Лед внутри тебя

На часах было почти восемь утра. Аня не видела Костю и Павла Александровича со вчерашнего вечера: после недолгого разговора тренер проводил ученицу до номера и взял с нее обещание обязательно сообщить, если ей понадобиться какая-то помочь до вылета.    Фигуристка понимала, что должна была попрощаться, извиниться перед партнером и тренерами, но не могла найти в себе сил совершенно ни на что. Утро не задалось с самого начала: отец, всю ночь проведший в больнице с Татьяной, продолжал твердить, что Аня должна остаться и выступить, потому как несколько часов все равно ничего уже не изменили бы, а цена ошибки была слишком большой. Однако неизвестность пугала намного меньше, чем осознание, что она в любой момент могла потерять мать, а потому Преображенская сразу по возвращении в номер вечером купила билет на утренний рейс. Теперь пути назад не было.    От пустых рассуждений и безнадежного созерцания пейзажа за окном в ожидании времени выезда из отеля ее отвлек стук в дверь. Негромко проговорив «Войдите», Аня медленно развернула плечи, обращая взгляд ко входу в номер – она никого не ждала и тем более не хотела ни с кем говорить, потому как знала: ей придется столкнуться с волной тотального осуждения со стороны Федерации и журналистов, как только станет известно, что пара Преображенская/Воронцов в последний момент снялась с произвольной программы, буквально вручив свою победу соперникам.    На пороге стоял Иван Анатольевич, как и всегда одетый в строгий черный костюм. На груди его висел бейджик с фамилией и аббревиатурой Российской Федерации фигурного катания, позволявший свободно перемещаться по олимпийской деревне и иметь доступ к номерам и раздевалкам членов сборной. Точно такой же носили и сами спортсмены – таковы были правила и меры безопасности, выставленные МОК.    – Могу пройти? – вежливо поинтересовался он, быстрым взглядом оглядев просторный, но уже пустовавший номер.    Аня коротко кивнула, сложив руки на груди – по телу прошла очередная волна дрожи. Конечно, она понимала, что ей придется рано или поздно лично поговорить с Антоновым, который являлся их официальным представителем и отвечал за все связанные с фигуристами новости, поэтому фигуристка хотела поскорее закончить с этим – вылет был уже через пару часов, а значит, можно было выезжать в аэропорт: лучше провести время там, в там же одиночестве и страхе, чем здесь – с прямолинейностью Ивана Анатольевича и с сожалеющей улыбкой Павла Александровича. Порываясь завести разговор первой, Аня приподняла ладонь в эмоциональном жесте и начала было говорить что-то, но тут же оказалась остановлена решительным взглядом строгих глаз.    – Я не буду говорить о том, какую ошибку ты совершаешь, – спокойно сказал Иван Анатольевич, облокотившись на деревянную арку, разграничивавшую небольшой коридор и комнату. – Я здесь не за этим, не беспокойся.    – Тогда для чего вы пришли? – ей совершенно не хотелось сохранять притворную вежливость, а потому Аня предпочла спросить о цели визита сразу. В конце концов, она пока не до конца понимала, кто стоял перед ней – чиновник Федерации или дядя Кости, беспокоившийся за близкого человека.    Антонов усмехнулся, но как-то по-доброму, с легкой отеческой грустью, отметив про себя, как похожи были в подобном состоянии Воронцов и его партнерша: оба резкие, безнадежно прямолинейные и до глупости упрямые в своем стремлении сражаться против всех до конца, не замечая, что окружающие лишь хотели помочь и уберечь.    – Я хочу рассказать тебе кое-что, – мужчина улыбнулся, но печаль никак не покидала его уставшее лицо – события вчерашнего вечера оставили отпечаток на каждом из них.    Спортсменка только пожала плечами в показательно равнодушном жесте и вернулась к окну – слушать очередную историю, которая наверняка была призвана изменить ее мнение и образумить, было намного легче с видом на горы – вряд ли она еще хоть раз в жизни сможет вернуться сюда, зная, чего ей стоило покинуть это место, разделившее жизнь Ани на «до» и «после». Последовав примеру Преображенской, Иван Анатольевич взглянул на заснеженные вершины, освещенные первыми лучами утреннего солнца, а затем неспешно начал рассказ.    – Костя наверняка говорил, что потерял отца еще ребенком – ему было всего десять.    Аня кивнула, вдумчиво сощурив глаза. Она не понимала, как это все было связано с тем, что теперь происходило в ее жизни и занимало мысли спортсменки каждую минуту, ведь в той ситуации Костя не мог повлиять ни на что, был совсем еще мальчишкой, а его отец погиб на службе, в то время как она могла спасти мать, перевести ее в лучшую клинику и самостоятельно контролировать все этапы лечения, советоваться с разными врачами и привести лучшие лекарства. И Преображенская непременно собиралась сделать это по возвращении в Москву, готовая забыть обо всем на свете и посвятить все время заботе о матери и благополучии отца.    – Иван Анатольевич, я не понимаю…   – Ч-ш-ш, – он приложил указательный палец к губам, призывая немного потерпеть – скоро все станет ясно. Аня устало покачала головой, но все же продолжила слушать, разглядывая ставший до боли знакомым пейзаж. – Но знаешь ли ты, почему он остался в Москве? Почему не смог продолжать жить в Воронеже с матерью?   – Потому что Елена Анатольевна тяжело переживала потерю мужа, – пожала плечами Аня, вспомнив разговор с матерью партнера, когда та пару месяцев назад неожиданно оказалась на пороге квартиры Воронцова, ошарашив обоих спортсменов.    