Лед внутри тебя

Казалось, пресс-конференция, в которой они должны были участвовать после короткой программы, выигранной с отрывом от главных соперников почти в пять баллов, длилась целую вечность. Аня кое-как успела отправить матери короткое сообщение с обещанием обязательно позвонить через пару часов, как только они вернутся в отель, а затем на ходу натянула кофту в цвета сборной, по привычке – принадлежавшую Косте. Журналисты уже почти час пытали спортсменов, задавая все больше и больше вопросов относительно предстоящего выступления и не только, что, конечно, было приятно, однако довольно утомительно.    – Ваш показательный номер поставлен под музыку последней произвольной программы Аны в одиночном катании, – Преображенская кивнула, чуть улыбаясь, в ответ на вопрос журналистки. Конечно, она предполагала, что подобный вопрос обязательно зададут, и у нее был на него ответ. – Чья это была идея, и как она родилась?   – Не буду раскрывать всех карт, – начала Аня, заметив, как довольно ухмыльнулся партнер, сверкнув зелеными глазами, – но Косте очень нравится эта программа: он считает ее одной из наиболее удачных и техничных в моей теперь уже далекой карьере одиночницы.    Фигуристка легко рассмеялась, когда Воронцов, услышавший последние слова, таинственно улыбнулся и сложил руки на груди, чуть откинувшись на спинку кресла – на нем, в отличие от Ани, не было ничего, кроме легкой спортивной футболки. В памяти тут же всплыл тот вечер, когда перед вылетом на олимпийские сборы в Куршевель Костя пришел к ней с видео с того Чемпионата мира – восхищенный и по-детски естественно радующийся. Тогда спортсменка выиграла соревнования с мировым рекордом по результатам произвольной программы, в которой исполнила два тройных акселя и два четверных прыжка, что казалось невозможным для женского одиночного катания.    – Поэтому в какой-то момент я подумала: а почему нет? – пожала плечами Аня, продолжив рассказ. – Мы немного переработали музыку: за основу взяли ту же композицию, сохранив «Танго», но добавили немного классики, чтобы смотрелось гармонично, изменили часть хореографии, прыжковый набор, но в целом все осталось так, как было в той программе.    – Вы сказали, что прыжковый набор был изменен, – журналистка с интересом взглянула на спортсменку, подводя к нужному вопросу.    – Да, конечно, мы убрали четверные прыжки, – сдержанно кивнула Аня, прекрасно поняв, к чему все шло.    – За этим вам стоит обратиться к другим нашим коллегам, – по-доброму рассмеялся Костя, до этого молчавший и не вмешивавшийся в разговор, чтобы не перетягивать внимание на себя.    По залу прокатился негромкий смех и короткие перешептывания, а Аня лишь шутливо тыкнула партнера в плечо, на что тот театрально вскинул брови.    – Планируете ли вы добавить вместо них четверную подкрутку? – хитро уточнила девушка, едва заметно кивнув одному из операторов, чтобы тот крупным планом снимал эмоции, сменявшиеся на лице Преображенской.  Аня же только хмыкнула: безусловно, было бы здорово добавить столь сложный элемент и в показательный номер – особенно, на место четверных прыжков, которые она когда-то с легкостью исполняла. Однако риск был слишком высок, а потому исполнять подкрут они точно не хотели, думая, стоило ли оставлять даже тройной аксель, ведь прыжок также требовал огромной концентрации и серьезной подготовки, которой не подразумевал Гала-вечер.    – Думаю, набор элементов показательного номера достаточно сложен, а уровень нашего мастерства вы увидите еще раз завтра во время исполнения произвольной программы.    – Безусловно! И мы очень ждем, когда сможем еще раз насладиться этим прекрасным, лиричным номером, – кивнула журналистка, что-то отметив в планшете, который она держала в руках. – Расскажите немного про задумку: вы ведь начинаете показательный с финальной позиции Чемпионата мира.    Фигуристка ненадолго задумалась, а затем, взглянув на партнера и получив в ответ одобрительную улыбку, кивнула, готовая поделиться кое-какой информацией относительно показательного выступления, которое они еще не катали на олимпийском льду, потому как это предполагалось лишь по окончании всех соревнований, включая и личный зачет. На чемпионате Европы они выступали с другим номером, подготовленным буквально за неделю, потому как времени на детальную постановку совершенно не было, однако к Олимпиаде Павел Александрович разрешил ученикам самим заняться хореографией и доверил им идею и пошив костюмов, и тогда Аня взяла все в свои руки. А Костя просто не сопротивлялся, поддавшись творческому порыву партнерши – он никогда не был особенно силен в творческой работе, ведь спортсмену по душе была именно техническая составляющая проката.    – Да, – улыбнулась Аня, подтвердив слова журналистки, а затем пояснила: – Это, как мы называем ее, «программа наоборот». Наша с Костей начальная позиция – это финальная поза моей произвольной программы. Вы знаете, я вообще не люблю катать «пустые», безыдейные номера, и не важно, что это – соревнования, шоу или единичная съемка. Я считаю, что всегда должен быть какой-то смысл, какое-то важное послание для зрителей.    И это действительно было правдой: в обеих программах этого сезона был заложен глубокий смысл. Короткая отражала сложное начало в отношениях партнеров, которые изначально строились исключительно на чувстве соперничества и конкуренции, на желании доказать друг другу и всему миру, что они – все еще лучшие, что заслужили право бороться за золото Олимпиады и воплотить мечту в жизнь. И вместе с тем – на безумной, всеохватывающей страсти и химии, которая изначально чувствовалась между фигуристами и которую невозможно было не заметить теперь. Произвольная же программа получилась совершенно иной: чувственная, надрывная, трагическая – она завораживала, заставляла сердце биться быстрее, побуждала задуматься о многом. Эта история, которая неизменно заканчивалась печально, как бы сильно оба не хотели счастья для своих героев, рассказывала о цене мечты, что навсегда осталась недостижимой для двух душ, павших ее жертвой.    – И наше «Либертанго» – еще одна попытка показать многогранность и сложность любви, – закончила Аня, мыслями вернувшись в реальность. – Неизбежную борьбу, силу, противоречия двух возлюбленных, которые в итоге должны либо найти компромисс, либо потерпеть поражение в этой схватке.    Костя продолжал коротко улыбаться, задумчиво глядя на партнершу, пока та отвечала журналистам. Конечно, все, что сказала Аня, было правдой, однако оставалась еще одна очень важная деталь, которую спортсменка предпочла опустить – эта программа была особенно значима для Преображенской в контексте Олимпийских игр, ведь именно об этом мечтала фигуристка с самого детства, и эту мечту она едва не потеряла во второй раз. Оказаться на льду Турина ей помог переход в пары, который сначала должен был стать лишь временным решением и упрямой попыткой доказать бывшему тренеру, недоброжелателям и Федерации, что сбрасывать Аню со счетов было рано, а затем стал тем, что помогло почувствовать себя собой. И фигуристка хотела рассказать именно эту историю, такой посыл она закладывала, когда вставала в начальную позу – ту, которой заканчивалась ее последняя программа в статусе одиночницы.    – Спасибо за ответ, – удовлетворенно кивнула девушка, опустившись на свое место.    Благодаря стараниям Ивана Анатольевича и представителям ISU, пресс-конференция все же завершилась: фигуристы пообещали ответить на оставшиеся вопросы завтра, объяснив скорый уход необходимостью хорошо отдохнуть и восстановить силы перед прокатом произвольной программы, которая была назначена уже на следующий день. Поэтому, привычно отодвинув стул партнерши, Костя помог ей встать, а затем быстро попрощался с прессой, как и его коллеги из других стран – все спортсмены устали и нервничали, что было легко объяснимо.    И только сидя в полутьме теплого салона микроавтобуса, фигуристы позволили себе немного расслабиться. Так как другие спортсмены сборной уехали сразу по окончании выступлений, в машине были лишь Аня с Костей и Иван Анатольевич, сопровождавший их как представитель российской Федерации – Загорский и Виктория Андреевна уже давно ждали спортсменов в отеле.    – Успела позвонить родителям? – тихо спросил Воронцов, уткнувшись в светлую макушку.    Аня, не открывая глаз и не разжимая сомкнутых вместе ладоней, отозвалась так же спокойно и едва слышно:   – Отправила сообщение.    