поддержку из короткой программы, следом за которой шел четверной подкрут. Каждое движение было отточено и осмыслено, выверено буквально по миллиметрам и рассчитано под размеры площадки Турина, поэтому партнеры делали все уже будто автоматически, на огромной скорости, уделяя большее внимание эмоциональности и хореографии. Эта поддержка выполнялась в сложной позиции – Аня держалась за счет баланса и силы, пока партнер придерживал ее одной лишь рукой за талию, хотя никакой проблемы для фигуристов теперь элемент не представлял.  И все шло хорошо, Воронцов уже готов был ставить партнершу на лед после смены позиции, а Аня – сходить через шпагат, как вдруг, вдруг оглянувшись, будто где-то внутри почувствовав неладное, Костя заметил, как прямо на них заходили на прыжок Ермилов и Орфеева. Спортсмены набрали огромную скорость, но ехали спиной, как того требовала их дорожка в программе, а потому не заметили фигуристов, катавших короткую – и это абсолютно точно была не ответственность Воронцова. Пугать Аню, что до сих пор была поднята высоко над его головой, не хотелось, а потому он только быстро и как-то непривычно резко поставил ее на лед, не докрутив последний оборот и скомкав весь сложный сход, а затем легко оттолкнул ее в сторону – но так, чтобы она удержалась на ногах. И ровно в этот момент прямо на Костю, который просто не успел бы отъехать сам за столь короткое время, вылетел в сильной крутке Вадим. Вика загнула дугу сильнее, а потому сама не пострадала и не задела других спортсменов в отличие от партнера.  С оглушительным грохотом, перебившим музыку, под крик тренера и предупреждающий об опасности свисток хореографа Вадим упал на лед, сильно ударив и находившегося рядом Воронцова. Вика, кое-как доделавшая прыжок, едва устояла на выезде, а Аня, сбитая с толку подобным поведением Кости, наконец поняла, что произошло, и теперь с ужасом в глазах и неподдельным страхом смотрела на спортсмена, которого едва не задело острое лезвие конька после разболтавшейся группировки Вадима.  – Ермилов! – послышалось из-за борта. Павел Александрович, вскочив с места, вдруг потерял свойственное ему самообладание. – Твою мать, что ты творишь?! Костя, тяжело дыша, лежал на льду, пока Вадим со злостью сверкал глазами вокруг. Преображенская сорвалась с места – неужели удар был настолько серьезным, что партнер травмировался? Но стоило ей подъехать ближе, она увидела, что Воронцов, поджав губы и стиснув зубы, пытался осмыслить все произошедшее за эти жуткие пару секунд и теперь старался сдержать гнев.  – Все нормально, я цел, – увидев обеспокоенные светлые глаза, ответил на немой вопрос Воронцов, а затем быстро поднялся, не обращая внимания на то, что на спине и ногах остались мокрые пятна.  Загорский махнул второму тренеру, чтобы тот остановил музыку, пытаясь вместе с этим разглядеть, не травмировался ли кто-то из спортсменов, потому как это могло означать сорванный командник и потерю медали в личном зачете.  Костя быстро подъехал к Ермилову, не обращая внимание ни на кого вокруг, резким движением схватил того за ворот тренировочного лонгслива и оттянул на себя. В темном взгляде читалась нескрываемая ярость, губы были сжаты в тонкую полоску, а на лбу проступили морщины, которых обычно Аня не замечала. Все происходило так стремительно, что никто даже не успел проконтролировать ситуацию или вмешаться в нее.  – Тебя по сторонам смотреть не учили? – прорычал Костя, в то время как Вадим, явно не ожидавший подобного, суетлив бегал глазами по лицу спортсмена. – Какого черта ты опять лезешь под ноги во время поддержки? А если бы я не заметил?    Но тот только продолжал молчать, а затем, будто осознав, что все-таки он сделал, самодовольно хмыкнул и одернул кулак спортсмена, сжимавший ворот его кофты.  – Лед общий, Воронцов, а ты еще не выиграл Олимпиаду, чтобы я стелился перед тобой, забыл? – Вадим стряхнул с черных штанов остатки снега и горделиво вскинул голову.  – Ты совсем охренел? – окончательно потеряв терпение и наплевав на то, что вокруг были тренеры другой группы и третья пара, смущенно стоявшая теперь у борта, а на площадку в любой момент могли зайти чиновники федерации, громогласно рявкнул Костя.  Его голос звучал с такой силой и яростью, что даже Вика, все это время удивленно наблюдавшая за случившимся, дернулась, испугавшись напора спортсмена, и сжалась. Но Ермилов продолжал только вызывающе и нахально смотреть прямо в лицо Кости, будто желая еще больше раздразнить его. И Аня понимала, зачем: если сейчас случится драка, которую начнет Воронцов, ему дадут дисциплинарное взыскание и при желании смогут вообще отстранить от участия в Играх за неспортивное поведение, и разбираться в причинах драки вряд ли кто-то будет. А учитывая вспыльчивый и резкий характер спортсмена, держаться и дальше он не станет, особенно после случившегося в Куршевеле.  – Оба – подъехали ко мне! – оглушительную тишину арены разразил приказной крик Павла Александровича, который безапелляционно смотрел на подопечных.  Он красноречиво открыл дверцу, чтобы те как можно быстрее покинули лед, а сам сложил руки на груди в ожидании, пока спортсмены выйдут с арены. Простояв так еще пару секунд, Ермилов наконец решился сдвинуться с места, не произнеся больше ни слова и даже не взглянув в сторону Ани, которая могла серьезно пострадать из-за его халатности и желания что-то кому-то доказать. Костя же, в который раз сжав кулаки и тяжело выдохнув, обернулся на партнершу, которая все это время с нескрываемым страхом и переживанием наблюдала за развернувшимся спором, коротко кивнул ей в знак того, что он со всем разберется, а затем надел твердые чехлы и быстро вышел вслед за Ермиловым. – Что это было? – уже в подтрибунном помещении прошипел Павел Александрович, будто повторяя диалог в Куршавеле пару недель назад.  Он понимал, что Вадим, всю сознательную жизнь соперничавший с Воронцовым, но так и не сумевший достичь такого уровня и добиться столь же высоких результатов на международной арене, откровенно завидовал. И делал это очень некрасиво: открыто презирал, нелестно высказывался, провоцировал на конфликты. А теперь опустился до того, чтобы намеренно – а Загорский был уверен, что все это было сделано намеренно – навредить одному из фигуристов пары главных соперников, чтобы те не смогли участвовать в командных соревнованиях, которые были единственным шансом для Вадима и Вики получить хоть какую-то медаль и оказаться на пьедестале Игр, получив медаль.  – Я спрашиваю, зачем ты полез с каскадом прямо на пару, которая катала программу, Ермилов? – сверкнул глазами Павел Александрович, повторив вопрос, проигнорированный спортсменом.  Но тот вновь промолчал. И вряд ли он смог бы хоть что-то произнести, потому что признать правду было бы верхом унижения для Вадима – все давно и без того все понимали, но, что бы ни говорил Загорский, он все равно был привязан к своим ученикам и всегда пытался дать им только лучшее, выжать из их возможностей максимум. Но, к сожалению, максимум Вадима и Вики был бронзой чемпионата мира в постолимпийский сезон, когда ведущие пары завершали карьеру или брали паузу после тяжелой и длительной подготовки, – и смириться с этим ни одному спортсмену не было легко.  – Мне было бы плевать, если бы ты влетел в меня, – подал голос Воронцов, внутри которого все еще кипели эмоции и злость, – но ты знал, что мы заходим на поддержку! А если бы я не успел увести Аню?  – А ты только об этом и беспокоишься, да? – в привычной манере фыркнул Вадим, которого помимо прочего задевало еще и то, что Загорский почему-то закрывал глаза на статус отношений между партнерами, хотя всегда довольно строго и однозначно обозначал свои взгляды на этот счет. Но вновь сделал исключение для Кости – как и всегда.  