Об этой части жизни Кости фигуристка все еще знала совсем немногое, но почему-то была уверена в том, что все самое очевидное и важное ей уже давно известно: Костя не смог остаться с матерью, не отпустившей мужа, да и к тому же перспектив в столице для юного и талантливого спортсмена оказалось намного больше. А потому, чтобы позволить женщине прийти в себя, а племяннику – получить шанс на успешную карьеру, Иван Анатольевич забрал мальчишку к себе, устроив его в училище олимпийского резерва и представив Загорскому.    Но в ответ Антонов только покачал головой, будто сумел прочитать мысли фигуристки, которые, пусть и были правдивыми и верными, но все же не до конца раскрывали истинную суть произошедшего с Костей.    – Безусловно, ты права, – подтвердил догадки Ани мужчина. – Однако это не главное. Когда Алексей погиб, Костя готовился уезжать на свои первые большие соревнования в Москву: он должен был защищать первый спортивный разряд и выступать на контрольных прокатах юниоров. Это был единственный шанс для рядового мальчишки из Воронежа отобраться в сборную, вырваться на достойный уровень и связать жизнь со спортом. А Костя всегда им бредил, ты и сама знаешь, – Иван Анатольевич улыбнулся с долей грусти, глядя куда-то вдаль, словно перед его глазами проносились далекие воспоминания, яркими картинками сменявшие друг друга в череде долгого спортивного пути Воронцова. – Они должны были лететь вместе: Костя, его отец и Лена. Но… в общем, так получилось, что на первых по-настоящему важных стартах Костя выступал один. Конечно, я был с ним, встречал его в аэропорту и отвез домой уже на машине, но этот смелый, упрямый десятилетний мальчишка оказался без семьи в совершенно чужом городе и вынужден был блестяще откатать две сложнейшие для его возраста программы в тот день, когда тело его отца опускали в землю.    Аня с ужасом обернулась, услышав последние слова, и встретилась со скорбным взглядом помрачневшего Антонова. Она видела, что мужчине было сложно даже вспоминать об этом, но представить не могла, что мог чувствовать в тот момент Костя – фигуристка и не подозревала, что партнер пропустил похороны отца, которого любил так сильно и воспоминаниями о котором дорожил и по сей день.    – Он вернулся домой после?..   – Да, – кивнул Иван Анатольевич, устало поправив очки. – Но уже через неделю позвонил мне с просьбой помочь найти тренера в Москве. Леночка… тяжело переживала смерть мужа, а Костя не мог вынести этого. Тогда я связался с Загорским, который заинтересовался перспективным спортсменом на прокатах. Так они и встретились.    – Иван Анатольевич, я… мне очень жаль, – растерянно прошептала Аня, понимая, что старые раны уже давно затянулись рубцами, однако бередить их все еще было сложно. – Костя никогда не говорил об этом.    Антонов кивнул: его племянник не делился столь подробными деталями ни с кем, потому что сначала считал разговоры о семье слишком личными, а после и вовсе предпочел стереть из памяти любые воспоминания о том дне и о самом страшном периоде своей жизни, с которым Воронцову пришлось столкнуться, будучи совсем еще ребенком – беззащитным и напуганным. И все же Иван Анатольевич умолчал о том, что еще долгие месяцы маленькому Косте снились жуткие кошмары, в которых он видел мать, лежавшую в могиле рядом с совершенно изуродованным, неузнаваемым телом отца, и мальчик проспался с громким криком, с трудом сдерживая слезы и порывы отбиться от любого, кто решался попытаться успокоить его. Не сказал и о том, как долго не могли найти общий язык упрямый и заносчивый Костя и дисциплинированный и строгий Павел Александрович, о том, как тренер несколько раз порывался выгнать ученика за выходки и ужасное поведение, за провокации и бунты в отношении правил школы. Об этом всем Костя расскажет уже сам, если захочет – Антонов и без того всковырнул больную рану, затянуться которая не сможет никогда, как бы силен физически не был спортсмен.    – Я пришел за тем, Аня, чтобы ты поняла, как всегда понимал это Костя: спортсмена отличает выдержка и мужество, способность выйти на лед даже в самый страшный момент и откатать программу так, словно в твоей жизни все идет своим чередом.    Иван Анатольевич в последний раз внимательно посмотрел на фигуристку, застывшую в какой-то странно болезненной позе, будто сжавшуюся под натиском тысячи эмоций и мыслей, а затем, едва заметно улыбнувшись будто в утешение, направился к выходу. И стоило ему открыть дверь, как из комнаты донеслось тихое, но серьезное: «Стойте!». Антонов обернулся, пристально наблюдая за Аней, что теперь выглядела совершенно иначе: в глазах ее что-то словно ожило, едва заметным блеском отражаясь в пучине равнодушия и страха, а светлые брови чуть нахмурились, выдавая попытки разобраться в том, верное ли решение она собиралась принять. Но Преображенская, услышав столь личные детали жизни партнера, просто не могла позволить себе проявить слабость и разрушить то сокровенное и важное, то необходимое Косте – победу, к которой во имя памяти отца он шел всю жизнь.    – Я буду готова через час.    Морщинки проступили на посветлевшем лице Ивана Анатольевича, а в груди вновь забилось сердце: стоило ему вчера услышать от Загорского о произошедшем и после стать свидетелем того, в каком душевном упадке находился племянник, внутри все оборвалось. Мужчина не думал ни о шестизначных штрафах от Федерации, которые ждали бы спортсменов, ни о заголовках прессы и серьезных санкциях со стороны министерства спорта и руководства – только о том, что необходимо было как можно скорее вытаскивать Костю из подобного состояния.    Но, на радость Антонова и тренеров, у него все же получилось пробудить в Ане прежде потерявшийся в чувствах и обуревавших ее эмоциях разум.    – Только… – скованно, с какой-то странной, совсем не присущей ей боязливостью и кротостью начала Аня, закусив губы и ломая пальцы рук. – Позвольте мне поговорить с ним самой. 