В ее голосе чувствовалась доля грусти и обиды на саму себя за то, что она никак не могла найти время, чтобы просто поговорить с близкими, которые так сильно и искренне переживали за нее на протяжении всего времени, что фигуристы уже провели в Турине. Преображенская каждый день старалась отправлять родителям фотографии, снимала маме короткие видео с тренировок или событий, на которые их приглашали, купила отцу несколько сувениров, по возможности звонила, потому как и сама отчаянно нуждалась в поддержке семьи, однако времени ни на что не хватало – они с Костей так много и упорно тренировались, что в конце дня хотелось лишь быстро принять холодный душ и провалиться в сон.    – Хочешь, позвоним им вместе? – в попытке приободрить партнершу, спросил Костя.    И Аня знала: он предлагал совершенно искренне. За последние несколько месяцев Воронцов стал по-настоящему близок не только фигуристке, но и ее семье. Татьяна Григорьевна, еще с самого начала души не чаявшая в спортсмене, который так внезапно появился в жизни ее дочери, теперь совсем растаяла: она часто рассказывала Косте забавные истории, делилась воспоминаниями, помогала советом. Виктор Петрович наконец полностью убедился в том, что Воронцову можно было доверить единственную дочь, и потому периодически, когда они с Костей приходили в гости, Аня находила его уже поздним вечером за длинной беседой с отцом – они часто задумчиво что-то обсуждали, иногда спорили, но сохраняли уважение по отношению к позициям друг друга и никогда не переходили границы. У них оказалось много общего, и Преображенская, несомненно, была этому рада, потому как одобрение родителей всегда было очень важно для спортсменки.    – Спасибо, – она чуть сжала предплечье партнера в благодарном жесте, а затем вновь обратила взгляд на освещенный множеством фонарей зимний пейзаж олимпийской деревни. 

***

  На входе в домик сборной России их ждал настоящий фурор: казалось, каждый спортсмен и все тренеры вышли встретить фигуристов, феерично выигравших короткую программу. Еще не забылся успех Ани и Кости в командных соревнованиях, принесший им первое золото Игр, как тут же случился второй. Алиса долго и крепко обнимала подругу, что-то восторженно повторяя о том, как она счастлива стать свидетелем исторического проката, пока Костя благодарил собравшихся поздравить их коллег за поддержку и теплые слова. Наконец, спустя еще долгих двадцать минут улыбок и объятий, утомленные партнеры оказались в тишине пустого номера.    Воронцову каким-то чудом удалось сдвинуть утреннюю тренировку с восьми утра на девять тридцать, за что Аня была безмерно ему благодарна: они выступали последними, а на часах уже было почти девять вечера, что значило, что они не смогли бы провести вместе больше часа, если бы не удивительная способность Кости заговаривать всем зубы и добиваться желаемого. Павел Александрович в ответ на вопрос спортсмена только хмыкнул, но все же разрешил начать позже, а затем направился к себе, предусмотрительно заметив, что утреннюю тренировку они начнут с прыжков.    – Схожу в душ, а затем сразу к тебе, – поставив сумку фигуристки на пол, Костя устало улыбнулся.    В его зеленых глазах виднелась необходимость отдыха, намеренно скрываемая ото всех, кроме Ани. На лбу проступали мелкие морщинки, губы были напряжены – как и плечи, на которых висела точно такая же спортивная сумка с коньками.    Преображенская, вешавшая в шкаф их костюмы, подошла ближе и, приподнявшись на носочки, оставила быстрый поцелуй на гладкой щеке партнера. Он мимолетным движением перехватил ее ладонь, порывисто сжав ее, а затем отступил назад: оба знали, что Косте нужно вернуться в свой номер, потому как это было одним из главных их правил – соблюдать дистанцию во всем.    Как только дверь за партнером закрылась, Аня тяжело вздохнула, привычным движением собрала волосы в высокий хвост, а затем опустилась на кровать – хотелось как можно скорее набрать родителей, узнать, как у них дела, поделиться своими эмоциями и рассказать обо всем, что они не смогли увидеть в трансляции. Телефон разрывался от уведомлений, но фигуристка, намеренно игнорируя все остальное, набрала номер матери – удивительно, что Татьяна сама еще ни разу не позвонила ей. Однако даже спустя несколько минут ответа не последовало, а отправленное несколько часов назад сообщение так и осталось непрочитанным.    Аня нахмурилась: мать никогда не пропускала звонки, а если была занята – давала знать. И несмотря на то, что в Москве было уже почти одиннадцать вечера, спортсменка знала, что родители не легли бы спать, не дождавшись новостей от дочери – они каждый раз неизменно терпеливо давали фигуристке время, помня и об обязательных пресс-конференциях, и о не всегда быстрой дороге до гостиницы. Тогда, обеспокоенная тем, что Татьяна так и не перезвонила и не ответила ни на одно сообщение, Аня наконец набрала номер отца. Тот ответил лишь на второй звонок, но и на тот – спустя несколько долгих гудков.   – Папа, – облегченно вздохнула Преображенская, однако груз на сердце отчего-то стал еще тяжелее. – Я так перепугалась, когда мама не ответила! У вас все хорошо?   – Прости, Лютик, – как-то слишком взволнованно и сбивчиво произнес всегда спокойный и рассудительный Виктор Петрович, и Аня услышала, как он прикрыл дверь. – Таня прилегла, наверное, так и заснула… Ты же знаешь, мы… мы очень за вас переживали сегодня.    В голосе отца Преображенская четко различала какую-то наигранность, излишнюю натянутость, совершенно не присущую мужчине. Он говорил отстраненно, неестественно, почти безэмоционально, и это очень пугало, потому как отец всегда очень беспокоился за дочь во время стартов, с огромным интересом и в то же время страхом смотрел все выступления Ани, с удовольствием и возбуждением обсуждал с фигуристкой техническую оценку после проката, так как сам отлично разбирался в правилах. Однако теперь все было иначе, но почему – спортсменка не понимала.    – Пап, скажи, все точно в порядке? – настойчивее, но все еще достаточно мягко повторила вопрос она, а сердце начинало биться все сильнее, будто поддаваясь этому гнетущему чувству вязкости, что разрасталось в груди.    Спину вдруг сковало напряжение, заставив и без того забитые мышцы совсем задеревенеть, руки, заботливо и трепетно отогретые по пути в отель Костей, вновь похолодели, покрывшись тонкой паутиной голубоватых вен, а в горле встал тягучий ком.    – Конечно! – как-то горько и слишком нервно рассмеялся отец. – Просто мы с мамой немного перенервничали. Ты же сама знаешь, как это бывает…   – Вы решили остаться дома сегодня? – отчаянно желая поверить словам Виктора Петровича, постаралась перевести разговор Аня. В конце концов она решила, что мать действительно просто слишком переутомилась, ведь наверняка накануне долго не могла уснуть и прокручивала в голове прошлые выступления партнеров.    Спустя пару секунд тишины в трубке послышалось все такое же скомканное и будто безжизненное: «Да». А ведь родители должны были провести и этот вечер с Маргаритой Сергеевной, и Татьяна бы никогда просто так не отказалась от этого, потому как женщинам было комфортно в компании друг друга – они нашли поддержку и безусловное взаимопонимание в общей истории детей и собственном пути.    – Расскажи же, как все прошло, – не дав дочери ответить и задать очередной вопрос, стремительно спросил мужчина, мыслями находившийся будто где-то совершенно в другом месте.    Аня удивленно вскинула брови: неужели отец не знал, что они стали первыми по результатам короткой программы? Но такого просто не могло быть! Виктор Петрович ни за что не стал бы пропускать выступление дочери – за столько лет не нашлось ни одной причины, заставившей бы мужчину продолжать заниматься работой или другими делами во время соревнований Ани.    – Пап, ты кажешься очень уставшим, – наконец решилась откровенно признаться обеспокоенная фигуристка, решив, что для родителей все это было столь же утомительным, как и для них с Костей – ведь переживания за близких людей забирали не меньше сил, чем само выступление: – Если хочешь, я позвоню завтра перед тренировкой – тогда мы сможем поговорить все вместе.    Но не успел Виктор Петрович возразить, как на том конце провода Аня услышала то, что заставило ее сердце остановиться, и только стальная сила воли помогла продолжать сжимать телефон во вмиг побелевших ладонях.    «Семенов Игорь Валерьевич, срочно подойдите в отделение интенсивной терапии! Повторяю: Семенов Игорь Валерьевич, срочно подойдите в отделение интенсивной терапии!»   Казалось, Аня на какое-то время и вовсе перестала дышать. Она едва смогла сдержать крик, потому как тело тут же пробрало волной ледяной дрожи, добравшейся, казалось, прямо до самого сердца, до каждой артерии и каждого сосуда. Паззл подозрений, которые она так старательно отгоняла от себя, желая поверить в простую усталость отца, окончательно сложился в страшную картинку, игнорировать которую и дальше было нельзя – не мог отец без причины оказаться в больнице в столь позднее время, не стал бы без серьезного повода пропускать ее выступление, а Татьяна никогда бы не сумела проигнорировать звонок единственной дочери.    – Анечка? – с уже почти нескрываемым надломом тихо спросил Виктор Петрович спустя несколько минут оглушающе пугавшей тишины.    – Пап, что с мамой?    В Преображенской всегда воспитывали стойкость характера и силу – и дома, и на льду. Она никогда не отличалась слабохарактерностью, не тянула с важными разговорами, не боялась напрямую сказать о том, что думала. Аня готова была яростно бороться против всех, если того требовала ситуация, могла защитить себя и всегда знала, что выдержит любую трудность, потому как в двадцать три года она уже пережила слишком многое: предательство некогда самого близкого человека, страшную травму и пропуск Игр, новость о неизлечимой болезни матери, а затем – момент, когда карьера, казалось, должна была закончиться оглушительным поражением. Однако когда дело касалось семьи, Преображенская вдруг отчего-то терялась – становилась в разы мягче, намного эмоциональнее, а на смену разумному подходу, свойственному ей на тренировках, приходили чувства, которые руководили ее поступками и не всегда обдуманными и верными решениями. И это было по-настоящему тем единственным, что могло помешать Ане построить великую карьеру и побудить совершить главную ошибку в жизни.    – Вчера вечером ей стало плохо, – тяжело выдохнув, устало начал Виктор Петрович. Аня слышала по тому, как дрожал голос отца и сколько в нем было надрыва: он совершенно не хотел говорить ей о случившемся по разным и вполне объяснимым причинам, но иного пути просто не было – фигуристка и сама все поняла. – Я принес таблетки, которые обычно облегчали боль, потом – еще одни, но лучше не становилось. Не знаю, что случилось, но, когда проснулся в очередной раз ночью, понял, что тянуть и дальше нельзя. Таня умоляла подождать, хотела поговорить с тобой после выступления, но…    Он вдруг запнулся, а Аня почувствовала, как все внутри охватила резкая боль – такая, словно в каждую клеточку ее тела раз за разом безжалостно резко и сильно пронзали острым ножом. Преображенская уже начинала задыхаться в жалких попытках выровнять дыхание, но каждая из них оказывалась тщетна, потому что по мере того, как отец рассказывал о случившемся с матерью, Аня все сильнее убеждалась в том, что должна была быть не здесь.    Казалось, в то мгновенье мечта всей ее жизни столкнулась с главным страхом фигуристки – потерять мать, стать причиной ухудшения ее состояния и больше никогда не увидеть этих добрых и бесконечно ласковых глаз. И Аня понятия не имела, что ей делать.    – Лютик, прошу, не молчи, – обессиленно взмолился Виктор Петрович, перепуганный тишиной на другом конце провода.    Фигуристка сидела на самом краю аккуратно застеленной кровати просторного светлого номера, пока в душе вихрем проносилась пустота, не оставившая и следа от прежней радости и гордости за себя и Костю. Она зажимала рот свободной ладонью, чтобы отец не услышал прерывистого дыхания и тихих обрывистых всхлипов, которые рвались наружу, хотя ни единой слезы в глазах спортсменки не было – сил плакать просто не осталось, ведь она в который раз оставила всю себя там, на льду многотысячной арены, отдала все свои чувства этой медали, что теперь ощущалась якорем на шее.    – Что… – Аня запнулась, собираясь с духом, чтобы задать самый главный и самый пугающий вопрос. – Что с ней сейчас?    – Аддисонический криз, – с физически ощутимой болью произнес мужчина, за последние сутки переживший столько страданий, и теперь оказавшийся перед сложнейшим выбором, страшно боявшийся потерять жену и разрушить мечту единственной дочери.    Для всех них болезнь Татьяны стала тяжелейшим ударом, разрушившим прежнюю спокойную и размеренную жизнь. И мужчина, и сама Аня каждый день жили, делая вид, что все осталось по-прежнему, потому что так хотела Татьяна, требовавшая перестать относиться к ней с этой излишне нервной и иногда раздражавшей женщину заботой. И несмотря на то, что благодаря связям Ивана Анатольевича и помощи Кости, в последнее время ей стало лучше, о чем свидетельствовали и анализы, спортсменка все еще остро воспринимала любую новость о плохом самочувствии матери. Врачи, назначившие другой, более современный курс лечения вместо прежнего консервативного, давали хорошие прогнозы, но сама женщина будто чувствовала что-то – и это замечали все: редкая болезнь Аддисона, или серьезная надпочечниковая недостаточность, пугала ее отчего-то все сильнее, хотя всем хотелось думать, что самое страшное осталось позади.    – Пап, пожалуйста… – сорванный голос разрезал тишину душного воздуха небольшого отельного номера. На мгновенье Ане показалось, что еще секунда – и она закричит так громко, как только сможет, однако какой-то отчаянный шепот остатков разума подавил эмоциональный порыв, и, сумев немного успокоиться, чтобы не пугать отца еще больше, фигуристка уже спокойнее спросила: – Что это значит? Мама в сознании?   Виктор Петрович растеряно покачал головой. Он понятия не имел, как сказать обо всем Ане как можно честнее, ведь дочь всегда умело и чутко чувствовала недосказанность в словах родителя, но при этом убедить ее остаться в Италии и выступить с произвольной программой, которая была назначена уже на следующий день.    – Она потеряла сознание до приезда скорой и больше не приходила в себя.   Аня сильнее сжала ладонь, а телефон все же безвольно упал на колени. Дышать становилось все труднее, ведь теперь на грудь давило осознание невозможности помочь самому дорогому человеку, а чувство вины за то, то она не была рядом с матерью в тот момент и продолжала находиться за тысячи километров, душило крепкими и холодными ладонями, почти физически ощущавшимися на тонкой шее.    – Врачи говорят, что это реакция на гипогликемию и нарушение сердечного ритма. Ее состояние сейчас стабильнее, чем пару часов назад, поэтому…   – Я прилечу первым же рейсом, – поднявшись с кровати, решительно перебила отца Преображенская, в глазах которой не осталось ничего, кроме глухой пустоты. – В какой вы больнице?   Виктор Петрович, услышав нотки отчаянной безрассудности в голосе дочери, вмиг нахмурил темные брови: он ни за что не позволил бы ей сорваться в Москву, когда на кону стояла олимпийская медаль. Золотая медаль Олимпиады, о которой Аня мечтала с самого детства и ради которой уже пожертвовала столь многим. Ведь несмотря на все, что происходило в течение дня с Татьяной, бесконечные встречи с врачами и звонки в поисках лучших лекарств для жены, мужчина все же не пропустил выступление Ани, как бы ей не казалось: в тишине больничной палаты, включив небольшой телевизор, висевший на идеальной белой стене, он, сжав холодную ладонь жены, неотрывно следил за прокатом дочери, чувствуя, как под шершавыми пальцами ровно бьется пульс Татьяны. И Виктор Петрович был уверен в том, что завтра они с Костей должны были повторить все то, что сделали несколько дней назад во время командного зачета, забрав второе, но вместе с тем намного более значимое золото Игр. Однако в то же время где-то внутри сердце с тоской и болью подсказывало, что Аня бросит все, если узнает о том, что случилось с матерью – такой уж ее воспитали: привыкшей ценить близких и ставить семью превыше всего.    – Ты останешься и выступишь, Аня, – все так же твердо произнес мужчина.   Преображенская тут же нахмурила светлые брови, удивленная такой редкой строгостью со стороны отца. Неужели он не понимал, чего стоило ей только осознавать, что прямо сейчас мать была на волоске от смерти, пока она, Аня, находилась так далеко и была совершенно бессильна?    – Ты будешь жалеть, если уйдешь, – уже более мягко добавил Виктор Петрович, услышав тихое шмыганье носом на том конце провода.    – Еще больше я буду жалеть, если с мамой случится что-то еще. 