Глаза Воронцова расширились, а кулаки сжались. Внутри будто пронесся ураган: стоило только кому-то сказать что-то в адрес Ани, спортсмен заводился в тот же момент. Для него отношения с партнершей были чем-то настолько личным и важным, что он всячески пытался уберечь их от глаз посторонних, сам почти никогда ничего не говорил и не выкладывал, хотя знал, что Преображенская делилась некоторыми фотографиями с тренировок и совместных выходных. Но было то сокровенное и интимное, что они никогда не обсуждали и не освещали на публике – их истинные чувства, сложности, трудный путь к той стабильности и внутренней уверенности друг в друге, что связывали их теперь. И когда Ермилов позволил себе подобные слова в адрес фигуристки, явно намекая на неоднозначный статус их отношений, Воронцов окончательно взбесился, поняв, что Вадим целился на прыжке именно в Аню – ее-то, маленькую и совсем невесомую, ранить было намного проще, чем огромного спортсмена, на чьем теле не осталось даже синяка от весьма серьезного столкновения.  – Ты настолько отчаялся, что решил опуститься до такой мерзости? – Костя пристально смотрел в лицо напротив, которое с виду выражало только наглую усмешку и пылало самоуверенностью, но на самом деле не представляло ничего, кроме детского страха и бездарной глупости.  – Тебе-то всегда все подносили готовым! – сорвался тот, не выдержав ни напора Воронцова, ни уже открыто выражаемого осуждения в глазах тренера. – Хочешь в Москву без просмотра? Пожалуйста! Нужна партнерша – получи! Лучшие хореографы, изучение сложнейших элементов, зарубежные сборы, международные старты – все тебе! Даже эту жалкую Преображенскую нашли где-то за год до Игр, только чтобы ты карьеру не закончил!  Костя, до упоминания Ани лишь с печальной усмешкой слушавший всплеск обиженного на собственные неудачи спортсмена, после последних слов Вадима шумно рыкнул, в ту же секунду сорвавшись с места. Но стоило ему сделать пару шагов, как рядом выросла грозная фигура Павла Александровича – допустить драки было просто нельзя, а прикрывать Воронцова тренер не собирался, хотя и понимал все его эмоции и безусловно разделял их, потому как никакого особенного отношения к Косте не было – по крайней мере, не в рамках спорта. А оправдываться перед спортсменами за свои решения Загорский не привык: все в штабе получали равное количество внимания, имели одинаковые возможности, и успех зависел лишь от того, насколько сильно выкладывались сами фигуристы.  – Константин, – одного только слова было достаточно, чтобы обозначить, что все это стоило закончить прямо сейчас. И Воронцов не смел ослушаться, потому как понимал – его эмоции зашкаливали, а тренер думал холодной головой, понимая все последствия такого поведения.  Потому Костя только поднял руки, показывая, что ничего не собирался больше делать, и отступил на шаг назад. Тогда Загорский обернулся к Вадиму, который отчего-то слишком уверенно наблюдал за тренером, надеясь, что тот впервые встанет на его сторону, однако и здесь он ошибся – Павел Александрович только разочарованно посмотрел на Ермилова, а затем стальным голосом произнес: – Быть здесь, участвовать в Олимпийских играх – честь для любого спортсмена. Так будь благодарен за то, что имеешь, – это было все, что сказал Вадиму наставник. Большего было и не нужно.  Ермилов лишь злобно мелькнул взглядом, в последний раз оглядев Костю, а затем тут же направился прочь, оставив Загорского и спортсмена в тишине полутемного подтрибунного помещения одних.  – Следи за тем, что ты делаешь и говоришь, Константин, – уже мягче, без злости и недовольства, мужчина взглянул на ученика, когда осунувшаяся фигура спортсмена скрылась в дверях раздевалки.  – Я боюсь не за себя, Павел Александрович, – глухо отозвался Воронцов, покачав головой и устало прикрыв глаза.  – Именно поэтому Вадим смог надавить на твою слабость – он знал, куда бить.