***

Костя устало потер виски. Голова раскалывалась от путавшихся в ней бесчисленных мыслей, не дававших покоя всю ночь и продолжавших преследовать спортсмена. Впервые за долгое время он принял таблетки, которые ему едва удалось получить: Максим долго отказывался давать спортсмену лекарства перед выходом на лед, оправдывая это тем, что в анализах они могут отразиться, как положительная допинг-проба, а это означало бы огромный скандал, снятие с соревнований и лишение всех медалей. Но Костя в ответ только хмыкнул: никакой медали у него и так не будет. И тогда Мечников довольно прямолинейно спросил, в чем на самом деле было дело – ни Павел Александрович, ни Антонов пока не делали никаких заявлений в отношении выступления спортсменов или их снятия, однако Максим искренне удивился, когда не увидел на утренней тренировке фигуристов, еще вчера решительно настроенных на повтор успеха в короткой программе и установление новых мировых рекордов.    – Что происходит, ты объяснишь? – сложив руки в замок, врач нахмурил темные брови: он знал, что Воронцов никогда бы не стал принимать лекарства перед прокатом, потому как те сильно влияли на самочувствие и часто туманили разум, что сильно мешало сосредоточиться и сохранить концентрацию на должном уровне, а в парном катании это могло закончиться довольно серьезными травмами обоих фигуристов. Да и выглядел Костя совершенно не так, как полагалось выглядеть тому, кто шел прямиком за вторым олимпийским золотом и был исключительным фаворитом сезона.    – Мы снялись, Аня улетает, – равнодушно пожал плечами спортсмен, а затем как ни в чем не бывало поинтересовался: – Так ты дашь таблетки? Или сходить самому?    И как ни пытался Максим скрыть шокированный взгляд, усмирить попытки узнать, что могло произойти в столь короткий срок, что заставило Преображенскую уехать, никому ничего не сказав и оставив Костю, Воронцов больше не произнес ни слова – замкнутый, сломленный изнутри и совершенно отрешенный от всего мира снаружи, он ждал только того момента, когда Иван Анатольевич наконец официально объявит МОК и ISU о снятии спортсменов. Тогда Воронцов сможет спокойно улететь куда подальше, чтобы не видеть ни сожалеющих лиц, ни жалобных взглядов и скрыться от пронырливых журналистов, которые уже сегодня начнут обрывать его телефон звонками и сообщениями.    И все же вернуться в Москву он просто не мог. Не только из-за пристального внимания, которое обязательно на него обрушится сразу по прилете, но и из-за того, что место, которое он привык называть домом, теперь навсегда было связано с Аней и тем недолгим временем, что они прожили вместе в его квартире: каждый уголок этого места, каждый предмет теперь, казалось, дышал ей, помнил ее прикосновения и звонкий искренний смех. Воронцов понятия не имел, что будет дальше, но думать об этом хотелось меньше всего – только не в тот момент.   В конце концов Мечников сдался: он нашел препарат, который не был запрещен, и Костя все же смог заснуть. Однако сон этот был беспокойным, кратковременным, омраченным тяжелыми воспоминаниями, превратившимися в настоящие кошмары. Потому, открыв глаза в четыре тридцать утра, спортсмен так больше и не уснул: тяжелые мысли не оставляли ни на мгновенье, не заглушались ни лекарствами, ни громкой музыкой, ни чем-либо еще – даже всегда спасавшая изнурительная тренировка в зале не могла заставить Воронцова перестать раз за разом прокручивать в голове тот последний разговор. Три часа он тщетно пытался унять душевную боль физической, однако едва ли смог это сделать, а потому теперь выглядел как никогда уставшим и еще более разбитым.    Все вокруг суетились, члены Федерации уже всерьез обсуждали снятие главных претендентов на золото с произвольной программы, Павел Александрович нервно нарезал круги по раздевалке, которую каким-то чудом сумел выбить для пары Антонов, сославшись на необходимость большей приватности и тишины, а Виктория Андреевна постоянно смотрела на часы: большие настенные, аккуратные позолоченные, что неизменно носила на запястье, включала противно кликавший телефон, будто ожидала какой-то новости, словно что-то еще могло измениться. Все вокруг замерли в отчаянном ожидании возвращения Ани, отказываясь смотреть правде в глаза и просто принять тот факт, что фигуристка отказалась от выступления в последний момент, перечеркнув этим труд огромного количества людей.    Костя перевел взгляд на нервно прикрывшую густо прокрашенные ресницы Раевскую: была уже половина первого, и до разминки оставалось чуть больше двух часов. Он понятия не имел, почему они все еще продолжали находиться здесь, почему Иван Анатольевич тянул с документами, если Аня давно была на пути в Москву, и по какой причине тренеры продолжали упрямо настаивать на том, чтобы спортсмен оставался в раздевалке вместо того, чтобы просто дать ему возможность собрать вещи и не покидать номер. Вероятно, они просто боялись оставить его одного, однако вряд ли кто-то по-настоящему мог помочь Косте, ведь тот просто не знал, что делать дальше. Огромное чувство пустоты, съедавшей час за часом все живое в нем, предельной степени боль и отчаяние разрастались, заполняя разум и отравляя душу. Воронцов не понимал, как после всего это сможет вообще еще хоть раз выйти на лед – лед, который не желал даже представлять без Ани. Но больше всего пугало почему-то не это: он мог бы справиться с любым позором и критикой, осуждением со стороны чиновников и Федерации, добровольно оплатил бы все штрафы и публично извинился перед зрителями – искренне и с настоящим сожалением за принесенное разочарование. Поэтому вовсе не это занимало мысли фигуриста – даже страшная правда о том, что он лишился последнего шанса завоевать золото в личном зачете больше не казалась такой нереальной и страшной. Все это отошло на второй план в момент, когда он переступил порог номера Павла Александровича, запальчиво хлопнув дверью, и осознал, что произошло.    