***

Несмотря на долгие уговоры отца и вполне разумную просьбу откатать программу и только после этого лететь в Москву, Аня была намерена незамедлительно вернуться в столицу. Однако стоило ей нажать кнопку завершения вызова, попрощавшись с явно огорченным решением дочери мужчиной, дверь в номер открылась, и на фигуристку обрушилась волна новой дрожи – ее обдало холодом, лицо побледнело, а в голубых глазах вдруг застыли слезы, которые удавалось сдерживать до этого, хоть и не без серьезных усилий. Прямо напротив стоял Костя – с чудесными, немного нелепо вьющимися волосами, которые еще не высохли после душа, широкой улыбкой и парой стеклянных бутылок какого-то сока. Скинув кроссовки у самого порога, он расслабленно выдохнул и весело произнес:   – Я нашел твой любимый сок, подумал, что… – Воронцов остановился, стоило ему поднять глаза на застывшую посреди номера в каком-то немом оцепенении партнершу. Не задумываясь отбросив все на стоявшее рядом кресло, он в два размашистых шага пересек комнату, а затем обеспокоенно спросил: – Аня, что случилось?    Та с какой-то тупой болью взглянула в его лицо. В ее полных слез глазах, в отчаянно подрагивавших губах, которые, казалось, совсем слились с бледностью кожи – во всем этом он разглядел то, что могло стать причиной страшной трагедии для обоих. Что-то в партнерше враз изменилось, однако что – этого Костя все еще не мог понять. Его не было каких-то двадцать минут, а перед ним стояла совершенно другая Аня: ослабшая и сломленная неизвестной ему, но безусловно страшной новостью, с осунувшимися плечами и выступавшими на тонких ладонях капиллярами.    – Аня, – повторил он все так же спокойно, но на этот раз чуть более настойчиво.    Фигуристка, будто не слышавшая его до этого, чуть наклонила голову, а затем улыбнулась уголками губ. Но это была улыбка, не предвещавшая ничего хорошего, несшая за собой только боль и страх, которые пронзили все тело спортсменки и сковали каждую мышцу. Ее переполняли эмоции, оставшиеся от того урагана чувств, что испытали они после оглашения оценок – баллы, полученные за короткую программу были невероятными, ведь в начале сезона они с Костей и мечтать о подобном не могли, довольствуясь довольно низкими оценками за мастерство катания и презентацию. Это стало и личным рекордом Преображенской – сумма, преодолеть порог которой, значило победить в схватке с самой собой, доказать всем, кто сомневался, что она все еще оставалась лучшей фигуристкой мира, пусть уже и не одиночницей. А потому еще пару часов назад Ане хотелось прыгать от радости, кричать о своем счастье на весь мир, делиться им со всеми – с журналистами, тренерами, коллегами по сборной и зрителями. Даже вечно собранный и серьезный Павел Александрович, почти никогда не проявлявший эмоций, все же не смог сдержать чувств и по приезде в отель несколько раз крепко обнял Преображенскую под громкие аплодисменты других спортсменов, что встречали их в холле.    Все понимали: новые олимпийские чемпионы уже определены. Ни одна пара не могла бы всерьез соревноваться с ними после заявленного тройного акселя и выполненной четверной подкрутки. Оставался лишь последний рывок – произвольная программа, назначенная на завтра. После этого они официально станут первыми, получат главную награду в жизни и смогут по-настоящему гордиться собой несколько коротких дней перед началом долгой подготовки к Чемпионату мира, который станет финальной точкой этого сезона – возможно, иронично первого и последнего для партнеров.    – Ты сегодня превзошла саму себя, Аня, – с удовлетворенной улыбкой и блеском в глазах прошептал Костя, стоило им дойти до двери раздевалки. И фигуристка с долей лукавства думала о том, что организаторам стоило бы давать им совместное помещение, а не рассылать по разные стороны ледового дворца. – Я горжусь тобой.    Аня помнила свои чувства в тот момент: отпускать партнера совершенно не хотелось, особенно после всего, что они проделали вместе, однако впереди их ждала долгая пресс-конференция и общение с журналистами, а потому оба должны были быстро переодеться и привести себя в порядок, чтобы выйти к прессе уже оправившимися от утомительного проката. А после – отдохнуть, прийти в себя и настроиться на завтрашний день. И, конечно, тогда фигуристка была уверена: они еще успеют побыть вдвоем – у них будет пару дней перед Чемпионатом мира, которые они точно захотят провести где-то вдали от города без связи и суеты. Поэтому Аня в который раз счастливо улыбнулась партнеру, получив в ответ полный любви и спокойной уверенности в происходившем взгляд, и крепко прижалась к его груди.   Теперь же все внутри сжималось от осознания, что Костя, должно быть, никогда не простит ее. Она вновь всмотрелась в его серьезное, вмиг переменившееся лицо, выдававшее откровенное волнение и тревогу за состояние партнерши. На спортсмене, как и всегда за последние две недели, была его любимая кофта и мягкие серые спортивные штаны – Аня шутила, что Воронцов скупил весь магазин, потому что почти каждый день он появлялся именно в них, а во время сборов перед вылетом, еще в Москве, она увидела минимум три одинаковые пары, что искренне насмешило фигуристку. Преображенская, ощущавшая все это время тягостную горечь на кончике языка, прикрыла глаза: круговорот эмоций и радости так закружили их после объявления оценок, что они толком не успели просто помолчать вдвоем – настолько счастливы были все вокруг после триумфа фигуристов, желая лично поздравить спортсменов с установленным рекордом, а теперь такой возможности не представится вовсе.    В памяти тут же возник тусклый, безжизненный голос отца, потерявшегося во времени и бесконечных больничных коридорах. Она знала, слышала в каждом слове, что Виктор Петрович страшно винил себя за то, что не смог скрыть от дочери произошедшее, подождать с этим хотя бы до завтра, в душе проклинал себя за испорченную радость, которую спортсменка так желала разделить с родителями. Однако это совершенно не волновало саму фигуристку: тяжелым приговором, страшным бременем слова о резком ухудшении состояния матери упали на грудь Ани, отдавая болезненными ударами по изможденному сердцу.   Раньше Преображенская думала, что вынесла бы все, смогла бы пережить что угодно: любые травмы, обидные поражения, несправедливую и жестокую критику, нелепые и до глубины души обидные слова журналистов и тренеров, но только не это. Аня просто не простила бы себе, случись что с матерью в ее отсутствие. И, конечно, она не знала, сколько времени прошло, пока отец пытался объяснить ей, что произошло, не знала, что заставило ее очнуться от ужасного, душного помутнения, однако теперь для нее существовал лишь один возможный исход, одна единственная цель, ставшая важнее всего – сделать все, чтобы мама пришла в себя.    