Лед внутри тебя

  Костя молчал. Аня, переступая с ноги на ногу в привычном движении, внешне выглядела спокойной и сосредоточенной, раскованной, как и полагалось фигуристам их уровня и статуса, однако внутри все сжималось от мысли, что они должны были катать эту программу иначе: рука об руку, с чувством безграничной любви и благодарности друг к другу, уверенные в собственных силах, а не так – молча, холодно, равнодушно.    Конечно, Аня знала, чувствовала сердцем: Костя никогда не простит ее. Она подвела его так сильно, ранила до глубины души, что он открыл для нее, заставила усомниться в своих силах, едва не лишила мечты. Да и самой фигуристке было не легче, ведь она разочаровалась в себе как в спортсменке – настоящие атлеты так не поступили бы, в этом Воронцов оказался прав. А она сдалась, поддавшись необдуманным эмоциям, хотя должна была отбросить все чувства ради этой медали и мыслить рационально, должна была послушать партнера, который готов был пойти на все, чтобы помочь.    Заливочная машина проезжала последний круг, готовясь впустить финальную тройку спортивных пар на лед, а на трибунах вновь гудели люди после недолгого перерыва. Воронцов наконец обернулся к партнерше и, кивнув в сторону подтрибунного помещения, привычно взял ее за руку.    – Аня, – стоило им скрыться от камер, ловивших каждое движение, и журналистов, готовых записать любое слово спортсменов, оставшись наедине и в тишине, начал Костя. Ему самому отчего-то теперь так необходимы были эти слова. – Я не знаю, что будет дальше, но в одном я точно уверен – в твоих силах. Ты ни разу не подводила ни меня, ни команду, и я чертовски завидую твоей стабильности, – он по-доброму рассмеялся, и в этом легком смехе на мгновенье она увидела прежнего Костю – искреннего и открытого. – И несмотря ни на что, я рад, что все сложилось именно так. Я счастлив, что нашел тебя, Аня. Что бы это не значило.    Преображенская замерла. Она понимала, что эти слова ничего не меняли – только не сейчас, однако в них читалась надежда, что, возможно, однажды он сумеет найти в себе силы простить ее – может, через месяц, два, полгода, а возможно, этого не случится никогда. И это было только ее виной. Но теперь, стоя в скрытом ото всех коридоре ледовой арены, глядя друг другу в глаза, обнажив душу, они были в первую очередь партнерами, а значит, должны были оставаться рядом. Служить опорой, надежной и крепкой стеной. Помогать друг другу и поддерживать во всем.    – Я тоже, – кивнула она.    Больше слов и не требовалось. Решать проблемы сейчас было бы неправильно, да и времени не оставалось – из-за плотных синих штор уже выглядывал тренер, подзывая учеников к арене. Все ссоры, недопонимания и обиды остались где-то там, за пределами этой площадки, а потому, крепко сжав ладони, они в такт шагам друг друга направились на выход.    Начиналась шестиминутная разминка.  Наступал самый ответственный момент в их жизни. 

***

 

На разминке фигуристов встретили по-настоящему оглушительными аплодисментами. И несмотря на то, что официальных заявлений о снятии с соревнований партнеры и их представители так и не дали, а Иван Анатольевич лишь раз разговаривал о такой возможности с председателем МОК, слухи расползлись достаточно быстро для того, чтобы зрители начали строить догадки, а журналисты – пытаться поговорить со спортсменами и тренерами прямо перед выходом на лед. Однако правила безопасности были таковы, что никто из прессы не мог получить доступ в зону, где ждали начала разминки фигуристы, что во многом помогло избежать лишних волнений и неприятных ситуаций, потому как отвлекаться на что-либо в такой и без того стрессовой ситуации не хотелось.    Аня быстро окинула зал взглядом, задержавшись на знакомой рыжеволосой девушке, что сидела на первом ряду с другими спортсменами сборной, которые пришли поддержать фигуристов. Алиса, заметив это, коротко улыбнулась и кивнула, – весь последний час Доронина была с Аней, пока та разминалась: танцорша успокаивала и утешала, пыталась максимально взбодрить подругу, чтобы та не думала о худшем и с правильными мыслями вышла на лед. И за это Преображенская была ей безмерно благодарна.    И все же было страшно – до покалывания на кончиках пальцев и мелкой дрожи в коленях, потому как теперь Аня переживала не за себя, а за партнера. Пусть никто так и не сказал ей правды, она все равно намеревалась выяснить все сама – может, чуть позже, после раскатки, но она обязательно добьется ответа от Воронцова, потому что рисковать его здоровьем было неправильно. Хотя выбора у них уже не оставалось.    За недолгие шесть минут они успели на удивление много. Павел Александрович заранее дал им немного другой план разминки – непривычный для обоих, но необходимый в данной ситуации, когда Костя совершенно не был разогрет перед выходом на лед. Поэтому первые три минуты они катались по отдельности: Аня повторяла шаги из дорожки и приземлила несколько акселей и отличный каскад лутц-риттбергер под овации зрителей, стараясь не думать о том, что у Воронцова не осталось времени даже на это.    Когда наконец она почувствовала знакомое теплое дыхание, обжегшее обнаженную шею, Аня обернулась и вскинула глаза, ярко выделявшиеся на фоне белоснежного льда. Костя кивнул – нужно было прогнать поддержки и выброс хотя бы раз. Взявшись за руки, они четкими и слаженными движениями набрали скорость: Загорский изначально предупредил, что тодес и танцорские поддержки им придется делать с первого раза прямо во время проката, и Аня старалась сохранять спокойствие по этому поводу – с тодесом редко, но возникали некоторые проблемы в вопросах уровня, однако Костя пообещал дотянуть элемент до максимального количества оборотов, чтобы не рисковать баллами. Немного утешало и то, что запас с короткой программы позволял им кататься без сильного страха ошибки.    Выброс-флип был приземлен под гул трибун: Костя подбросил Аню на удивление легко, а потому она без особых усилий раскрыла плотную правильную группировку и выехала на внешнем ребре, удержав позицию четко и изящно. Павел Александрович за бортом облегченно выдохнул и кивнул ученикам, чтобы те продолжали.    – Не думай обо мне, думай о позициях и смене, – тихо проговорил Воронцов, когда заметил, как в глазах напротив на мгновенье мелькнуло сомнение.   Фигуристка кивнула, а затем крепче сжала ладонь партнера. На огромной скорости Костя ловко и умело поднял партнершу, а затем выполнил необходимое количество оборотов – зал вновь разразился аплодисментами. Казалось, все взгляды были прикованы только к ним: каждому хотелось подольше понаблюдать за тем, как легко и изящно катались спортсмены, какой продуманной и вкатанной выглядела их программа на главных стартах карьеры.    Когда громкий голос объявил о том, что до конца разминки осталась всего минута, Костя, немного запыхавшийся после выполнения второй сложной поддержки подряд, одними только глазами спросил, готова ли Аня зайти на параллельный аксель. Преображенская, на секунду задумавшись, в конце концов кивнула: она знала, что без этого прыжка программа смотрелась не настолько мощной, головокружительной, однако прыгать с учетом того, как еще час назад выглядел Костя, было опасно. Но другого пути не было – это знали оба. От них ждали тройной аксель, ждали огромную скорость и артистизм, и спортсмены обязаны были вновь показать миру и соперникам, на что они способны.    