***

– Анна, Константин, идите сюда, – Павел Александрович, так внезапно появившийся в просторном оборудованном для хореографии и физической подготовки зале, подозвал спортсменов, отрабатывавших поддержки «на земле» перед второй ледовой тренировкой.  ОФП они уже давно привыкли проводить сами, лишь иногда прибегая к помощи и советам тренеров, когда учили что-то новое и более сложное, но в основном выполняли одни и те же упражнения на выносливость, отрабатывали парные элементы, а затем расходились в разные части зала – Костя занимался силовой подготовкой, пока Аня уделяла время растяжке или кардио. Поэтому появление Загорского стало неожиданностью – а затем в дверях показался еще и Иван Анатольевич.  Преображенская вопросительно взглянула на партнера, а тот лишь пожал плечами и снял наушники, быстро убрав их в кейс – если Павел Александрович пришел с Антоновым, дело было действительно важным. Почувствовав, как Аня напряглась, он привычным движением сжал ее плечо, и они вместе подошли к вошедшим мужчинам.  Иван Анатольевич вдруг широко улыбнулся, обернувшись на тренера: – Перепугались-то как, – по-доброму произнес он.  – Чего хмурые такие? – с таким же энтузиазмом спросил Загорский, видя тревогу на лицах подопечных, которые переживали, что случилось что-то серьезное. – Выдыхайте: вас заявили в командник на обе программы.  В тот момент внутри у Кости, казалось, что-то оборвалось. Они с Аней так долго не хотели даже думать всерьез о том, что у них была такая возможность – не просто представлять страну на Играх, но и участвовать в командных соревнованиях, получить дополнительную возможность выступить на льду Турина и побороться за еще одну медаль, потому как сборная на этой Олимпиаде собралась сильнейшая: одиночницы претендовали минимум на два главных места на пьедестале, танцоры в лице Алисы и Ильи так же входили в топ мирового рейтинга и надеялись подняться на подиум, а мальчики показывали набор сложнейших элементов, как и всегда в этом виде фигурного катания. Потому Федерация делала ставки на лучших – и в их числе, конечно, оказались Аня с Костей.  – Не вижу радости на лицах, – прервал молчание Иван Анатольевич, желавший подбодрить партнеров, которые явно пребывали в шоке от таких новостей, ведь до стартов командного зачета оставалось всего два дня.  Преображенская улыбнулась, взглянув на спортсмена, который продолжал сжимать ее плечо, будто желая успокоить и ее, и себя в том числе. Она положила ладонь на его похолодевшую руку, чтобы привлечь внимание задумчивых глаз: знала, что Костя ушел в себя, потому как воспринимал подобную новость не как праздник и еще одну возможность показать сложнейшие программы, а как ответственность перед командой и страной. И, конечно, она его понимала, ведь Федерация четко обозначила задачи – привезти золото не только в личных зачетах.  – Мы справимся, – тихо произнесла она, улыбнувшись одними только уголками губ.  И Воронцову очень хотелось в это верить.  Но что-то внутри не могло успокоиться, трепетало сильнее, чем до оглушившей его новости, сердце билось тревогой и волнением, поэтому, быстро извинившись перед партнершей, он догнал Павла Александровича в коридоре и окликнул его, а сам замер на месте в какой-то странной, совершенно несвойственной ему нерешительности: – Вы правда думаете, что это хорошая новость? – искренне, без капли притворства и маски уверенности на лице спросил он.  Загорский только по-отечески ухмыльнулся, а затем подошел ближе к ученику. На прошлых Играх Косте и Полине не довелось защищать честь страны в командных соревнованиях, потому как они были слишком юны и не имели такого опыта международных стартов, несмотря на достаточно серьезные титулы, и Павел Александрович понимал: еще два выступления могли навредить результатам личного зачета, а потому в командник поставили более опытную пару с серьезным международным рейтингом и сложнейшим для того цикла контентом. Но теперь все было совершенно иначе: Воронцов справедливо считался действительно великим спортсменов, за его плечами осталось столько Чемпионатов мира и Европы, бесчисленное количество медалей и побед, поражений и внезапных ошибок, что ничего уже, казалось, не могло сбить его с пути. Да и сам Костя не позволил бы себе допустить хоть малейшую помарку на таких важных для него стартах – он шел к этой медали так долго, что сделал все, чтобы быть уверенным в каждом движении.  