Аня не собиралась медлить, ждать или уповать на чудо – на кону была жизнь самого близкого ей человека. Она была одержима этим настолько, что даже не заметила, как начала судорожно запихивать вещи в светлую сумку, как перестала слушать возражения отца, который настойчиво твердил что-то про важность соревнований и ответственность перед Костей – отговаривать ее было бы глупо, и Виктор Петрович знал это лучше других, хотя попыток не бросал. Потому Преображенская, скомкано попрощавшись, пообещала прислать отцу номер рейса и время вылета и обязательно перекусить чем-нибудь по пути – она не ела ничего с самого завтрака, хотя и это едва ли можно было назвать едой – одна лишь чашка кофе и пару кусочков горького шоколада. Но мыли о еде вызывали теперь только отвращение и болезненные спазмы в районе живота.    От радости, с которой меньше часа назад она возвращалась в номер, и приятной усталости после насыщенного дня не осталось ничего – лишь обломки воспоминаний в виде красиво переливавшихся камней на ее платье, висевшем теперь в шкафу. Платье, которое больше никогда не увидит арена. Платье, которое она больше никогда не наденет.    – Аня! – резкий, строгий голос вмиг возвратил ее в реальность, заставив рассеянно оглянуться и отступить на шаг назад.    Широкие плечи Воронцова теперь были напряжены, а взгляд выражал искреннее беспокойство и непонимание. Он с какой-то странной вдумчивостью свел брови к переносице, что прибавило его лицу несколько лет. Он совершенно не мог объяснить себе столь переменившееся поведение партнерши, которая еще полчаса назад ласково улыбалась и готова была делиться этой радостью с миром, а сейчас отрешенно и потеряно стояла напротив. Только в тот момент он наконец заметил, что на кровати лежала белая спортивная сумка, хаотично наполненная вещами, собираемая явно в спешке. В светлых глазах отражалась только непривычная темнота, и Костя не узнавал в этой девушке свою Аню.    – Родная, – поняв, что партнерша вдруг обратила на него внимание, очнувшись от помутнения, Костя вновь аккуратно подступил к ней и медленно коснулся угловатого плеча. – Поговори со мной. Как я могу помочь тебе?    – Я… – прежняя уверенность, которая двигала фигуристкой до этой минуты, вдруг исчезла, испарилась бесследно в тот момент, когда Костя показался на пороге номера. Что она скажет ему? Как сможет так безжалостно ранить его душу и разбить сердце?    – Эй, – он ласково улыбнулся, теперь уже не боясь напугать столь растерянную и чем-то шокированную Аню, опустил теплые ладони на ее талию в нежном, успокаивающем жесте. – Ты устала, нужно немного отдохнуть. Завтра нас ждет трудный день.    Зеленые глаза Воронцова светились теплом и уютом, отчего сердце Ани сжалось в который раз за этот час. Почему он вел себя так искренне и по-доброму, когда следовало бы насторожиться? Почему именно сейчас их отношения стали тем, чего они оба так боялись и старательно избегали так долго? Как она могла сказать ему, что должна улететь, когда Костя, ее партнер, ее опора и поддержка, самый желанный человек, смотрел так? Конечно, она не могла… Не могла разбить ему сердце, разрушить мечту всей жизни и данное отцу обещание, поставить крест на карьере, которую сама же и умоляла продолжить, – это было бы слишком жестоко, и Костя ни за что не простил бы ей этой слабости, этой глупой ошибки. Однако на кону была жизнь ее матери, а он, как никто другой должен был знать, какого это – терять близкого человека и не иметь ни малейшей возможности помочь, предотвратить, уберечь.    – Костя, я… – она подняла полные слез глаза, заглянув в его внимательное лицо. Преображенскую трясло, а руки совсем ослабли, из-за чего телефон, который она все еще сжимала, вдруг с глухим стуком упал на пол – прямо как пятнадцать минут назад, стоило отцу рассказать о произошедшем с Татьяной.    Воронцов тут же прижал Аню к себе, с легкостью подхватив измученное и уставшее тело партнерши, защищая ее от падения и подступившей слабости. Костя не знал, что произошло, но смутно догадывался, что причиной всему была усталость, шок от такого эмоционального дня и очередной отказ от еды, что в результате привело к подобной реакции организма и психики на сложнейшее выступление и нервы. Ане нужен был отдых, и Воронцов обязательно позаботится о том, чтобы она наконец оказалась в постели и забыла обо всем на несколько часов. На этот раз – рядом с ним. И плевать на правила, ведь они уже неоднократно нарушили их все.    Уже сидя на высокой кровати спустя пару минут, Аня, укутавшись в теплую олимпийку партнера, все же смогла собраться и остановить предательские слезы, болезненно обжигавшие щеки. Она должна была рассказать Косте о случившимся – поймет он или нет.    – Хочешь чего-нибудь? – спросил Воронцов, сидевший на корточках возле постели, глядя снизу вверх на покрасневшие глаза партнерши и ее заплаканное лицо. – Ты ведь ничего сегодня так и не съела, стоит заказать ужин.    Он обернулся, чтобы найти место, куда в порыве отбросил стеклянную бутылку с апельсиновым соком, и ободряюще улыбнулся. Зеленые глаза его выдавали истинное состояние – усталость и тревогу, однако внешне Костя выглядел на удивление расслабленным: темные волосы высохли и немного растрепались, но от этого спортсмен казался еще более домашним и близким – будто они вновь были в Москве, дома, в их квартире, а не в далеком и таком чужом Турине.    – Костя, послушай, – серьезно произнесла Аня, заставив партнера вновь напрячься и оторваться от созерцания комнаты в поисках хоть какой-то еды, чтобы накормить фигуристку. – Я должна сказать тебе кое-что.    – Говори.    Костя смотрел внимательно, сжав зубы, отчего мышцы на лице напряглись. Что-то в его взгляде изменилось, добавив глазам холода и стали – он будто готовился к тому, что собиралась сделать Аня, выстраивал стену, что должна была сдержать ураган эмоций внутри и помочь сохранить спокойствие. И это очень пугало: Воронцов никогда не был одним из тех, кто не разбирался в людях, а потому за короткие сроки научился понимать настроение партнерши и безошибочно считывать ее чувства, что в последнее время стало еще проще из-за того, что партнеры не только тренировались, но и жили вместе и находились рядом почти все время.    – Мы не сможем откатать произвольную. 