Воронцов плохо помнил, как зашел на прыжок – сознание до сих пор было немного помутненным, хотя боль и дискомфорт давно прошли. Костя был сосредоточен и думал о каждом своем действии, наперед рассчитывал скорость и дугу захода, внимательно следил за тем, чтобы другие фигуристы, находившиеся на площадке, оставались на безопасном расстоянии от них с Аней, – важно было обеспечить максимальную сохранность и при этом оставаться уверенным в своих силах. Когда он с силой оттолкнулся ото льда и взмыл в воздух, плотно сжав руки, показалось, что спортсмена немного вынесло из круга, однако Воронцов смог сохранить верное положение и приземлить прыжок – с небольшой помаркой на выезде, но докрученный и вполне уверенный.    Разминка пролетела так быстро, как никогда до этого – ни на одних соревнованиях они не были настолько ограничены во времени и действиях, как теперь. Однако у них еще оставалась возможность немного настроиться и успокоиться перед выступлением – так как спортсмены катались последними и закрывали тройку лидеров, после раскатки Павел Александрович, заботливо передавший кофты ученикам, отвел их в сторону.    – Будем честны, – устало начал он. – Это не то, как все мы представляли этот день, – на его крепко сжатых скулах проступили желваки. Ане вдруг захотелось вцепиться в ладонь Кости, чтобы подавить осознание, которое вдруг настигло фигуристку, однако она понимала: теперь сделать этого она не могла. – Возможно, это будет самый трудный прокат в вашей жизни. Но я хочу, чтобы вы помнили, что нет ни одного элемента в этой программе, который представлял бы для вас сложность. Я никогда и ни в ком не был так уверен, как в вас сейчас.    Костя, сосредоточенно слушавший тренера, неспешно кивнул. Его брови все еще были чуть нахмурены, а губы – сжаты, отчего казалось, что слова Павла Александровича только сильнее расстроили его, однако по глазам было видно: Воронцов был благодарен наставнику за честность и редкую откровенность. За последние пару дней они все стали друг другу намного ближе, узнали столько личного и болезненного, и в то же время оставалось что-то, что тревожным напряжением нависало над ними.    Фигуристка благодарно улыбнулась, а затем сделала шаг навстречу тренеру: казалось, столько поддержки, как от Загорского, она никогда не получала ни от Ирины Андреевны, своего первого тренера, ни даже от Алексея. А потому Ане хотелось поблагодарить мужчину за все, что он уже сделал и продолжал делать – спортсменка обняла его, прошептав тихое: «Спасибо».    Едва ли Воронцов мог вспомнить точное количество раз, когда Павел Александрович позволял себе такие слова – обычно тот всегда был сдержан и вел себя с учениками достаточно строго, сохраняя дистанцию и рабочие отношения, однако с Аней все было иначе. Часто после окончания выступления мужчина заботливо помогал фигуристке надеть кофту, а в зоне оглашения оценок – бережно сжимал ее ладонь, когда та волновалась. Между ними установились по-настоящему теплые и доверительные отношения ученицы и наставника, и Загорский искренне полюбил Аню, как и она – тренера.    Он крепко сжал ее плечи, а затем, отстранившись, кивнул. Во взгляде серых мудрых глаз читалась необходимость оставить партнеров, чтобы те, как бывало всегда, могли настроиться на прокат вместе, откровенно поговорить наедине, просто побыть вдвоем без лишних глаз и суеты. Когда дверь закрылась, Аня оглянулась.    Костя все так же задумчиво наблюдал за ней, с каким-то внутренним грузом размышляя о том, что происходило между ними. Преображенская же искренне не понимала, что им делать: неужели партнер и правда собирался прыгать тройной аксель в таком состоянии? Да, на разминке он вышел неплохим, однако в лучшей форме Костя прыгал его безупречно, приземляя с завидной даже для одиночников легкостью. И несмотря на то, что никто так и не объяснил ей ничего, фигуристка и сама догадывалась о произошедшем – сложно было бы не понять, ведь хватало одного лишь взгляда на спортсмена, чтобы пазл сложился в пугающую картинку.    – Пожалуйста, Костя, – наконец произнесла она, сжав пальцы от волнения и трепета. – Я лишь хочу быть уверена, что ты в порядке и не совершаешь глупость, которая будет стоить тебе здоровья.    – Мы не будем говорить об этом, – твердо отозвался Воронцов, и слова эхом отдали по сердцу спортсменки. Только спустя пару секунд Костя осознал, что сказал это резче, чем должен был – внутри обоих разрасталось тяжелое, гнетущее чувство, хотя внутри все кричало и просило совершенно о другом.    Аня вдруг отвернулась, закрыв лицо руками: слез не осталось совсем, и даже если бы она отчаянно хотела плакать – все они уже были пролиты по матери этой ночью. Однако огромных, нестерпимых размеров вина все еще никуда не делась, и если еще утром спортсменка была уверена, что стерпит любую холодность, любое самое равнодушное отношение со стороны Кости ради того, чтобы исправить все, то теперь подобная запальчивость ранила намного сильнее и без того разодранное в клочья сердце.    Когда теплая большая ладонь коснулась ее плеча, Преображенская порывисто обернулась и удивленно вскинула темные ресницы. Костя все еще казался серьезным, его лицо было до предельной степени сосредоточенным и собранным, с мелкими морщинками и отчего-то особенно острыми скулами, однако в глубине зеленых глаз мелькало что-то смутно знакомое, болезненно напоминавшее о прошлом трепете и собственноручно разрушенном счастье. Внутри надрывисто тянуло, отчего легкий озноб пробил тело фигуристки, и Ане стало до дрожи холодно даже в теплой раскаточной кофте.    – Ты все еще моя партнерша, Аня, и я никогда не стал бы рисковать твоим здоровьем, – он отчеканил каждое слово, уверенный в том, что говорил, хотя Преображенская ни на мгновение не сомневалась в своей безопасности в руках Кости – она волновалась за него самого.    – Твоя спина, – фигуристка развернулась и сделала шаг ближе, чуть поджав губы.    Аня осторожно коснулась шелковой ткани черной рубашки партнера – ей руководил какой-то неосознанный порыв, неизвестное желание коснуться, почти физическая необходимость оказаться ближе и, заметив, как на его лице дрогнул мускул, фигуристка замерла в миллиметре от края костюма, будто спрашивая разрешения на то, чтобы продолжить.    Последнее, чего Аня хотела – причинить Косте еще больше боли, потому как больше всего она пыталась помочь, исправить безвыходную ситуацию, старалась поддержать и позаботиться. Когда Воронцов наконец кивнул, а мышцы его лица немного расслабились, фигуристка осторожно положила ладонь на поясницу партнера. Прямо под рубашкой был надет плотный корсет, который спортсмен носил какое-то время после аварии по назначению врачей и иногда надевал на тренировки прямо поверх одежды – тот защищал спину от чрезмерной нагрузки и помогал уменьшить риск ненужных травм перед важными стартами и во время исполнения сложных элементов. Преображенская понятия не имела, как Костя вообще сумел прыгнуть весь заявленный контент на разминке, ведь корсет не только поддерживал и защищал, но еще и иногда сковывал движения, однако, раз спортсмен надел его на соревнования, другого варианта просто не осталось, а ситуация оказалась критической.    Фигуристка рвано выдохнула, дотронувшись кончиками пальцев до горячей кожи спины партнера – то ли от осознания тяжести происходившего, то ли от отчаяния и вины за все случившееся накануне.    – Насколько все серьезно? – шепотом спросила она, боясь услышать ответ, но в то же время ожидая честности со стороны спортсмена – Воронцов всегда отличался прямолинейностью и редко уходил от ответа.    – Максим поставил две блокады.    – Боже, Костя…    Прямой взгляд зеленых глаз сводил с ума – отчего только он мог оставаться таким спокойным?    Преображенская безусловно понимала, что иного решения принять было нельзя, ведь только так партнер мог выйти на лед и откатать программу – или хотя бы попытаться сделать это, – однако внутри все рвалось на части от того, что тот испытывал сильнейшую боль и ужасный дискомфорт, вынужден был кататься с блокадой, а не радоваться победе, как должен был. Все шло совершенно не так, как представлялось обоим еще несколько дней назад, и от этого Ане становилось еще хуже – чувство вины съедало ее изнутри, и фигуристка пыталась сделать все возможное, чтобы хоть как-то исправить ситуацию.    