Пары Преображенская/Воронцов более не существовало, как не существовало и его Ани, ее ласкового голоса по утрам, отвратительно приторной каши, которую она любила есть на завтрак, накидав туда гору разных ягод и фруктов, не осталось места разбросанным по всей квартире и даже в салоне машины шпилек и невидимок, десятка вещей, появившихся в шкафу его спальни, и тысяче баночек, хаотично расставленных в скромной педантичной ванной. Больше не было ничего: ни пары, которая казалась всем такой крепкой и перспективной, ни отношений, построенных, как думал Костя, на любви и доверии, ни надежды на то, что его карьера еще не была закончена – факта, с которым он даже думал примириться, согласившись еще на несколько сезонов после небольшого перерыва. А ведь именно Аня заставила его задуматься о том, чтобы продолжить выступать еще хотя бы пару лет – она хотела этого, и Костя готов был сделать все, чтобы партнерша была счастлива. Вместо этого остался только горький привкус обидных и ядовитых слов, слетевших с губ в тот вечер, яростный взгляд и болезненная обида, открытыми ранами кровоточившая на сердце.    Он злился на самого себя за то, что впервые в жизни решился нарушить единственное строжайшее правило, не послушал Загорского, который с самого начала просил Костю быть бдительнее и осторожнее, не переносить чувства на лед, и все же оступился, поставив на кон все и проиграв. Аня предупреждала об этом, просила подумать, а он самоуверенно сказал, что они обязательно со всем справятся. Но не учел главного: в его жизни была лишь одна мечта, одно заветное желание, которое он загадывал с самого детства, в то время как у партнерши их было несколько. И золото Игр оказалось не той, что заботила ее больше всего.    Спортсмен отвел тусклый, безжизненный взгляд в сторону и наткнулся на такого же поникшего тренера, который продолжал ходить по небольшой раздевалке. В памяти тут же всплыл разговор, о котором все никак не мог забыть Костя: тот самый, за который однажды уже поплатился Воронцов. А теперь он с усмешкой отмечал, что тренер оказался прав, знал обо всем с самого начала – ведь ничем другим эта слишком приторно волшебная сказка закончиться просто не могла, но самонадеянный Костя решил, что с ним точно не случится подобного. И так глупо ошибся.    От тяжелых мыслей спортсмена отвлекли внезапные громкие голоса в коридоре. В голове промелькнула одновременно спасительная и страшная мысль о том, что Иван Анатольевич наконец закончил решать все вопросы с бумагами, и журналисты прознали о случившемся, а потому теперь они обязательно попытаются пробраться в подтрибунное помещение, чтобы заполучить эксклюзивную информацию от самого спортсмена.    Откинув голову на стену, Костя прикрыл лицо руками – к черту всю эту толпу. Он не собирался разговаривать ни с кем из них ни сейчас, ни когда-либо еще.    А в следующий момент вдруг послышался удивленный вскрик Виктории Андреевны, которая все же не выдержала и вышла посмотреть, что стало источником шума в коридоре. Одновременно с Загорским Костя поднял взгляд на хореографа, которая теперь растерянно стояла, округлив глаза и опустив руки, одновременно испуганно и со слезами глядя куда-то. Вскинув бровь, Воронцов вопросительно уставился на тренера, который тут же пересек раздевалку, чтобы посмотреть, что стало причиной подобной реакции со стороны Виктории Андреевны.    Однако уже через минуту Павел Александрович, серьезно выслушивавший кого-то с насупившимся лицом и сложенными на груди руками, быстро шепнул что-то хореографу, и они вместе спешно вышли из раздевалки, оставив озадаченного спортсмена в одиночестве.    – Да что, черт возьми, там происх… – недовольно начал Костя, но договорить не успел. На пороге стояла Аня.    Облаченная в привычную тренировочную кофту со слишком большим вырезом на спине и открытыми плечами, элегантно собранными у лица волосами, заплетенными в широкие косички, со спадавшими локонами, аккуратно завитыми светлыми прядями на тонких ключицах, она едва походила на ту Преображенскую, которая еще несколько часов назад безапелляционно заявила о намерении улететь первым же рейсом и сняться с соревнований. Перед ним словно стояла прежняя Аня: решительный взгляд синих глаз, ярко выделявшихся на фоне черной формы, оценивающе оглядывал помещение в поисках чего-то, а розоватые губы были чуть сжаты, выдавая истинное волнение. В руках она держала небольшого плюшевого кота, которого пару месяцев назад выиграл в парке аттракционов Костя – он и подумать не мог, что Преображенская привезла его с собой в Италию!   – Ты еще не готов? – она быстро и уверенно зашла в раздевалку, найдя цепким взглядом висевший на двери чехол с костюмами обоих и принялась быстро расстегивать его – привычка всегда заранее проверять свое платье, а с недавнего времени и рубашку партнера, была чем-то вроде ритуала для спортсменки, помогавшего успокоить нервы и придать себе уверенности и чувства контроля. – У нас меньше часа, чтобы привести тебя в человеческий вид и поговорить. Потом нужно хотя бы попытаться прогнать программу на полу.    – Поговорить? – с долей несвойственной и столь нехарактерной для него нервозности усмехнулся Воронцов.    Аня, до этого осторожно достававшая черную шелковую рубашку фигуриста из плотного чехла, развернулась, наконец осмелившись взглянуть в презрительно сверкавшие зеленые глаза, в которых читалось искреннее непонимание и шок от всего, что происходило. Костя стоял, боясь даже пошевелиться – какой-то странный страх сковал его, лишая возможности контролировать даже малейшие движения тела.    – Ты смеешься, Аня? – он нахмурил брови, с нескрываемой издевкой задав вопрос.    