Но отчего-то теперь сомневался.  Тренер вопросительно посмотрел в лицо спортсмена, пытаясь найти в зеленых глазах ответ на вопрос о том, что заставляло Костю переживать, но не произнес ни слова. Тогда Воронцов сам озвучил то, что мешало его радости и придавало тягости: – Мы ни разу не катали на соревнованиях программы с таким набором: аксель, подкрут, – все это требует больших сил.  Павел Александрович кивнул – теперь-то все встало на свои места. Конечно, он переживал за медаль личного зачета, боялся, что командник заберет много энергии, и они не смогут выступить после так, как должны были. Ведь все – и сами спортсмены, и тренеры, и Федерация – рассчитывали на то, что фигуристы покажут лучший результат сезона именно на Олимпиаде, забрав золото в парном катании и не оставив и шанса соперникам.  – За кого ты переживаешь, Константин? – вдруг чуть заметно рассмеялся тренер, а глазах блеснул огонек отеческого понимания. – За себя или за Анну?  – За нас обоих, – честно признался спортсмен, а затем пояснил: – Колено Ани держится на тейпах и постоянных уколах, хоть она и не признается в этом – но я ведь прекрасно все вижу. И аксель лучше не делает. Поэтому я настоял на том, чтобы исполнять подкрутку, а не выброс – я никогда не сомневался в ней, но вот еще больше гробить ее здоровье я не могу.  – Спина тебя беспокоит? – Павел Александрович, на лице которого еще пару секунд назад не были ни капли тревоги, вдруг стал серьезным.  Конечно, Загорский знал, что спортсмены находились под постоянным контролем Максима, который и сейчас был с ними, каждый день уточняя самочувствие фигуристов и проводя осмотры, однако и предположить не мог, что Костя стал бы скрывать проблемы со здоровьем от тренера, потому как Воронцов знал: о любых сложностях, травмах, даже самых незначительных и мелких, необходимо было говорить сразу.  – Нет, – поспешил успокоить Павла Александровича спортсмен. – Точнее… нечасто. Но я боюсь, что повторной операции не избежать. – Говори прямо, Константин, – твердо произнес тренер, брови которого тут же нахмурились.  Воронцов на мгновенье прикрыл глаза, а затем тяжело выдохнул. Этот вопрос дался ему с трудом, потому как подобное могло считаться проявлением слабости с его стороны, но Костя был уверен, что тренер поймет все правильно.  – Я не отказываюсь от участия в команднике, потому как знаю, что Аня ни за что не позволит мне сделать этого. Но если бы решения принимал только я – рисковать бы не стал, – он ненадолго замолчал, а потом продолжил, видя непонимание и вопрос в лице тренера: – Павел Александрович, я хочу спросить только об одном: стоит ли катать программы такими, какими они запланированы в личном зачете?  Воцарилось молчание. Откуда-то издалека слышалась тихая музыка, игравшая на арене, и едва долетавший до коридора гул раздевалки одной из сборных. Загорский внимательно и задумчиво обдумывал все сказанное, а затем наконец решился на то, чтобы вынести вердикт. Но тот, как и всегда, был в характере тренера: – Ты сомневаешься в себе или в ней, Воронцов? – более строго повторил тот. – За чью стабильность ты так беспокоишься? И точно ли причина в старых травмах, о которых я ничего не слышал от Максима в последние месяцы? – Я не сомневаюсь в стабильности Ани. И в своей тоже, – честно и уверенно ответил спортсмен.  – Тогда я не вижу смысла продолжать этот разговор, – красноречиво и коротко – в духе Загорского. – Вы готовы. И если тебе нужно было услышать именно это, я повторю еще раз: вы справляетесь с заявленным контентом, иначе я бы не стал вставлять все это в программы.  Костя кивнул. Павел Александрович ни разу не дал ему усомниться в своем профессионализме, а потому Воронцов привык доверять тренеру во всем. И если тот уверен, что участие в командном зачете никак не скажется на личном, значит, переживания спортсмена – это не более, чем волнение перед важными стартами.