Костя же не мог смотреть на эти грустные глаза, на дрожавшие губы и неестественно бледное лицо. Ему было все равно на собственную боль, на горькую обиду, которую он все еще чувствовал, на то вязкое разочарование в себе и своих мечтах – все это становилось совершенно неважным, таким ничтожным по сравнению с тем, как трепетало сердце от одного лишь взгляда на Аню – ломавшую руки и отчаянно ищущую поддержки.    – Самое страшное позади, – он опустил ладони на талию Преображенской, уткнувшись в макушку партнерши, как раньше – волосы Ани пахли свежестью шампуня и сладостью лака, который должен был помочь сохранить прежний вид прически даже после интенсивного и эмоционального проката. – Сейчас я не хочу думать ни о чем, кроме тебя.    Фигуристка тихо всхлипнула: она так долго сдерживала слезы вчера во время разговора с Павлом Александровичем, а затем – когда объясняла отцу, что все же приняла решение улететь, сегодняшним утром, пока десять минут собиралась с силами, чтобы сообщить Виктору Петровичу, что он был прав и она действительно должна остаться с Костей, боясь услышать, что состояние матери ухудшилось. Плакать было нельзя, а теперь – особенно: до выхода на лед оставалось совсем немного времени, макияж поправить она бы не успела, да и едва ли это помогло бы правильно настроиться, – и все же слезы сами накатывались, заставляя Аню сильнее сжимать уставшие глаза. Она прижималась к телу партнера, продолжая цепляться за обнаженную кожу его спины – это было до того отчаянное, порывистое движение, в котором читался весь спектр чувств, испытываемый обоими спортсменами, что у Преображенской на мгновенье едва не подкосились ноги – устоять на лезвиях коньков отчего-то стало так сложно, будто она никогда прежде не надевала этих ботинок.    – Я знаю, – прошептал Костя, поправив завитую у лица прядь и заглянув в полные слез голубые глаза, – в них было столько же неотвратимого страха, сколько внутри его собственного сердца. – Я знаю, что тебе страшно, Аня: за здоровье Татьяны Григорьевны, за прокат, за меня. Я тоже боюсь – очень, очень сильно, как никогда в жизни, потому что понятия не имею, что будет после. Но одно мне всегда было ясно, и я не сомневаюсь в этом и сейчас: мы со всем справимся.    Аня поджала губы, только чтобы подавить рвавшийся наружу всхлип. Сердце бешено стучало внутри, жуткий холод все еще пробирал до костей сквозь мягкую теплую ткань флисовки, контрастируя с жаркой кожей партнера. Как спортсменка она должна была просто принять факт того, что у партнер травмировался, и сосредоточиться на себе, делая все возможное, чтобы перенять часть нагрузки на себя – этого требовал разум. Однако чувства уже который раз оказывались сильнее, и в глубине души Преображенская думала лишь о том, что каждый элемент мог стать роковым для Кости и его травмы – Кости, который в первую очередь был ее любимым, самым близким человеком и надежной опорой в моменты боли и страха, преодоления и желания сдаться.     – Просить тебя не прыгать глупо, – спустя пару минут тишины, уже успокоившись, вдумчиво произнесла она. Аня провела руками по плечам партнера, заботливо поправив воротник его кофты в попытке отвлечься. – Поэтому пообещай мне только одно: если почувствуешь, что стало хуже, ты скажешь об этом. И мы вместе решим, что делать.    Это было очень рискованно. Необдуманно. Совершенно не по-спортивному. Глупо менять программу на ходу, совершенно нерационально заменять прыжки, не тренировав их даже с привычного захода, вне хореографии, потому как было неизвестно, как все это скажется на общей оценке в итоге. Однако другого выхода не было – прыжки оставались единственным, что они так или иначе могли бы подправить, потому как скорректировать поддержки или другие парные элементы являлось просто невозможно, ведь контент был составлен с учетом всех требований и рассчитан до сотых. И все же оба в глубине души надеялись, что сделанной недавно блокады хватит на время проката и Костя сможет собраться, откатав так, как привык.    – Хорошо, – согласно кивнул он, не став противиться и спорить, казалось, впервые.    Аня улыбнулась уголками губ в знак благодарности: что-то внутри нее посветлело, на сердце, пусть и не до конца, но полегчало, а тревога постепенно успокаивалась. И, конечно, это не могло скрыться от цепких глаз Воронцова, который и сам теперь отчего-то чувствовал себя увереннее и спокойнее: былой настрой, какой обычно он ощущал во время стартов, вернулся, заставив тело подтянуться, а взгляд – потемнеть в предвкушении борьбы.    В зеленых глазах промелькнула знакомая искорка готовности к схватке с противниками, предвкушения и азарта, адреналин ударил в вены, пробежав волной по сильному телу. Костя чуть наклонил голову, будто желая что-то сказать или сделать, и фигуристка замерла в немом ожидании.    – Анечка, Костя, идемте скорее, до выхода две минуты! – в дверях показалась как всегда громкая и суетливая Виктория Андреевна, и Костя спокойно отвел взгляд и всмотрелся в лицо хореографа.    Женщина быстро и весело оглядела раздевалку, в которой творился легкий беспорядок, улыбнулась увиденной картине и, быстро махнув рукой, по-доброму добавила: «Жду вас за дверью». Аня смущенно опустила глаза, а Воронцов только понятливо кивнул: они так и стояли вместе, не сдвинувшись с места: фигуристка – положив руки на плечи партнера, а Костя – сжав ладони на талии Ани и прижав ее крепче к себе. И несмотря на то, что всему штабу давно уже было известно о статусе отношений спортсменов, Преображенской моментами все еще было неловко, когда тренеры заставали их вместе – пусть даже и в такие невинные минуты с абсолютно обоснованными объятиями, помогавшими настроиться на прокат и присущими каждой паре перед выходом.    – Ты, кажется, хотел что-то… – начала Аня, понимая, насколько рискованно задавать подобный вопрос, однако что-то во взгляде партнера подсказывало, что он собирался совершить то, что было так необходимо обоим, а потому фигуристка решила довериться порыву – и будь, что будет.    Но договорить она не успела – чужие губы быстрым рывком впились в ее. Аня ошарашенно выдохнула, вцепившись в воротник кофты партнера, а затем, осознав, что именно только что произошло, переместила ладонь чуть выше – так, чтобы касаться коротких темных волос на загривке.    Костя целовал жадно, терпко, ненасытно – казалось, еще мгновенье, и из его горла вырвется рык. Аня знала: он умел быть разным – нежным, резким, упрямым и настойчивым, уступчивым и мягким, и всегда – таким, каким она хотела видеть его. Однако сейчас, так отчаянно впиваясь в розоватые губы партнерши, Воронцов мог думать только о том, как давно он не касался ее вот так, – этот день оказался самым страшным, длинным, бесконечным кошмаром.    Когда воздуха перестало хватать, а в дверь тактично постучали, напоминая о необходимости поторопиться и выйти на арену, чтобы успеть выслушать финальные наставления тренеров, Костя наконец отстранился. Его грудь тяжело вздымалась, глаза стали совершенно черными – и Аня определенно узнавала такого Воронцова, потому как внизу живота что-то мучительно сжималось от такого пристального, пронизывающего насквозь взгляда, обнажавшего тело и душу, – а руки держали флисовку фигуристки, которая стояла, пытаясь унять дрожь в коленях – но уже не от волнения, а от приятной волны, прошедшейся по телу.    Заботливо поправив молнию на кофте Преображенской, Костя молча взял партнершу за руку и кивнул в сторону двери – им действительно следовало поторопиться. 