Конечно, Преображенская и не надеялась, что партнер так быстро сможет забыть все, что произошло накануне – никто бы не смог. Аня прекрасно видела, насколько серьезный отпечаток она же оставила не только на физическом состоянии спортсмена, но и на его душе, потому как смотреть на измученного миллионами вопросов Костю было просто невыносимо, однако именно в этом заключалось ее главное наказание – так решила сама фигуристка, стоя перед дверью в раздевалку и глядя в серые глаза Павла Александровича.   – Я впервые вижу его таким, – признался пару минут назад тренер, на лице которого, казалось, отпечаталось несколько новых морщинок. – Вы должны обсудить все еще раз наедине.     И все же Преображенской было необходимо обдумать все в одиночестве, поборов эмоции и еще раз поговорив с отцом, который заверил Аню, что мать уже получает лучшее лечение и обязательно дождется возвращения дочери – несколько часов действительно едва ли могли кардинально повлиять на решение вопросов, связанных со здоровьем Татьяны, однако стоили Косте всего. И потому прощение и понимание со стороны Воронцова было фигуристке не нужно. По крайней мере не в ту минуту – намного важнее было срочно привести партнера в чувства перед скорой разминкой. Никто не должен был узнать, что между ними возник серьезный конфликт, ведь это добавило бы обоим лишних переживаний и не позволило бы сконцентрироваться на элементах.    – Я серьезно, Костя, – она принялась искать взглядом его большую спортивную сумку, в которой Воронцов неизменно хранил тренировочные кроссовки и коньки. – Где же она?..   – Почему ты не улетела? – непонимающе спросил он, оставшись стоять на том же месте.    Воронцов так и не понял, что заставило его приехать во дворец, полный настолько опротивевшей радости и праздничной атмосферы, – то ли красноречивый взгляд тренера, который, вообще-то, не особенно интересовался мнением ученика, то ли та же слепая вера в чудо, однако он был настолько отрешен от реальности в попытках разобраться в случившемся и найти правильный путь решения всего свалившегося на него, что потерял счет времени и попросту не различал того, что делал.    После того разговора с Павлом Александровичем Костя не проронил ни слова: не хотелось говорить ни с кем, а тем более объяснять что-то, потому и самому себе он не мог объяснить причину того, что сделал. Однако позволить оставить все вот так просто спортсмен не мог – Воронцов любил Аню даже теперь, когда она стала причиной его краха, столь болезненного поражения, а потому никогда не простил бы себе бездействия: он обещал помочь, и потому сделал все, что было в его силах.    Долгие несколько часов спортсмен обзванивал всех знакомых врачей, связывался с Федерацией, лучшими спортивными и частными клиниками, разговаривал с немецким госпиталем, в котором когда-то лечилась Маргарита Сергеевна. Воронцову удалось узнать, где именно лежала Татьяна: оказалось, что Виктор Петрович тоже не сидел без дела и сумел сделать все, чтобы женщину госпитализировали в один из лучших медицинских центров столицы. Благодаря возможностям Кости к лечению Татьяны Григорьевны подключилась команда опытных врачей-эндокринологов и реаниматологов. И только после того, как он услышал в трубке удивленный, но все еще встревоженный голос отца Ани, и принял обезболивающее, спортсмен смог уснуть на пару часов: он не решился обсуждать с мужчиной произошедшее, однако попросил сохранить все в относительной тайне и по возможности не говорить фигуристке ничего, чтобы не влиять на ее решение, которое, хоть и стоило им обоим всего, все же должно было быть уважаемо и принято.    – Папа сказал, что ты… – Преображенская запнулась, а затем тяжело выдохнула, остановившись и перестав искать среди вещей форму партнера. – Спасибо.    Она подняла глаза, и Костя наконец разглядел среди сияющего макияжа и натянутой маски спокойной уверенности опухшие от слез веки, едва заметные за широкой улыбкой, все еще неестественно бледные руки и дрожь в голосе. На искусанных губах под слоем сверкавшего бальзама виднелись мелкие ранки и трещинки – не то от холода, не то от испытанного стресса. Вдруг Воронцов чуть не порвался спросить, когда она в последний раз ела, но затем покачал головой: едва ли он вообще помнил, что и как давно ел сам. Но иначе просто не мог – привык заботиться и проявлять внимание.    – Как она? – в этих двух простых словах на самом деле скрывалось намного больше, чем могло показаться, однако самым болезненным, ранившим больше другого было то, что Костя будто намеренно отвел взгляд, делая вид, что задал этот вопрос только из вежливости.    – Врачи дают хорошие прогнозы, – проглотив ком в горле, отозвалась спортсменка. – Утром Иван Анатольевич передал лекарства. Спасибо.    Воронцов кивнул, а затем, все также отвернувшись, опустился на скамейку. Он больше не мог смотреть на Аню – настолько тяжело это было. Одно только скорбное и замученное тяжелыми мыслями о возможных исходах резкого ухудшения болезни матери лицо, искреннее раскаяние в глазах и маленькие ранки на розовых губах заставляли сердце пропускать удары, а и без того ватные ноги – подкашиваться. Она сделала свой выбор, отказавшись от него – от них. И на этом стоило бы поставить точку.    Спустя пару тяжелых и напряженных минут молчания Аня нерешительно опустилась рядом. Не поворачивая головы и глядя куда-то в пол, она продолжала неподвижно сидеть, будто чувствовала себя неуютно рядом с Костей, а затем с губ сорвалось тихое «Прости». Воронцов криво усмехнулся, покачав головой, к которой с каждой минутой подступала уже знакомая боль, – ничего уже все равно не исправить. Теперь они вынуждены были сидеть здесь, пока главные соперники получали все лавры и наслаждались их же золотом.    