***

Beneath the brine – The Family Chrest   Зал затих в ожидании: каждый с замираньем сердца ждал начала этой удивительной программы, рассказ этой по-настоящему трагичной истории, в которую спортсмены и их тренеры вложили душу и отдали всех себя для того, чтобы прокат смотрелся величественно и в то же время выглядел легко. И пускай Костя не хотел признавать этого поначалу, эта программа стала любимой, самой ценной для него за все время долгой карьеры, наполненной совершенно разными образами и музыкой – от классических до новаторских и экспериментальных, удачных и запомнившихся в истории фигурного катания и абсолютно провальных. И теперь, стоя на олимпийском льду Турина, уже имея заветное звание олимпийского чемпиона, он мог думать лишь об одном – все это стало возможным благодаря Ане.    В памяти всплыли слова тренера, сказанные минуту назад – казалось, даже Павел Александрович, подбадривая ученика перед прокатом, теперь давил именно на эту часть спортсмена – самую уязвимую и в то же время прибавлявшую больше всего сил.    – Надежный, Константин, – Загорский пристально вгляделся в сосредоточенное лицо спортсмена, и лишь одно слово потребовалось ему, чтобы передать всю полноту своей мысли, донести до ученика самый важный посыл, главное правило парного катания, которому всегда следовал Павел Александрович. – Отпусти прыжки, дорожку – все это у тебя есть. И помни, что ты должен всегда думать о вас обоих.    И Костя делал именно так: заботился, поддерживал, направлял, иногда – позволял перетянуть внимание на себя, страховал и давал возможность проявить полноту эмоциональной стороны программы, что определенно было сильной стороной Ани. А партнерша отвечала ему взаимностью: очень технично выполняла заходы, до последнего держала хваты, прислушивалась к его замечаниям и никогда не переставала следить за безмолвными просьбами во время соревнований, когда понимание на уровне движений, мимики было необходимым средством общения партнеров. Они, казалось, сливались воедино, становились одним целым, стоило ступить на лед и взяться за руки – и это не могло не остаться незамеченным.    Наконец оглушительную тишину многотысячной арены разрезала напряженная сильная музыка – начиналась произвольная программа, а партнеры уже готовы были занять стартовые позиции.    Аня одиноко стояла на другом конце площадки: обняв себя руками за тонкие плечи, она закрыла глаза и опустила голову – до того одинокой, предельно истерзанной и измученной чувствовала себя фигуристка, хотя еще пару минут назад она пылала уверенностью и силой, удивив своим настроем даже Павла Александровича. Однако Преображенская очень лично переживала эту историю, особенно теперь, а потому ей с самого начала удалось войти в образ и прочувствовать нужные эмоции.    И пока маленькая фигура тоскливо и потерянно стояла в центре огромной площадки, Костя вскинул голову и выставил ладонь вперед, будто желая прикоснуться к той, что всегда была рядом. Но Ани поблизости не оказалось: нахмурив брови, спортсмен развернулся, испуганно оглядев огромную пустынную арену. Быстрыми, мощными толчками он сделал несколько кругов по бескрайнему льду, вскинув ладони к небу и отчаянно вглядываясь в лица зрителей и судей, однако той единственно близкой и родной души все так же не оказалось среди этого количества людей.    Но стоило уже почти сдавшемуся спортсмену наконец разглядеть хрупкую фигуру в струившемся легком платье, он тут же ускорился и, словно бегом, подъехал к Ане, обняв ее со спины. Замершая, совершенно неподвижная Преображенская распахнула голубые глаза и приоткрыла губы, будто вдыхая живительный воздух – сердце забилось с новой силой, а по коже пробежали тысячи мурашек, стоило Косте оказаться рядом. Взволнованно перебирая руками, она развернулась в объятиях партнера и с мольбой взглянула в родное лицо, обхватив одной ладонью шею Кости, а вторую оставив на его предплечье в каком-то безнадежном жесте.    Воронцов тут же подхватил невесомое тело фигуристки, пока она все еще прижималась к нему, едва касаясь губ Кости и присогнув одну ногу в колене. Когда музыка начала усиливаться, спортсмен наконец выпустил партнершу из рук – нужно было набирать скорость для прыжка, который стоял первым элементом из-за сложности и риска.    Плавные, но очень сильные беговые, четкие и высчитанные толчки, ветерок, развивавший светлые локоны Ани, мелодия, отсчитывавшая мгновения до момента, который абсолютно точно войдет в историю фигурного катания. Они, разомкнув руки, но почти не увеличивая расстояния, зашли на дугу, а затем развернулись на ход вперед. Спрашивать что-то, обдумывать и разбираться было поздно, но что важнее – бессмысленно, а потому ни один из партнеров не стал пытаться что-то менять и просто следовал наработанному и четкому плану, как и учили всегда.    Костя с силой толкнулся, плотно сжав руки на груди в группировке. Корсет, туго затянутый и действительно помогавший в большинстве моментов, мешал во время прыжков, однако сильного дискомфорта это не доставляло, а потому три с половиной быстрых и высоких оборота были совершены правильно и технично – ровно, как и у Ани. Они приземлились одновременно, вскинув ладони и продолжив с болезненным надломом оглядывать площадку, пока мелкие кусочки льда разлетались под зубцами коньков. Подхватив партнершу после выезда, совершенно не слыша гула аплодисментов и не замечая радости и облегчения на строгом лице Павла Александровича, который перестал дышать на несколько бесконечных секунд, Костя мог думать лишь о том, что сердце Ани билось в такт его – так же быстро, жгуче и отчаянно.    О, моя юная любовь,  Она спит под землей И, о, звук, о, тик  Тяжелый щелчок ее сердца по моему позвоночнику…   Развернувшись, Аня согнула одну ногу в колене – так, чтобы партнер мог придерживать ее, прижав к себе, – а вторую выпрямила. Руки ее были вскинуты наверх, словно в попытке вырваться, убежать, скрыться, однако желание остаться было намного сильнее, а потому она вновь оказалась на льду, с тоской глядя в зеленые глаза напротив. Внутри все продолжало болезненно сжиматься от мыслей о том, какие чувства испытывал Костя, а где-то в душе не переставая теплилась ненависть к себе за то, что она позволила эмоциям взять верх и не послушала рационального партнера – ведь Воронцов был абсолютно прав в ту минуту, и даже несмотря на все произошедшее, Костя все равно сделал то, что считал необходимым и помог привлечь к лечению Татьяны Григорьевны лучших специалистов.    Теперь темнота близка  И она лежит здесь, рядом со мной.  Но как тяжелый шквал  Ее руки падают, а ее ноги сжимают мои – крепко.   Но сдавшись, не желая более причинять возлюбленному столько страданий, фигуристка прижалась спиной к его спине, все такой же горячей и сильной, как и всегда, чуть прогнула поясницу и отставила руки назад – их позиция была зеркальна, а потому ладони оказались скрещены и едва не касались друг друга, показывая невозможность счастья и символизируя лишь тоску по утраченной мечте о будущем.    «Иронично», – пронеслось в мыслях Кости.    О, моя юная любовь, моя дорогая,  Почему ты утянула меня с собой в эту бездну?   Однако для самого Воронцова, как и для и его героя, подобный исход был невыносим: он порывисто развернулся, а затем подхватил партнершу на руки – быстро, привычно и уверенно, Аня выгнула спину сильнее, оказавшись на совершенно не пугавшей ее более высоте. Разведя ноги в шпагате, фигуристка отпустила ладонь Кости, полностью удерживая вес лишь за счет баланса и силы – это была первая поддержка, которая очень полюбилась зрителям и техническим специалистам, однако долгое время вызывала некоторые трудности у спортсменов в самом начале пути. Воронцов крепко сжимал поясницу Ани, осознавая, что там наверняка останутся новые синяки, однако не желая рисковать даже на мгновенье: каждый вечер он с какой-то странной грустью оглядывал спину партнерши, оставляя на местах хвата нежные поцелуи, лечившие не физические, но душевные раны.    Вся моя любовь, вся моя жизнь –  Отдана тебе, принесена в жертву…   И все же долго оставаться в таком положении было нельзя – таковы правила: необходимо было выполнить три оборота, чтобы получить высший технический уровень за исполнение парного элемента, а потому Аня, почувствовав, как надежная вторая ладонь обхватила ее поясницу, опустила ноги. Она сменила положение – теперь щиколотки спортсменки были скрещены, а руки – заведены за спину в замке. Она, будто неживая, была поднята над головой Кости, который продолжал свою борьбу за эту трагичную, давно обреченную судьбой и обстоятельствами любовь.    О, мой бодрствующий мир, полный жизни,  Я оставляю тебя ради девушки,    Отсчитав необходимое количество оборотов, Костя опустил партнершу: Аня высоко подняла ногу на выезде, пока спортсмен вглядывался в ее лицо в тихой попытке узнать, все ли было в порядке. Он делал так всегда, абсолютно каждый раз, хотя прекрасно знал, что поддержки теперь совсем не пугали фигуристку, но тем не менее желая убедиться в том, что партнерша чувствовала себя хорошо и не испытывала страха, который мог сбить в дальнейшем. И это было одной из тысячи вещей, за которую Аня когда-то полюбила Воронцова – безмерно преданного, заботливого и отзывчивого для тех, кто стал ему по-настоящему близок.    Выброшенной во мрак,  Слепо плывущей среди ночи…   Быстро развернувшись, спортсменка прижалась к груди Кости и легко взмахнула руками в такт музыке. Она смотрела куда-то вверх, и в глазах отражалась мольба, безумная просьба о том, чтобы дать им еще немного времени, позволить и дальше быть вместе, вот так – рядом, близко, только вдвоем, сокрытым от всего мира.    Теперь мое сердце скованно,  Как чума от этого звука.    Однако ее просьба осталась неуслышанной, и Аня, чувствуя, как подогнулись ноги, начала падать, подхваченная надежными руками. Костя, до этого стоявший в кораблике, подобно партнерше, теперь присел, чтобы успеть удержать почти бездыханное тело: глаза Преображенской были закрыты, руки – безвольно опали вниз.    И, о, она ускользает, такая нежная плоть,  А тьма разрастается…   Обхватив ее талию, Воронцов встал – начиналась одна из самых трудных частей программы, потому как им предстояло выполнить сразу несколько технических элементов подряд. И несмотря на то, что главная сложность в виде тройного акселя была исполнена безупречно, партнеры не могли позволить себе радоваться, потому как это был лишь первый рубеж в череде препятствий произвольной программы.    Сжав руки на талии партнерши и сделав один оборот вокруг, чтобы набрать необходимую скорость и задать амплитуду, Костя заехал на дугу – и в последний момент перед выбросом почувствовал, как ладони на его запястьях сжали кожу сильнее. Он не видел взгляда Ани, но был уверен: она просила рискнуть и хотя бы попытаться повторить успех командника, и отказывать ей было бы нерезонно: и сам спортсмен, и тренеры знали, что Преображенская приземлит тройной выброс без проблем.    Так и случилось: послушав партнершу, Костя приложил больше усилий, чем обычно, что было максимально возможным для тройного выброса-лутца, а потому элемент получился пролетным и высоким – казалось, Аня оказалась где-то на другой стороне площадки. Воронцов осознал, что совершенно не дышал, только в тот момент, когда фигуристка, раскрыв группировку на выезде, встревоженно взглянула на него – а затем быстро подъехал.    О, моя юная любовь, моя дорогая,  Почему ты утянула меня с собой в эту бездну?   И Костя очень бы хотел, чтобы у них было хотя бы короткое мгновенье, чтобы выдохнуть, молчаливо кивнув друг другу в знак того, что оба готовы были продолжать, что никаких травм и повреждений не было, однако такой возможности программа им не оставляла – если они заявляли себя как лучших в сезоне, если хотели выигрывать и быть первыми, то должны были совершать что-то, что все еще было не под силу другим. И, жертвуя собой и своими чувствами, партнеры катали этот кусочек произвольной так надрывно и трепетно, что ни один зритель не мог остаться равнодушным.    Задумавшись, Воронцов не заметил, как Аня вновь оказалась в позиции поддержки – второй по счету, но не по сложности. Это было наиболее зрелищное, по мнению самого спортсмена, лассо, вариацию которого придумала Виктория Андреевна на одной из первых тренировок по постановке программ, и которое давалось Ане сложнее всего в самом начале их пути. Выгнув спину, фигуристка обхватила лезвие конька, будто в бильмане, а свободную ногу согнула в колене – в который раз она держалась за счет удивительного баланса.    Костя отвел руку в сторону и совершил несколько оборотов, совершенно не обращая внимание на небольшой дискомфорт, что начал появляться при выполнении элемента – он знал, что такое могло случиться из-за корсета, потому как тот не подразумевал столь длительное нахождение в подобном положении. Спортсмен был уверен: Аня в безопасности, а значит, повод для волнения отсутствовал. После проката всегда можно попросить Максима поставить еще один укол – даже если тот будет спорить и читать лекции, все равно не откажет.    Вся моя любовь, вся моя жизнь –  Отдана тебе, принесена в жертву…   И пока Воронцов старался не думать о легкой боли в пояснице, в памяти Ани вдруг всплыли картины их первого этапа российского Гран-при: того самого неудачного падения, сорванной поддержки, неудавшегося после прыжка и небольшой травмы, полученной во время проката. Однако не страх завладел фигуристкой от таких мыслей – наоборот, она будто стала еще увереннее, несмотря на то, что сознание подкидывало страшные воспоминания не самого удачного опыта.    С того времени изменилось так много: и в их катании, и в наборе элементов, и в отношениях – на льду и вне его. И как бы страшно не было теперь, они оба должны были продолжать двигаться дальше, не подавая вида, что произошло что-то, что сломало внутри спортсменов, заставив страдать, привело к травмам и душевным переживаниям, спастись, сбежать и скрыться от которых даже на мгновенье, казалось, было невозможно.    Аня будто потерялась где-то в мыслях, очнувшись от какой-то странной пелены только в момент, когда Костя начал заходить на тодес: она вытянулась всем телом, скрестив ноги, изящно и трагично изогнув свободную руку у лица и внимательно глядя на кончики своих пальцев. Этот элемент нравился Преображенской меньше всего, однако должен был быть выполнен на безусловный четвертый уровень, а потому фигуристка еще несколько месяцев нашла для себя способ и просто медленно отсчитывала обороты, сосредоточившись на одной точке.     Держись подальше от обломков,  Ведь она идет ко дну – вниз, вниз, вниз…   Когда необходимые пять оборотов были выполнены, Воронцов, доделав еще один, на уровень, подхватил партнершу на руки, прижав ее к себе. Аня схватилась руками за его шею и уткнулась лицом в ключицу спортсмена. В одном лишь мимолетном взгляде Воронцова читалось неподдельное беспокойство, а в глазах только для нее мелькнул беззвучный вопрос, такой простой, но очень важный: «Ты в порядке?». Аня чуть приподняла подбородок – так, чтобы почти касаться губами лица партнера, и заглянула в его глаза, отвечая тем же.    Костя коротко кивнул в момент, когда отпускал руки, позволяя фигуристке вновь оказаться на льду, и Аня облегченно вздохнула: ей было как никогда важно знать, что Воронцов в порядке и его здоровью ничего не угрожало – по крайней мере, не сейчас.    И она сгорает, как солнце,  И все это исчезает…  Но не торопись, я возьму свое сегодня…   И все же Преображенская не знала, что партнер был не до конца честен, потому как прямо во время того, как он вновь поднимал Аню в высокую поддержку, пока та с изящностью и грацией оглядывала многотысячную публику, поясницу поразил болезненный прострел. Единственным, что позволило Косте устоять ровно, почти не шелохнувшись, не дав Ане даже догадаться о том, что что-то произошло, был корсет, туго затянутый на спине.    Сильнее сжав зубы и ладонь на талии партнерши, Воронцов продолжал поворачиваться. Он уже почти не слышал музыки, не видел мелькавших изредка лиц тренеров за бортом, потерял из виду судейскую бригаду, о которой они, как спортсмены, должны были всегда помнить – все внимание Кости было направлено лишь на то, чтобы докатать эту программу и не совершить ошибки, которая могла стоить им золота.     Но страх режет, как нож,  И мы связаны здесь,    Теперь время слилось для Воронцова, совершенно потерявшегося в чувстве предельной боли, контролировать которую становилось невозможно. Продолжая сохранять эмоции, диктуемые программой и хореографией, спортсмен иронично подумал о том, что он безмерно благодарен Ане за то, что той так нравилась трагичная и тяжелая музыка, ведь, катай они короткую программу, он ни за что не смог бы выдавить и подобия улыбки и сделать вид, что с ним все было в порядке.    И стоило Преображенской обернуться на партнера перед каскадом, она вдруг с ужасом заметила, как сильнее сомкнулась челюсть спортсмена, как на висках проступили совсем маленькие венки и с какой резкостью он оттолкнулся ото льда на лутце – так, как не делал никогда до этого. И самым страшным было то, что сразу после первого прыжка шел второй – риттбергер, передышки перед которым не стояло из-за особенности элемента, и Аня с огромным грузом на сердце старалась хотя бы мимолетом взглянуть на партнера. Но Костя продолжал катать так, словно это не его тело готово было вот-вот рассыпаться на части, удерживаемое лишь силой мышечного корсета и тонкой полоской ткани.    И как только наступает ночь,  Оно разбивается…   Не дав Ане проронить ни слова, Воронцов, неистово круживший вокруг после каскада, подхватил ее одной только рукой и, расставив ноги в кораблике, поднял партнершу в небольшую танцорскую поддержку – только вот теперь фигуристка была до жути напугана. Но не элементом, а тем, что во время его исполнения вся нагрузка вновь придется на спину спортсмена, вынужденного удерживать и ее вес, кроме своего собственного.    