Тогда Аня, собравшись с духом и вспомнив об изначальной цели своего визита и обещании, данном тренерам и Ивану Анатольевичу, все же достала из спортивной сумки кроссовки партнера, аккуратно поставив их на пол, а затем сжала в руках педантично сложенный черный лонгслив с вышитым на сердце небольшим триколором и двумя буквами – «K» и «V». Поколебавшись всего мгновенье, спортсменка все же встала напротив – так близко к Косте, что волна тока прошлась по телам обоих.    – Ты можешь ненавидеть меня, – она осеклась, закусив губу от того, как сильно полоснули по сердцу эти слова в действительности. – И, обещаю, это будет последним, о чем я тебя попрошу: выйди на лед. Не ради меня, Павла Александровича или кого-то еще, но ради того маленького Кости, чья мечта должна исполниться.    – Ради отца, – уже совсем шепотом добавила она, и в голубых глазах мелькнула едва заметная мольба.    Костя со злостью сжал челюсть – если бы он мог! Но было уже слишком поздно, ведь решение Ани уехать, оставив шанс на победу, стоило ему намного больше, чем кто-либо мог представить: не в силах уснуть и справиться с нахлынувшими эмоциями, спортсмен решил, что лучший и самый действенный способ справиться со злостью и болью, испробованный им уже тысячу раз до этого, – добить тело физически. А потому долгие три часа, вплоть до самого утра, он провел в спортивном зале, нечеловечески нагружая и без того измученное тренировками и стрессом тело и окончательно губя перетруженные и забитые мышцы.   А потому вопрос о выходе на лед мог отпасть сам собой, знай Аня или кто-то из тренеров, что на самом деле чувствовал Костя: из-за болезненных прострелов в спине и, он мог только предполагать, растянутой мышцы предплечья Воронцов физически не смог бы выкатать и четверть технических элементов – только не с такой травмой. Однако проблема заключалась в том, что даже столь ощутимые физические страдания едва могли заглушить моральную боль. А знать об этом ни тренер, ни дядя не должны были – хватит с них необдуманных детских поступков со стороны партнеров.    – Пожалуйста, Костя…   – Иван Анатольевич уже снял нас, Аня, – холодно и глухо отозвался он.    – Нет, – она покачала головой. – Нет, Костя, нет! Я говорила с ним с утра, мы есть в заявке. Поэтому дай мне исправить хоть что-то – не позволяй моей ошибке лишить тебя этой медали.    Воронцов провел руками по волосам в тяжелом, мрачном жесте. Он понятия не имел, что ему делать, какое решение принимать, ведь на кону было не только его здоровье – стоило ли рисковать с такими повреждениями? А затем вдруг в памяти всплыли недавние слова Ани, отчего-то пропущенные им изначально, и спортсмен поднял глаза, чуть сдвинув брови.    – Откуда ты знаешь про отца?   – Иван Анатольевич рассказал, – виновато призналась она. Ее хрупкие плечи, не прикрытые в такой холод ничем, были покрыты мелкими мурашками, отчего тело иногда пробивала короткая дрожь. Однако отныне это не было заботой Воронцова.    – Я вернусь перед раскаткой. Собирайся здесь и разминайся без меня, – порывисто произнес он, встав как-то слишком резко, а затем подхватил свою сумку, направившись к выходу.    – А как же тренировка?.. – растерянно оглянулась Аня.    Но Воронцов не проронил больше ни слова. Он только с каким-то странным сожалением в последний раз взглянул на партнершу и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

***

С того самого момента, как Костя переступил порог ледового дворца, тело начало предательски подводить: перегруженный организм, требовавший отдыха и нормальной еды, но получивший только дополнительную эмоциональную и физическую нагрузку, отказывался работать, а потому старая травма, и без того беспокоившая его с настораживавшей периодичностью уже пару месяцев, в полной мере дала о себе знать, несмотря на то, что спортсмен пытался не придавать этому значение.    Поначалу он старался справиться с прострелами и болью самостоятельно: закрыв дверь пустой мужской раздевалки фигуристов-одиночников, Воронцов попытался размяться, однако не смог даже наклониться – резкие импульсы оглушили его, током пройдясь по всей пояснице. Растянутая мышца левого предплечья ныла, не давая забыть о себе, а потому спортсмен безвольно упал на деревянную скамью, с силой пнув раздражающе мешавшуюся под ногами сумку. Это могло закончится для них неслыханным ранее провалом, страшным падением, очередным серьезным повреждением или еще чем-то похуже, и спортсмен в отчаянии откинул голову на спинку сиденья и прикрыл глаза. Он понятия не имел, что делать дальше.    – Бу? – послышалось откуда-то издалека, а затем дверь в раздевалку открылась.    Костя медленно разомкнул отяжелевшие веки, расфокусировано глядя перед собой и пытаясь рассмотреть, кто теперь находился вместе с ним в помещении. Голос казался совсем далеким, и спортсмен почти не расслышал слов – настолько сильно он был отрешен от реальности, отягощенный каким-то странным помутнением, резко ударившим в голову. Наконец он, еще несколько раз быстро моргнув и потерев переносицу, смог разглядеть в полутьме низкую фигуру Полины.    – Черт, – пробормотал он. Его мучила странная жажда, а в висках невыносимо стучало. – Сколько время?   – Без двадцати два, – взволнованно ответила та, пристально оглядывая беспорядок, творившийся в раздевалке, и спортсмена, который почему-то все еще не был переодет. – Вам выходить на лед через полчаса. Ты вообще успел размяться?    