Обреченно прогнув спину, Преображенская вскинула руки, будто обращаясь к небу с безнадежной просьбой, которая вновь осталась без ответа. Тогда она, прикрыв глаза, откинулась назад, подхваченная ловкими и надежными руками, – Аня буквально считала секунды, пристальнее вслушиваясь в музыку, отчаянно надеясь, что во время вращения Костя сумеет немного передохнуть. Ей оставалось лишь тихо молить о том, чтобы с партнером не случилось чего-то серьезного – остальное уже едва ли беспокоило спортсменку.    О, солнце! О, моя юная любовь, моя дорогая,  Почему ты утянула меня с собой в эту бездну?   Пытаясь дышать ровно и размеренно, чтобы окончательно не сбить и без того рваное дыхание и слишком быстрый пульс, Воронцов чуть не пропустил нужный момент для заезда во вращение – они не могли позволить себе опаздывать с выполнением элементов, потому что каждая секунда музыки была четко расписана и высчитана, а значит, пришлось бы либо жертвовать уровнем, либо получать дедакшн за опоздание в финальной позиции. Ни того, ни другого они бы себе не простили, потому Аня сильнее дернула Костю за рукав рубашки и с максимально возможной амплитудой развернула корпус – пусть дуга заезда не была идеальной, они сумели сохранить скорость.    Всю мою жизнь, все мои дни,  Отданные тебе, отбрось!   Костя на мгновенье сощурил глаза, крепко сжав их до ярких вспышек, до легкой тошноты, а затем заметил, с каким уже нескрываемым волнением и тревогой смотрела на него Аня. Он выпрямился, выходя из положения либелы, обхватил ее талию и, вытянув одну ногу вперед, присел, в то время как фигуристка приняла положение заклона.    Теперь она не могла видеть его лица, однако была уверена – такая позиция во вращении с переносом веса на ноги приносила Косте намного меньше боли, чем либела. Внутри все сжималось от переизбытка чувств и усталости, однако чувство облегчения холодной волной прошлось по телу от осознания, что большую часть оборотов они должны были выполнить именно во втором положении.    Когда слова стихли и начался проигрыш, Аня вдруг выскользнула из рук партнера – ее героиня больше не могла мучить возлюбленного, потому как понимала: это она причиняет ему боль, она каждый раз становится причиной его страданий и разочарования. Однако уехать далеко она не успела – сильные ладони вновь сжались на ее пояснице, и Костя, подняв почти безвольное, безжизненное тело закружил партнершу.    За войну, За ночь,    Не сопротивляясь, Преображенская откинула голову назад, однако встретила сопротивление со стороны спортсмена: тот, не желая сдаваться, продолжая эту бессмысленную, но упрямую борьбу за нее, за них, попытался поставить ее, однако ноги совершенно не держали, и Аня вновь упала. На ее лице отражалось огромная, несоизмеримая тоска, боль необратимой утраты, безвозвратно потерянное счастье, и сердце спортсменки сжалось от осознания, что рассказываемая ими история была чудовищно похожа на их собственную.    Моя любовь принесена в жертву!..   Костя поднял фигуристку чуть выше, уткнувшись губами куда-то между ее лопаток – он не делал этого никогда прежде, и холодная дрожь тут же пробежала по обнаженной коже спортсменки. Она испуганно вцепилась в запястья Кости, однако тот уже заходил на следующий элемент.    Воронцов, позволив Ане самой контролировать силу толчка, подбросил ее вверх. Шпагат, группировка, три быстрых оборота, выезд – все это занимало считанные секунды, однако для спортсменов было не менее волнительно, чем дорожка или любой другой элемент. Когда ладони ловко сомкнулись на талии спортсменки, она вновь безвольно упала, словно окончательно потеряв сознание и растеряв остатки жизненных сил – слабая и побледневшая, она казалась по-настоящему истощенной.     Костя замедлил ход, сжав почти бездыханное тело и наклонившись к груди Ани – он подложил одну руку под ее шею, а второй все еще сжимал спину, и обеспокоенно всмотрелся в бледное лицо. Казалось, у фигуристки действительно совершенно не осталось сил, а потому ее спокойное, но до того болезненное выражение лица выглядело до скрипа в сердце настоящим. Воронцов закружился в отчаянной попытке оживить возлюбленную, но так и не сумел этого сделать.    Холодная, как лед,  Ты спишь под землей,  Ровной, как гладь воды,  Черной, как ночь…   Он обреченно упал на колени, с неподдельным, будто настоящим ужасом глядя в совсем уже застывшее лицо: дрожавшей ладонью Костя провел по впалой щеке – так нежно и с бесконечной мольбой, однако Аня так и не отозвалась, а затем мучительно неестественно согнулся – поясницу вновь пронзило будто током, отчего тело спортсмена, пребывавшее в шоковом состоянии уже какое-то время, передернуло. Он уткнулся в грудь партнерши и замер, застыв вместе с ней и на мгновенье перестав дышать. По щеке Ани прокатилась одинокая слеза: фигуристка физически чувствовала, какую боль испытывал Воронцов, как дрожали его руки и тело, как тяжело вздымалась широкая грудь и как он силился подавить рвавшиеся наружу стоны, потому как терпеть дальше становилось все более невыносимым – каждая секунда приносила новые страдания.    Музыка, и без того едва слышная, наконец совсем утихла – произвольная программа спортсменов была официально окончена, как и прокаты спортивных пар, которым теперь предстояло узнать оценки Ани и Кости, хотя все и без того понимали, каким будет количество баллов после подобного выступления – онлайн-табло с оценками уже показывало запредельные баллы за технику. Трибуны иступлено замерли в ожидании: зрители были до глубины души поражены увиденным, не в силах остаться равнодушными к искренним и сильным эмоциям спортсменов, созданной ими атмосферы и посыла программы. Все застыли, весь мир словно остановился, предвкушая, что теперь будут делать партнеры – все ждали их реакции и пристально вглядывались в лица фигуристов.    – Костя, – прошептала Аня в попытке усмирить слезы и унять дрожь в голосе.    Она сжала губы и, тяжело и рвано глотая ледяной воздух арены, обхватила руками голову партнера. Тот все еще сидел, мучительно прижавшись к ее телу – будто только оно могло спасти Воронцова от той боли, что теперь не переставая пронзала каждую клеточку и мышцу, било по самым слабым местам, и никакой корсет уже не помогал справиться с этими ощущениями, только мешая дышать и впиваясь в ребра стальным кольцом.    – Я… – попытался ответить спортсмен, однако был прерван страшным кашлем, вырвавшемся наружу, а затем, отдышавшись, все же прохрипел в ответ: – Все нормально.    Преображенская, напуганная, с какой-то странной, неприсущей ей оторопью быстро встала, порываясь утянуть за собой и партнера, но тот продолжал обессиленно стоять на коленях. Вдруг Костя поднял зеленые глаза, с мольбой просившие, почти кричавшие о том, чтобы фигуристка дала ему немного времени, чтобы просто позволила собраться с духом и стала его опорой, молчаливой поддержкой, и тогда Аня сдалась. Она быстро кивнула, а затем вновь обвила шею партнера. Воронцов все еще стоял на коленях, теперь бессильно уткнувшись в живот спортсменки, скрестив руки у нее за спиной и задевая обнаженную кожу спины, что тут же покрылась мурашками от таких горячих прикосновений, и пытался усмирить безумно бившееся сердце.   Павел Александрович, все это время с каким-то неприсущим ему испугом наблюдавший за учениками из-за борта, что-то шепнул Виктории Андреевне, и та немедленно поспешила в сторону подтрибунного помещения. Загорский же остался стоять рядом с площадкой в ожидании спортсменов: еще во время вращения он заметил, как содрогнулось тело Кости – так неестественно, будто его пронзили тысячи игл, болезненно впившиеся в мышцы и нервные окончания. И весь оставшийся прокат тренер не мог унять беспокойства за здоровье спортсмена, который, несмотря на страдания, в конце действительно ставшие невыносимыми, продолжал программу и не допустил ни одной помарки, эмоционально выкатав даже дорожку, которая всегда давалась Косте сложнее остального из-за необходимости показывать чувства и вживаться в образ. Однако после случившегося накануне фигуристам даже не пришлось играть – все эмоции были настоящими, Павел Александрович знал, а потому выступление по истине не оставило равнодушным никого в зале.    – Скажи мне, – прошептала Аня, с нескрываемой нежностью дотронувшись до щеки спортсмена и заглянув в чуть помутневшие глаза. – Скажи, что сделать… как помочь тебе, Костя?    В ее голосе перемешалась тысяча чувств – от страха за состояние партнера, который уже несколько минут под не стихавшие аплодисменты зала обездвижено стоял рядом, до адреналина, что ударил в голову почти сразу после начала программы, стоило им приземлить аксель. Внутри все больше разрасталась пустота, а усталость разливалась по телу, проникая в каждую клетку, однако позволить себе показать это Аня не могла – она должна была держаться ради Кости.    Воронцов, поджав губы, поднялся на одно колено, а затем – не без усилия встал полностью. Брови его были нахмурены, а скулы – сжаты. Смуглая кожа совсем побледнела от испытываемой пронзительной боли, однако он все еще удивительно стойко находил в себе силы, потому как понимал: зрители ждали их поклона, надеялись увидеть улыбки на лицах спортсменов, стать свидетелями их радости и разделить мгновения счастья. Хотя от последнего едва ли вообще могло остаться хоть что-то.    – Помнишь, тогда в Питере ты попросил: всего один поклон, ради тебя, – Костя усмехнулся, услышав подобное и вспомнив тот прокат, во время которого Аня получила пусть и несерьезную, но довольно болезненную травму.    Спортсмен отвел взгляд от обеспокоенного лица партнерши и впервые за то время, что они находились на площадке с самого начала разминки, посмотрел на трибуны. Тысячи глаз было приковано к ним с Аней: люди разных возрастов стоя аплодировали спортсменам, дети что-то радостно кричали, кто-то махал флагом, а другие – высоко держали плакаты с фотографиями фигуристов с прошлых стартов, на которых были написаны слова поддержки и добрые пожелания. Где-то совсем близко к арене среди болельщиков сидели и коллеги по сборной, и Костя даже успел наткнуться на взгляд Алисы, однако что-то в нем изменилось – теперь не было ни привычного вызова, ни шутливого укора. Только искренние переживания за подругу и самого Воронцова.    Наконец Костя кивнул, сжав ладонь партнерши, а затем гордо вскинул подбородок. Он приподнял руку, представляя публике спортсменку и привычно обращая все внимание на нее, а затем коротко поклонился сам, чуть придерживаясь за поясницу. Боль не отступила, но все же немного притупилась, когда тело пришло в себя после проката, а потому Воронцов безмолвно надеялся в глубине души, что ничего серьезного произойти не успело и травма не усугубилась. Он видел краем глаза, что рядом с Павлом Александровичем и взволнованной Викторией Андреевной уже стоял Максим, готовый немедленно оказать необходимую помощь, а потому был спокоен – ничего больше не угрожало его здоровью, а самое сложное осталось позади.    Когда Аня вернулась к спортсмену, сердечно поблагодарив зрителей за такую чувственную поддержку, Костя с долей грусти улыбнулся одним только уголком губ: они оба представляли это мгновение совершенно иначе, однако ничего уже было не изменить. Оставалось либо принять случившееся и двигаться дальше, либо жить прошлым и теряться в догадках о том, что все могло закончиться для них по-другому. В мечтах они были так счастливы и вдохновлены, бесконечно влюблены друг в друга и фигурное катание, однако все фантазии и надежды спортсменов разбились о суровую правду иронии судьбы.    – Выходит, я тоже имею право на просьбу, – поклонившись партнерше в знак уважения и благодарности за прокат, все так же тихо произнес спортсмен.    Аня удивленно вскинула брови, однако кивнула, а затем подъехала совсем близко – так, чтобы иметь возможность в любой момент почувствовать тепло его тела.    – Пообещай, что не станешь убегать.    В голосе Кости слышалась отчетливая уверенность, настойчивость – это была не просто просьба, это был последний шанс для них, который подтверждал, что не все еще было потеряно, несмотря на то, что сердца обоих разбились прошлой ночью, стоило двери номера Загорского закрыться с громким хлопком, в котором слышался звон разлетевшихся на части надежд. Оставить все вот так спортсмен просто не мог, но знал: Аня никогда не станет навязываться, не будет просить поговорить, если не будет уверена в том, что все еще что-то значит для него. А отступать так просто и отказываться от близких Воронцов не привык – однажды он уже отпустил ту, кого по-настоящему любил, а потому больше не позволит себе допустить ту же ошибку. И пусть ничего может не получиться в силу обид и разногласий, который, он был уверен, обязательно обнаружатся, Костя должен был попытаться.    – Обещаю, – глаза Преображенской вновь заблестели, и спортсмен, отчего-то облегченно вздохнув, быстро притянул партнершу к себе.    У них еще был шанс все исправить. Теперь они оба это чувствовали.  

***

На этот раз Аня не позволила Косте привычно подхватить ее на руки, прервав его попытку строгим взглядом, отчего тот только коротко рассмеялся, вскинув ладони, но настаивать не стал – оба понимали, что важнее было не сделать хуже, а на руках Воронцов и без того носил фигуристку каждый день и собирался делать это и дальше.    Стоило им подъехать к борту, Виктория Андреевна тут же принялась эмоционально обнимать спортсменов, рассказывая им что-то о том, как замечательно они справились с прокатом, несмотря на обстоятельства и травмы – хореограф не была до конца в курсе случившегося, однако Загорский коротко рассказал ей о том, что мать Ани в больнице, и упомянул о том, что застарелая боль в пояснице вновь беспокоила Костю из-за полученной накануне травмы и перенесенного стресса. Сам же Павел Александрович, протянув Воронцову его кофту, порывисто и неожиданно крепко обнял спортсмена, отчего тот сначала удивленно вскинул брови, но затем все же ответил тренеру тем же.    – Ты напугал нас всех, Константин, – все тем же ровным голосом произнес мужчина, пока в глазах его плескалось беспокойство, а лоб все еще был нахмурен.   – Я буду в порядке, обещаю, – кивнул спортсмен, а затем перевел взгляд на Максима, стоявшего позади и не желавшего прерывать важный для тренеров и фигуристов момент, который всегда был необходим после проката, неважно – самого неудачного или лучшего в карьере.   Преображенская встрепенулась, обеспокоенно подняв глаза, когда Костя всего на миг дотронулся до ее ладони и прошептал «Я на минуту», готовая сорваться с места и догнать партнера, что направился в сторону Максима, но тут же почувствовала, как плеча уверенно коснулась большая ладонь в успокаивающем отцовском жесте. Павел Александрович незаметно и тихо оказался рядом и теперь стоял чуть позади, удерживая ученицу от очередной глупости, которая наверняка пошатнет и без того изнеможденную психику и ухудшит эмоциональное состояние спортсменки, добавив ненужных переживаний им всем.    – Все будет хорошо, Анечка, – добродушно улыбнулся тренер, когда фигуристка отвернулась, не в силах смотреть, как Мечников крепко придерживал за плечо спортсмена, уводя его подальше от ненужного внимания журналистов и пристальных глаз публики и судей. – Поверь, Константин выбирался и не из таких передряг.    Аня печально ухмыльнулась, однако ничего не ответила. Все и так было понятно, хотя в глубине души спортсменка чувствовала, что решение не пускать ее к Косте сейчас, пока Максим разбирался с его травмой и не успокаивавшейся болью, было правильным – заставлять Воронцова переживать еще и о ней было ни к чему.    Костя вернулся меньше, чем через десять минут. За это время Иван Анатольевич, сохранявший удивительное спокойствие и хладнокровие, продиктованное необходимостью решения всех проблем спортсменов и высокой ответственной должностью, попросил арбитров дождаться возвращения Воронцова. Потому Ане вместе с тренерами решили остаться возле площадки, чтобы прийти в зону «Kiss & Cry» уже вчетвером. Все это недолгое время фигуристка едва могла найти себе место: она ломала руки, перебирая совсем замерзшие без привычного тепла больших ладоней пальцы, кусала губы и отчаянно вглядывалась в темноту коридора, откуда должен был появиться Воронцов.    – Боже, Костя… – прошептала она, стоило наконец темной макушке показаться за темно-синими шторами.    Арена вновь зашумела, послышали выкрики и аплодисменты – все были рады скорому возвращению спортсмена, означавшему, что ничего страшного со здоровьем фигуриста не было. Аня оглянулась на тренера, будто спрашивая его одобрения, а затем, когда тот развел руками и кивнул, бросилась навстречу партнеру.    – Эй, эй, – рассмеялся он, шутливо вскинув руки, и Преображенская заметила, что лицо Кости вновь приобрело здоровый оттенок, а мышцы, до этого забитые и напряженные до предела, отпустило. – Во мне убийственная доза обезболивающего, но я все еще едва стою на ногах.    Фигуристка улыбнулась в ответ, покачав головой, но все же, не в силах справиться с необходимостью почувствовать тепло родного тела и до конца убедиться, что партнер в порядке, подошла еще ближе и прильнула к его груди – дыхание Кости выровнялось, хотя корсет все еще чувствовался даже сквозь плотную ткань теплой флисовой кофты. Воронцов облегченно выдохнул – очередной груз будто упал с плеч, а по телу разлилось долгожданное тепло и спокойствие: Аня была рядом, здесь, с ним, а значит, ничего более не могло волновать его по-настоящему сильно. Спортсмен прижался губами к виску партнерши, заправив короткую прядь у лица за ухо, а затем прошептал:   – Спасибо, что ты рядом.    