Было видно: Полина была в курсе всего случившегося, но старалась не показывать эмоций и не затрагивать эту тему, потому как знала – перед прокатом это было совершенно ни к чему. Да и, увидев бывшего партнера в подобном виде, Игнатьеву напрочь перестали волновать события вчерашнего вечера – нужно было как можно скорее привести Костю в чувство и как-то помочь ему, потому как выглядел он откровенно плохо: на лбу проступали капли холодного пота, обычно смуглая кожа отчего-то побледнела, губы совсем пересохли, лицо осунулось, а волосы неряшливо растрепались. Очевидным становилось и то, что спортсмен чувствовал себя ужасно, но почему-то отказывался делиться этим с кем-то – неизменная его привычка пытаться решить все проблемы самостоятельно и теперь не давала ему возможности отступить. Поэтому Полина решила просто взять все в свои руки – иначе помочь Воронцову было бы невозможно.    – Где твой костюм? – решительно спросила она, не сумев найти чехол с одеждой среди разбросанных всюду вещей других спортсменов.    Воронцов вдруг закашлялся, не сумев произнести ни слова, а затем, тяжело дыша, опустил лицо на ладони:   – Остался у Ани.    Тонкие брови Полины взлетели вверх: чтобы Костя забыл где-то свой соревновательный костюм и не был готов за полчаса до выхода на шестиминутную раскатку? Расскажи кто ей об этом еще вчера, Игнатьева никогда бы не поверила и только рассмеялась бы в лицо, однако теперь эта страшная картинка была ни чем иным, как суровой реальностью, а потому бывшая спортсменка торопливо кивнула и тут же вышла из раздевалки, оставляя Костю неподвижно сидеть в одиночестве.    Вернулась она уже с черным массивным чехлом, в котором недоставало только платья самой Ани, а затем требовательно, но очень мягко дотронулась до плеча сжавшегося до каких-то невозможных размеров Кости. Сердце Полины билось так часто, а на глаза наворачивались слезы: видеть столь близкого человека таким разбитым, уязвленным, почти что сдавшимся в самый ответственный момент жизни – все это сводило с ума, однако Игнатьева не могла позволить себе расчувствоваться. Она должна была стать той опорой, в которой теперь отчаянно нуждался спортсмен.    – Посмотри на меня, Бу, – она отложила чехол и присела на корточки – так, чтобы видеть глаза Воронцова.    Полина заботливо и ласково коснулась предплечья спортсмена, а затем всмотрелась в его лицо: глубокие темные круги залегли под всегда ясными зелеными глазами, брови были напряжены, а сухие губы – болезненно сжаты. Спортсмен выглядел до того ослабшим, что Игнатьева едва сумела подавить удивленный вскрик.    Костя на секунду задержал взгляд покрасневших глаз на ошарашенном и испуганном лице бывшей партнерши, а затем, красноречиво усмехнувшись, вновь уткнулся в ладони. Ему казалось, что все тело горело, буквально пылало жаром и болью, ломало каждую мышцу, каждый сустав, наживую резало все нервы, а прострелы в спине участились до того, что он совершенно не обращал на них внимания – это чувство уже стало таким привычным за последние пару часов, что слилось с остальной болью.    – Я звоню Максиму, – спустя пару секунд решительно прошептала Полина.    Ответа не последовало – сопротивляться не имело смысла, да и сам спортсмен чувствовал себя так, будто впадал в лихорадку, а потому только с силой сжал зубы: Павел Александрович наверняка останется очень недоволен тем, что он столько времени молчал о боли в спине, вновь по-детски играя в героя – чего ради? А теперь это привело к тому, что в таком состоянии на лед его никто просто не выпустит – значит, Аня лишь зря потеряла время, когда могла уже быть в Москве, рядом с матерью.    – Стой, – он вдруг поднял замыленный взгляд на уже набиравшую номер врача Игнатьеву. – Аня не должна знать об этом.    Полина лишь покачала головой, но все же кивнула – эта их глупая забота друг о друге, попытка оградить и защитить никогда не заканчивалась ничем хорошим.    Костя не помнил, как дошел до кабинета Максима: ноги немели, путались, а прострелы в спине доставляли так много дискомфорта, что он мог переступать только опираясь на плечи Полины, которая заботливо придерживала бывшего партнера и взволнованно оглядывалась по сторонам, пристально следя за тем, чтобы их не заметили ни журналисты, ни другие фигуристы. Причина такого резкого ухудшения состояния главного претендента на золото Игр и наличие у него серьезной травмы должны были оставаться в тайне как можно дольше, иначе Костя потеряет последнюю, такую хрупкую надежду на победу.    – Это самоубийство, – обременено вздохнул Максим спустя пятнадцать минут, сняв очки и безрадостно взглянув на спортсмена, который сидел напротив. – Я не могу выпустить его в таком состоянии, Павел Александрович.    Загорский прикрыл серые глаза, ставшие почти черными. Казалось, в его и без того поседевших за последние пару дней волосах появилось еще несколько белоснежных прядей, а морщины на правильном ровном лице углубились, добавив тренеру несколько лет. Второй раз в жизни Павел Александрович оказался в столь непонятной ситуации, правильного выхода из которой просто не существовало, однако именно на нем как на тренере лежала ответственность за принятие этого решения.    – Выхода нет, – наконец прервал тишину Воронцов.    Он сидел на высокой кушетке рядом с Полиной, которая нервно перебирала край короткого легкого кардигана, а в руке его был катетер: Мечников, стоило ему услышать обеспокоенный голос бывшей спортсменки, а затем увидеть на пороге кабинета едва державшегося на ногах Костю, тут же начал продумывать возможные варианты того, как привести фигуриста в сознание за жалкие двадцать минут, которыми они располагали. Разрешенных препаратов, действовавших быстро и устранявших столь сильную боль, было не так много, однако врач сразу же поставил Воронцову капельницу с обезболивающим, а затем еще одну – с витаминами, которые должны были придать немного сил ослабшему организму и взбодрить хотя бы ненадолго. Поэтому спустя всего пятнадцать минут Костя выглядел значительно лучше, но все еще недостаточно для того, чтобы катать четырехминутную программу с интенсивной хореографией и сложнейшими прыжками и вместе с этим отвечать за безопасность партнерши.    – Он прав, Максим, – наконец решился Загорский, хотя эти слова дались ему сложнее, чем кто-либо из присутствовавших мог представить. – Ставь блокаду.   Спорить никто не стал – времени не оставалось, а потому тренер только отправил бывшую ученицу за коньками и костюмом спортсмена, а сам взглянул на часы. Должно быть, Аня уже давно ждала их в раздевалке, однако Виктория Андреевна, так же ничего не знавшая о состоянии Воронцова, была с ней, а значит, особого повода переживать не было. Не снимая капельницы, Костя приподнял кофту и чуть согнул спину – укол делался прямо в позвоночник и причинял довольно много боли. Ему было не впервой, однако несмотря на это каждый раз блокада спазмом и кратковременными судорогами пробивала тело спортсмена, а потому ни сам Воронцов, ни Павел Александрович не стали бы ставить укол, если бы существовал другой выход. Хотя легче от такого осознания не становилось – делать вид, что ситуация не была критической, никто не хотел, особенно Мечников, взявший со спортсмена обещание по прилете в Москву сразу же пройти курс серьезного лечения и еще раз обдумать необходимость участия в Чемпионате мира: он просто еще не знал, что никакого Чемпионата мира и вообще никакой больше возможности для продолжения карьеры у Кости не осталось.    – Павел Александрович, давайте просто сделаем вид, что у меня ничего не болит, – сквозь зубы процедил он, сощурившись от толстой иглы, которая пронзила мышцы спины и вошла прямо в позвоночник.    У Загорского внутри разрасталась настоящая буря: он понимал Аню, потому как успел прикипеть к ней, полюбить, как родную дочь, однако в этой ситуации не мог не поддержать Костю как тренер и человек, прошедший с ним долгий путь к олимпийскому золоту. Поэтому мужчина только молча кивнул, сжав зубы, и вышел из кабинета, чтобы найти Преображенскую – посыл просьбы спортсмена был абсолютно понятен, и Павел Александрович собирался сделать все, чтобы фигуристка осталась спокойна и не начала подозревать, что со здоровьем партнера возникли проблемы. Забот о состоянии матери ей хватало сполна. Единственное, чего по-настоящему боялся тренер, – так это того, что Косте все же станет хуже, блокада подействует недостаточно, и тогда с огромной вероятностью могло случиться непоправимое – сорванная поддержка. А этого Воронцов не простил бы себе никогда и ни при каких обстоятельствах: не позор, не сомнение в собственных силах станет тем, что окончательно уничтожит остатки нравственных сил спортсмена, а чувство вины за то, что он подвел не просто партнершу, а ту, кого все еще отчаянно любил – это читалось в обесцвеченных глазах так ясно, что не нужно было и гадать.    – Павел Александрович! – окликнула его уже давно переодевшаяся Аня, выглядевшая изрядно обеспокоенной и встревоженной. Ее голубые глаза, подведенные коричневым карандашом, тревожно оглядывали задумчивую фигуру тренера, а ладони были нервно сжаты. – Я не могу найти ни вас, ни Костю уже двадцать минут. Что происходит?    Загорский тяжело выдохнул, собираясь с силами и сдерживая эмоциональный порыв, рвавшуюся наружу необходимость прижать фигуристку к себе, по-отечески утешив ее, такую хрупкую и маленькую, казавшуюся совершенно беззащитность перед обрушившимися на нее трудностями и испытаниями: стоило ли вообще что-то говорить Ане, которая и без того винила себя во всем, что случилось, и сама едва находила силы держаться?    – Костя у Максима, – честно признался тренер, однако рассказывать о подробностях того, как именно спортсмен оказался у врача, не стал: – Ничего серьезного, просто нужно привести его в чувство после тяжелой ночи.    В глазах Ани отражался нескрываемый испуг – настоящий, искренний, такой сильный, какой бывает лишь у людей, искренне любящих друг друга, и сердце в груди Загорского в очередной раз за последние пару минут тревожно сжалось. Вот почему он никогда не позволял ученикам переходить границу рабочих отношений, вот, к чему это приводило – раз за разом. И как бы Павел Александрович не любил Преображенскую, Костя был ему сыном. И в этом заключалась самая большая несостоятельность его как тренера – он был тем, кто нарушил правила с самого начала, а потом не нашел в себе сил оградить от этой ошибки и ученика.    – Павел Александрович… – в попытках совладать с собой, рвано выдохнула она. – Боже, что я наделала…   – Аня, – Загорский, плюнув на привычную тактику поведения с учениками, взял ледяные ладони фигуристки в свои руки, а затем заглянул в глаза, полные слез. – Поздно думать об этом, нужно выходить. Ты размялась?    – Да, я… я успела, – сбивчиво произнесла она, несколько раз быстро кивнув. – А как же Костя? Что нам делать?   – Кататься, – донеслось откуда-то сзади.    Тренер не успел сказать ни слова – ладони Ани тут же выскользнули из его рук, а сама она с испугом посмотрела на партнера. Костя стоял прямо за ее спиной, уже одетый в привычную шелковую рубашку и отчего-то казавшийся еще выше и шире, чем обычно. Времени, чтобы прогнать программу «на земле» или отработать хотя бы несколько поддержек, у них не осталось, однако Загорского это совершенно не волновало – они оба были достаточно профессиональны, чтобы справиться с элементами после такого огромного количества прокатов, сборов и тренировок. Никогда в жизни тренер еще не был так уверен ни в ком, как в этих спортсменах, хотя что-то внутри дрожало от одного только взгляда силившегося стать героем Воронцова и его все еще предельно безжизненного и хмурого выражения лица.    – Идем, – Костя протянул руку Ане, но в глазах его читалось холодное спокойствие и равнодушие.    Загорский в последний раз вгляделся в лицо фигуриста, приобретшее каким-то чудом более-менее здоровый оттенок, а затем безмолвно спросил о его самочувствии, получив в ответ твердое: «Я в норме».    Нужно было выходить на лед – времени совершенно не осталось.