Преображенская подняла взгляд, не разрывая объятий, а затем, чуть поджав губы в нерешительности, прежде ей совсем не свойственной, привстала на зубцы коньков, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза Косте. Он мягко улыбнулся, прекрасно осознавая, о чем она думала, однако торопиться не стал – ровно как и перенимать инициативу. Ему было любопытно посмотреть, решиться ли Аня, но долго ждать не пришлось: покачав головой и подумав о том, что она совершала ужасную глупость, ведь они еще даже не обсудили произошедшее, не сумели нормально поговорить и обдумать все, а еще час назад Костя едва мог смотреть на фигуристку, Преображенская прижалась к его губам.    И в тот момент, когда сильная рука притянула ее ближе, ловко приподняв и поставив на носок ботинок, сердце Ани остановилось – а затем забилось вновь.    Это был невинный, мягкий и полный настоящей любви и искренней надежды поцелуй, однако судьи и без того долго ждали, а соперники наверняка тихо злились внутри себя, вынужденные проводить бесконечные минуты в неведении относительно оценок фигуристов и распределения мест. Потому, когда за спиной послышался довольно красноречивый кашель, Аня широко раскрыла глаза, боясь повернуться и наткнуться на осуждающий взгляд, а Воронцов только довольно ухмыльнулся – это было вполне в духе Кости.    – Думаю, вам все же стоит вернуться к тренерам, – ровно, но достаточно строго попросил Иван Анатольевич, хотя спортсмен видел, что в глазах дяди было такое же облегчение, что и у Ани, вызванное улучшением в состоянии спортсмена, а потому не сомневался: Антонов безусловно понимал фигуристов и не хотел мешать им, однако вынужден был соблюдать правила МОК и тайминг, который и без того был сильно нарушен в связи с необходимостью предоставить неотложную медицинскую помощь.    Костя утвердительно кивнул, а затем перевел взгляд на Аню, молчаливо спрашивая, готова ли она, ведь в суете переживаний за здоровье партнера, сама фигуристка наверняка совершенно забыла об оценках, которые с таким нетерпением ждали абсолютно все находившиеся на арене. И когда Преображенская с едва читавшимся в глазах страхом оглянулась на зону оглашения оценок, где их уже ждали тренеры, спортсмен крепче сжал ее ладонь, а затем размеренно произнес тихое: «Идем».    Казалось, все вокруг было словно в тумане: пелена усталости и слишком ярких, сильных эмоций затуманивала не только разум, но и взгляд, а потому Ане пришлось несколько раз зажмурить глаза, чтобы наконец суметь рассмотреть быстро сменявшиеся картинки повтора их программы на небольшом экране. Справа от нее привычно расположился Павел Александрович, на лице которого все еще можно было заметить долю обеспокоенности и встревоженности после проката: тренер определенно нервничал за эти пару дней больше обычного, потому как чувствовал ответственность и на себе – за состояние спортсменов, за их форму, за заявленный контент и наиболее сложный набор элементов из всех, что показали на Играх, и даже винил себя за бессилие в отношении личных отношений Ани и Кости. И, ощущая эту тревогу, фигуристка опустила голову на плечо Загорского, чтобы немного отвлечь его от тяжелый размышлений в ожидании оценок – Павел Александрович только удивленно вскинул темную бровь, а затем усмехнулся по-доброму и коротко покачал головой. Только Аня могла позволить себе подобное, и только от нее Загорский не стал бы ограждаться стеной холодного равнодушия и тренерской дистанции.    Score, please.    Стоило громкому, но приятному и уже отчасти привычному голосу разнестись по арене, как плечи Павла Александровича напряглись с новой силой. Аня тут же поднялась и выпрямила спину. Внутри бешено билось сердце, сжавшееся и едва успевавшее делать передышку, загнанное во время программы и теперь, руки вновь начала бить мелкая дрожь, и, заметив это, Костя, на чьем лице виднелась предельная сосредоточенность, в который раз прошептал:   – Все будет в порядке, – он спешно поцеловал Аню в макушку, а затем поднял глаза на экран.    Anna Preobrazhenskaya and Konstantin Vorontsov have earned 170,03 points for the free program.    Ане показалось, что она ослышалась. А затем, когда зал залился громкими аплодисментами, фигуристка едва не задохнулась от нехватки воздуха – сердце продолжало безостановочно стучать, однако едва успевало получать необходимый кислород. Загорский прикрыл глаза, пытаясь осознать оценку, полученную за произвольную программу, пока Виктория Андреевна восторженно прикрыла лицо тонкой ладонью в попытке скрыть слезы от сотен объективов, направленных на спортсменов и их тренеров.    Костя все еще неподвижно сидел, и ничто не могло нарушить его концентрацию – ему необходимо было услышать сумму баллов, нужно было убедиться, что он ничего не испортил, что смог выиграть в этой схватке с болью и страшным отчаянием, которое охватило его разбитое сердце и ослабшее тело.    The total score is 255,16. And they`re currently in the…    Фигуристка рвано схватила воздух – сумма баллов была невообразимая, и она едва могла точно сказать, не подвело ли ее знание английского или слух. Легкие жгло, а мышцы пронзало тысячей мелких иголок. Тонкие коленки были крепко сжаты. Ладони всех четверых переплелись, и даже Павел Александрович прикрыл глаза в молчаливой молитве и попытке ускорить время, тянувшееся, казалось, целую вечность.    …first place!   Зал рукоплескал, а громкие аплодисменты и радостные крики перебивали музыку и звучный голос диктора, объявившего о победе спортсменов. Тысячи щелчков фотокамер доносились отовсюду, снимая эмоции и фигуристов, и их тренеров, и сборной команды России, члены которой победно обнимались и смеялись, атлетов, что ждали объявления результатов и надеялись услышать собственные фамилии в числе призеров Олимпиады. Однако ни Аня, ни Костя совершенно не слышали ничего из этого – все, что теперь существовало для них, это осознание, что они сумели, что преодолели все преграды и добились того, о чем мечтали с самого детства, много лет беря пример с чемпионов на больших постерах стен ледовых арен и кумиров, чьи автографы бережно хранились в специальных альбомах. А теперь они сами стали теми, о ком когда-то грезили.    Первые.    Костя не сразу смог понять, что это значило. Мысли ощущались какими-то притупленными, немного размытыми из-за действия сильных препаратов, что вколол ему Максим, а потому только спустя пару мгновений обернулся в сторону Ани, которая сидела так же неподвижно, как и партнер. На лице ее застыл шок, легкое неверие, непонимание и растерянность, и Воронцов отчего-то так искренне и громко рассмеялся. Фигуристка вскинула ярко-синие глаза в попытке найти ответы на все вопросы во взгляде напротив, но наткнулась только на широкую улыбку.    – Боже мой… – прошептала она, чуть сдвинув брови.    Костя поднялся с места, победно вскинув кулак, а затем подхватил на руки партнершу. И до Ани наконец дошел истинный смысл происходящего – они выиграли! Только оказавшись в объятиях Воронцова, фигуристка смогла забыть и о травмах, и о проблемах со здоровьем матери, и о необходимости как можно скорее вылетать в Москву и просто дала волю чувствам: она улыбнулась – так открыто и нежно, что Косте показалось, что блеск глаз Ани и ее радость осветила всю арену, наполнив ее любовью и теплом, искренней добротой и детским восторгом, присущими спортсменке. Она обхватила партнера за плечи и прижалась сильнее, пока он продолжал радостно смеяться под аплодисменты Павла Александровича и тихие всхлипы счастья Виктории Андреевны.    – Костя… – все еще изумленная, прошептала фигуристка, чуть повернув голову и уткнувшись носом прямо в скулу партнера.    И тот с таким же удивительно открытым взглядом смотрел на нее, любуясь и стараясь запомнить каждую эмоцию на светлом красивом лице, а затем порывисто поцеловал. Воронцову было все равно, что их снимали сотни камер, что свидетелями такого порыва стали тысячи людей, что их недавняя ссора все еще могла послужить тем, что навсегда помешает их отношениям – все это было неважно, только не теперь. И Аня с таким же самозабвением ответила на поцелуй, будто неосознанно чувствуя необходимость в этом маленьком, но очень важном жесте, а затем вновь уткнулась в плечо Кости.    – Я люблю тебя, – с замираньем сердца прошептал Воронцов, и в выражении его лица отчетливо прослеживалось понимание, кристальное осознание смысла этой фразы.    Аня застыла, сосредоточенно всматриваясь прямо в зеленые глаза напротив, а затем улыбнулась – теперь намного спокойнее, по-взрослому вдумчиво и с пониманием и принятием. А затем одними только губами ответила: «И я тебя».    Они выиграли главную награду всей жизни, став двухкратными олимпийскими чемпионами.    Однако теперь им необходимо было принять другое решение, касавшееся будущего обоих и ощущавшееся невыносимым грузом на плечах и тоской на сердце.