***

– Что значит «надо сниматься»? – Павел Александрович встревоженно отложил очки, прищурив серые глаза, и пробежался строгим взглядом по ученикам, разошедшимся по разные концы его номера.    Пару минут назад Костя постучал в дверь уже готовившегося ложиться спать тренера с какой-то пугающей мольбой во взгляде, с безмолвным криком о помощи и страшной растерянностью – будто тот одинокий и отчаявшийся мальчишка вновь стоял перед Загорским, как и семнадцать лет назад. В тот момент Воронцов действительно был больше похож на напуганного ребенка, чем на трехкратного чемпиона мира – словно он впервые выступал на больших соревнованиях, отчаянно пытаясь найти в толпе и на трибунах знакомые лица. Долгие годы участия в международных стартах научили фигуриста справляться с волнением и страхом, привыкнуть к перехватывавшему дыхание чувству страха и ответственности не только перед собой, однако, понимал Загорский, произошло что-то, что, нарушило привычный ход жизни его любимого и главного ученика, выбило спортсмена из ритма и заставило ощутить давно забытые эмоции.    А затем на пороге появилась Аня. Совершенно не похожая на ту девушку, к которой успел прикипеть Павел Александрович за время недолгой совместной работы, Преображенская отстраненно наблюдала за беседой партнера и тренера, обняв себя руками за плечи, все еще укутанные в олимпийку на несколько размеров больше. В ее холодные голубые глаза больше не хотелось вглядываться, широкая улыбка потухла, а кожа побледнела еще сильнее, утратив всякий румянец и блеск на впалых щеках. И только один решительный, в какой-то степени грозный, но разбитый взгляд выдавал в ней Аню – прежнюю фигуристку-одиночницу, какой она пришла почти год назад в команду Загорского.    – Вот и я о том же! – чуть повысил голос Костя, эмоционально разведя руками и повернувшись к тренеру. – Павел Александрович, хоть вы объясните, что «сняться» с Олимпиады невозможно!   – Я уже все сказала тебе, Костя, – ровно произнесла Аня, подняв взгляд на партнера.    Она сидела на постели Загорского, привычно распрямив спину и вскинув подбородок, пока Воронцов мерил комнату своими огромными, размашистыми шагами и моментами метал в партнершу невидимые молнии, разрывавшие его изнутри. Разговаривать с Аней лично он отказался после того, как получасом ранее она произнесла одну злосчастную фразу, стоившую ему слишком многого.    – Я сделаю все, чтобы Татьяну Григорьевну сегодня же перевели в лучшую клинику, – решительно заявил тогда Костя, крепко прижав почти прозрачную, совершенно невесомую ладонь Ани к своей груди. Он все еще сидел, опустившись перед ней на колени – весь его мир рушился, подобно душе спортсменки. – Слышишь? И завтра же вечером мы вернемся в Москву, не дожидаясь награждения и церемонии.    – Я не смогу, Костя… – поджав губы, прошептала она, чувствуя, как по щекам вновь покатились горькие слезы.    Воронцов неверяще покачал головой. Его разрывало изнутри, он совершенно не понимал, что должен был делать, как мог реагировать на подобное, какой выход был бы правильным и существовал ли такой вообще, потому как все произошло слишком неожиданно: только вчера Аня показывала очередное фото родителей, а теперь ее мать лежала в реанимации без сознания, подключенная к аппаратам, и никто не знал, что могло случиться с Татьяной через час или два, и как отреагирует организм на агрессивное лечение, которое необходимо было начать в такой ситуации.    Но большую боль приносило то, что никто из партнеров не понимал, что будет с ними. Сердце буквально рвалось на части – смотреть на Аню и видеть ее такой было невыносимо. И Костя не мог даже на мгновение подумать о том, чтобы осуждать ее за казавшееся фигуристке единственно верным решение, пусть и принятое в порыве эмоций в шоковом состоянии. И все же на кону была их олимпийская медаль – а значит, и вся последующая карьера, их отношения и совместное будущее, о котором оба мечтали так долго.    – А если все это не поможет? – с дрожью в голосе спросила Аня. Остатками разума она осознавала, что Воронцов был готов на все, что он искренне хотел помочь, удержав партнершу от необдуманного поступка, но в то же время поддержав ее, однако все это виделось ей таким ничтожно неважным в сравнении с тем, что Преображенская рисковала больше никто не увидеть мать. – Если она…   Договаривать не было смысла – оба и без слов прекрасно понимали, что имела в виду спортсменка и почему она чувствовала необходимость вернуться с Москву как можно раньше.    – У нас уже есть медаль, Костя, – в глазах ее стояли слезы. Было видно, как тяжело дались Ане эти слова, потому что она знала: эта медаль не значила для Воронцова так много, как золото в личном зачете. А еще потому, что сама Аня была спортсменкой – спортсменкой, которая теперь вынуждена была отказаться от мечты всей жизни и молчаливо надеяться, что этот выбор не будет стоить ей всего. – Мы дошли до цели…   Фигуристка чувствовала, как в груди все полыхало – жестоким, смертельным, уничтожающим все живое и прекрасное огнем. Пожаром, который вскоре выжжет все хорошее, что было между ними, станет причиной, которая положит конец их недолгому тихому счастью и многообещающей карьере в спорте. Она осознавала, какую боль причиняла в тот момент Косте, но вместе с тем понимала, что по-другому просто не смогла бы – нужно было возвращаться в Москву. Преображенская никогда не сможет простить себе этого, до конца жизни будет корить за то, что не смогла, сломалась в последний момент и отступила тогда, когда уже почти дотянулась до вершины спортивной карьеры, однако хуже этого могло быть лишь одно – осознание, что ее мать, возможно, больше никогда не очнется, а Ани не будет рядом с отцом в этот момент. Ведь фигуристка видела: вместе с тем, как прогрессировала болезнь женщины, ухудшалось не только душевное состояние Виктора Петровича, но и его здоровье – он буквально затухал вместе с женой, совершенно не понимая, как сможет жить дальше без Татьяны.    – Медаль командника, – эмоционально взмахнул руками Костя, отчего ладонь Ани, до этого прижатая к его груди, выскользнула и безвольно упала на колени. В голосе Воронцова не было ни злости, ни раздражения – только искреннее отчаяние. – И ты предлагаешь отказаться от личного золота, когда оно буквально у нас в руках?   – Она моя мать, – взмолилась Преображенская. – Я нужна ей!   Ане казалось, что Костя был тем единственным, кто действительно сможет понять ее в такой ситуации – без осуждения и напускной жалости. Ведь, потерявший отца в столь раннем возрасте, так и не сумевший по-настоящему попрощаться с близким человеком, который привычно ушел с утра на работу, но так больше и не вернулся, Воронцов, по представлениям спортсменки, сумел бы разделить чувства партнерши. Партнерши теперь не столько на льду, сколько вне его пределов. И вместе с тем, конечно, она знала, выучив это за долгие месяцы работы, что спортсмен внутри Кости был много сильнее человека с чувствами и эмоциями, а потому и не надеялась на прощение в будущем – лишь на понимание сейчас.    – Ты не можешь помочь ей! – вдруг вырвалось у него эгоистичное, а в голосе отчетливо слышались нотки обиды и неверия. – Но можешь помочь мне!   – Ты слышишь себя?   – А ты? Это вся моя жизнь, Аня! Я сделал столько, чтобы заслужить такие оценки и добиться такого уровня!.. – он запнулся, а затем понуро опустил голову, медленно выдохнул и провел руками по волосам в каким-то отчаянно безвыходном жесте. – Я знаю, как ты боишься потерять ее, правда. И еще больше я хочу помочь, но все, что мы можем – найти лучших врачей и купить здесь необходимые лекарства. Аня, я обещаю, что если это будет нужно, я лично организую перевод Татьяны Григорьевны за границу: в Германии у меня есть знакомые…   Но ничего из этого не могло утешить Преображенскую, которая чувствовала свою вину за случившееся. Фигуристка еще долго пыталась достучаться до Кости: объясняла, умоляла, даже кричала, когда нервы начали окончательно подводить, глупо и по-детски порывалась уйти, но в итоге оказалась в номере тренера. Воронцов понимал, что Аня повелась на поводу эмоций, разрывавших ее и без того шокированное сознание, а потому страшно боялся наговорить еще больше лишних и очень обидных слов, вина за которые впоследствии будет грузом висеть на его сердце. Он слишком дорожил партнершей, их отношениями, чтобы в один момент испортить все раз и навсегда собственной эмоциональностью и вспыльчивостью – однажды он уже лишился Ани из-за этого. А потому, молча и крепко взяв ее за руку и игнорируя все вопросы, спортсмен повел ее прямиком к двери номера тренера, сославшись на то, что Загорский должен быть в курсе каждого действия и решения спортсменов. В глубине же души Костя тихо уповал на то, что Павел Александрович станет проблеском спокойствия и твердости ума, которых не хватало партнерам.    – Я прошу вас обоих успокоиться, – Загорский устало выдохнул и положил руку на плечо Кости в примиряющем жесте, получив в ответ только колкую ухмылку и раздраженный взгляд. – Анна, объясни еще раз, что произошло?   – Моя мать серьезно больна, – в ее глазах на секунду пробежала жизнь, что могло бы означать, что еще не все было потеряно, однако уже в следующий момент Преображенская вновь надела маску безразличия, окончательно закрывшись ото всех. – Она в реанимации, врачи не дают никаких прогнозов. Я должна быть с ней – так же, как была она всю мою жизнь.    Костя вновь покачал головой, отвернувшись к окну. Горы олимпийской деревни сверкали вечерними огнями. Всюду сновали радостные люди, размахивая флагами разных стран-участниц соревнований, фотографировались счастливые спортсмены и смеялись болельщики и дети, грезившие когда-то оказаться здесь в качестве лучших атлетов мира. Там, снаружи, царила атмосфера праздника, в то время как на сердце Кости разрасталась огромная рана, а сам он метался из стороны в сторону в желании разделить боль Ани, поддержать ее, потому как знал, какую важную роль в ее жизни играли родители и как переживала фигуристка за и без того шаткое здоровье матери. Воронцов прекрасно понимал, что Аня была права: он как никто другой помнил, какого это – лишиться родителя и находиться в этот момент далеко, без возможности сделать хоть что-то. Однако Костя не мог просто забыть о том, что был спортсменом. На протяжении всей профессиональной карьеры, долгие двадцать лет он безусловно шел к этой цели, к мечте всей жизни, желая завоевать золото Олимпийских игр. Один шанс он уже упустил, получив обидное, но вполне справедливое серебро четыре года назад. А третьей попытки в его карьере не будет – Костя знал и четко отдавал себе в этом отчет, не желая тешить себя глупыми надеждами на то, что здоровье позволит ему продержаться еще один олимпийский цикл.    «Именно поэтому ты должен был держать дистанцию, идиот! Чтобы сейчас не стоять, как болван, у окна и не пялиться на город вместо того, чтобы просто высказать ей все, что ты думаешь», – пронеслось у него в мыслях.    Всюду был беспорядок – в голове, в душе, в сердце. Его жизнь рушилась вместе с мечтой об олимпийском золоте. Но вместе с тем разбивалось в дребезги и то, к чему он успел безвозвратно и крепко привыкнуть за столь короткий срок – их с Аней отношения.    Воронцов долгие месяцы говорил себе, что это лишь дело привычки – не смотреть на партнершу, как на девушку, воспринимать ее иначе, чем остальных, не относиться по-особенному, но каждый раз, стоило ему взять ладонь Ани в свои руки, внутри что-то переворачивалось, разливаясь теплом по холодному телу. И в итоге он сдался, уступил чувствам и желаниям, позволив льду в сердце дать трещину. И это поражение сделало его самым счастливым, подарило настоящую, искреннюю любовь, которой, он был уверен до этого, в спорте быть не могло. Но их сказке когда-то должен был настать конец, как бы Костя не хотел надеяться на обратное, – только вот конец этот был слишком болезненным и таким скорым.    – Ты в равной степени должна быть здесь, со своим партнером, – Загорский допустил ту же ошибку, что и Костя, еще в самом начале: он был слишком мягок по отношению к ученице вне тренировок, позволил себе привязаться к этой упорной и смелой девушке, полюбить ее так же сильно, как когда-то мальчишку-Воронцова. А потому теперь тренер старался как можно лояльнее и осторожнее разрешить ситуацию. – Вспомни все, через что вы прошли вместе за это время. Неужели это не заслуживает уважения?   – Прошу вас, Павел Александрович, давайте обойдемся без этого, – Аня аккуратно заправила прядь, которая то и дело выбивалась из ее высокого пучка, порядком подрастрепавшегося за недолгий час, и устало выдохнула. Спорить не хотелось совсем – она уже пыталась, но вышло только хуже. – Я не могу остаться, я нужна маме.    – Ты нужна мне, Аня! – Костя вдруг обернулся, оторвав руки от подоконника, который до побелевших костяшек сжимал до этого, громко и надрывно вскрикнул. Глаза его покраснели от тусклого света в номере, а лицо казалось совсем изнуренным и измученным. – Мне!   Преображенская открыла было рот, чтобы сказать что-то в ответ, однако слова совершенно не шли. Она до последнего надеялась, что Костя поймет ее, отпустит и позволит уехать, но этого не случилось. Как спортсменка, чемпионка, шедшая, как и он сам, всю жизнь к этому моменту, желавшая оказаться на олимпийском льду больше всего, Аня бесспорно поняла бы Костю и его гнев. Однако сейчас не было той Преображенской – она исчезла в момент, когда услышала голос отца на том конце провода, а потому не могла думать больше ни о чем. В конце концов, у них уже было золото командного зачета. Они уже стали чемпионами.    Однако сколько бы еще она смогла обманывать саму себя этой приторно ложной мыслью, Аня понятия не имела.    Павел Александрович только печально покачал головой, а затем, бросив на учеников многозначительный взгляд, просивший наконец принять позицию взрослых и осмысленных людей и вести себя разумно, вышел из номера, оставив распаленных спортсменов наедине. Воронцов только растеряно развел руками, зло пробормотав что-то вроде «Спасибо за помощь», а затем запустил ладонь в волосы – все равно на голове уже давно творилось черти что.    – Я не могу остаться, Костя.    – Это то, ради чего мы оба катались всю жизнь. То, ради чего ты столько раз пересиливала себя и выходила на лед с травмами и температурой, – его красивое, родное лицо выражало столько боли, что Аня чувствовала ее почти физически, но сделать ничего не могла. – Мы встали в пару, Аня, ради этой медали! А теперь ты говоришь, что готова бросить все, не дойдя до финиша всего шаг?   Преображенской не хотелось оправдываться и пытаться возражать вновь: она знала, что была не права, понимала, что тем самым подводила не только Костю и его мечту, но и весь тренерский штаб, возлагавший на них столько надежд и вложивший в спортсменов все силы, сборную, прошедшую с фигуристами сложный путь командных соревнований, Федерацию, поверившую в них, но главное – себя.    – Я знаю, но не могу иначе, – она пожала плечами, а губы задрожали от того, что к глазам вновь подступили предательские слезы, сдерживать которые наедине с партнером она не могла. – Когда я сказала, что выберу медаль, я ошиблась. Ты многому меня научил, Костя, и я за это благодарна.    – Ты понимаешь, что это значит? – он подошел ближе, почти вплотную – так, что фигуристке пришлось поднять голову, чтобы видеть не выражавшее, казалось, ни одной эмоции хладнокровное и ровное лицо партнера.    Аня поджала дрожавшие губы. Пару секунд она упрямо смотрела куда-то мимо Кости – только так она могла сохранить уверенность в правильности своего решения, ведь в другом случае, стоило ей взглянуть на партнера, слезы тут же наполняли глаза, а внутри все кричало: «Ты совершаешь ошибку!». Наконец Преображенская выровнялась, поднялась и, гордо и решительно отвечая, произнесла всего одно, такое ранящее обоих слово:   – Прости.    Костя сглотнул. Хотелось кричать, ругаться, орать так сильно, чтобы Аня по-настоящему поняла, на что только что обрекла их обоих. Однако все, что он смог, это криво усмехнуться – так же наигранно и неестественно, как над ним смеялась судьба.    – Мне казалось, что ты спортсменка, – он едко, словно на зло ей, прошептал эти слова. – Но настоящие спортсмены привыкли идти до конца. Несмотря ни на что.    Он быстрыми шагами направился к двери, желая как можно быстрее оказаться в месте, где воздух не будет казаться таким душным и спертым, а на грудь не будет давить эта гнетущая тяжесть. На секунду остановившись, Костя застыл: сдерживаясь от того, чтобы плюнуть на все – на собственные убеждения и мечты, перечеркнуть собственную жизнь ради того, чтобы больше никогда не видеть слез в этих голубых глазах, осветивших его одинокую квартиру, и дрожи на розовых губах, добавивших смысл его тренировочным будням, среди которых не было ни дня выходного. Ему хотелось сказать ей, что все произошедшее – глупое недоразумение, что он поступил неправильно, что они вместе во всем разберутся, однако что-то все же останавливало Воронцова от этого. И это что-то было его разрушенной мечтой, буквально выскользнувшей из его рук в шаге от победы.    После того, как Костя вышел из номера, громко хлопнув дверью, Аня сжалась, едва не подпрыгнув от того, насколько сильным был удар и пронзительным – звук растоптанной мечты. Преображенская закрыла лицо руками, сжав зубы – плакать было последним, чего она сейчас хотела.    Голова раскалывалась, и боль с противным звоном отдавала в виски. Глаза покраснели от тусклого света и слез, а потому хотелось как можно быстрее смыть с себя остатки растекшегося макияжа, доставлявшего теперь только дискомфорт и лишний раз напоминавшего о цене принятого решения. Аня растерянно оглядела номер в поисках хоть чего-то, что могло бы заставить ее остаться, но в следующий момент поняла, что уже и так потеряла все. Тяжело вздохнув, фигуристка направилась к двери: ей не оставалось ничего, кроме как вернуться в свой номер, чтобы переодеться и принять душ, ведь теперь она отчетливо понимала – лететь в таком виде было бы глупо. Да и вещи необходимо было сложить как следует.    Едва она успела распахнуть дверь, как на пороге показался Павел Александрович: его серые усталые глаза с сочувствием и сожалением смотрели на ученицу, а в руках он сжимал какие-то бумаги – возможно, необходимые для того, чтобы оформить снятие фигуристов с произвольной программы завтра.    – Ближайший рейс завтра в 10:40, – он тоскливо покачал головой, не скрывая сожаления. – У тебя еще есть время подумать.    Поблагодарив Загорского, Аня так ничего больше и не сказала – сил совершенно не осталось. Однако вслед ей вдруг донеслось негромкое, уверенное, но до того интимное: «Если захочешь поговорить, я рядом». Эти слова заставили спортсменку на мгновение застыть в немом исступлении, а затем она обернулась и спешными шагами направилась к тренеру – какое-то глухое чувство боли руководило ей в тот момент, отчаянная привязанность и желание, чтобы ее просто поняли, без осуждения и попыток отговорить. Павел Александрович, будто считав эмоции на лице ученицы, спокойно улыбнулся и притянул фигуристку к себе, крепко обняв Аню и ее тело, которое все еще пробирала дрожь.    Загорский не мог объяснить тех чувств, которые он испытывал к этой девушке – отцовская любовь родилась так неожиданно и быстро, что опытный тренер и не заметил, в какой момент стал внимательнее следить за состоянием спортсменки, как все чаще шутил в ее присутствии, защищал от иногда необоснованных замечаний Воронцова на тренировках. Павел Александрович с самого начала видел: Костя что-то чувствовал к ней, вел себя словно иначе, однако впоследствии тренер заметил, что это переросло во что-то большее, чем простая симпатия или страсть. И оттого еще острее воспринимал все, что касалось спортсменов, ведь одного из них он считал сыном, а Аня… Аня стала лучиком света, проблеском надежды в жизнях временами суровых и привыкших работать на износ мужчин.    Были моменты, когда она болезненно напоминала Загорскому его Катерину, и от этого внутри все сжималось с новой силой, заставляя невольно вспоминать об утраченном столь глупо и безрассудно времени.    – Мне так жаль, Павел Александрович… – прошептала она куда-то в плечо тренера, не поднимая глаз. Руки спортсменки мучительно сжимали темно-серый свитер на спине мужчины – будто это могло помочь и как-то исправить ситуацию.    – Я знаю, Анечка, – он провел ладонью по сбившимся светлым волосам и горько вздохнул.    Преображенская не знала, сколько времени прошло, пока она наконец смогла успокоиться и выровнять дыхание, однако Павел Александрович продолжал молчаливо и заботливо гладить ее спину, пока фигуристка, неосознанно подстраиваясь под размеренный темп дыхания тренера, пыталась перестать плакать. Однако вдруг странная мысль возникла в сознании Ани, и она быстро подняла глаза.    – Почему вы не пытались отговорить меня? – удивленно спросила Преображенская, в голове которой прокручивался недавний разговор с тренером.    Загорский только криво улыбнулся и чуть наклонил голову.    – Потому что я сам однажды вынужден был выбрать между золотом Игр и семьей, – в голосе его слышалась глухая тоска и нескрываемое сожаление. – Как видишь, семьей я так и не обзавелся.

***

В номере было тихо – настолько, что Костя мог слышать свое едва бившееся сердце. Казалось, что он находился в совершенно незнакомом ему, чужом и безжизненном месте, полном страхов и горечи.    Дверь за ним закрылась не хлопком, не жестоким ударом, разорвавшим вмиг все, что связывало их столько месяцев, а глухо, почти осторожно – как-то бессознательно Воронцов все еще пытался контролировать свои эмоции, хотя и помнил, что намеренно язвительно бросил Ане вслед ужасно обидные и несправедливые слова, но это отозвалось в Косте больнее любого крика. И теперь, оказавшись в собственном номере, он вдруг осознал, что стоял посреди комнаты, совершенно не понимая, куда делись слова, страшной бурей гнева сметавшие все внутри, такой необходимый воздух и хотя бы малейшая опора под ногами. Все происходящее было каким-то кошмарным, нереальным сном – он все видел, слышал, но не мог дотянуться, чтобы исправить, уберечь от ошибки и лишних слов.   На столе лежали аккредитации, увешанные забавными значками, которые откуда-то постоянно приносила Аня, распечатки расписаний тренировок и личных соревнований, лист с пометками Павла Александровича, написанными от руки во время утреннего проката перед выходом на короткую. Костя рассмеялся точно неосознанно и отвел взгляд – смотреть на все это было невыносимо. За окном Олимпийская деревня, увешанная яркими разноцветными гирляндами и украшенная многочисленными плакатами и инсталляциями, жила своей жизнью: где-то радостно и громко кричали болельщики, несмотря на поздний час, заливисто смеялись спортсмены в соседних номерах, хлопали дверьми тренеры, готовившиеся к завтрашнему старту, – мир продолжал вращаться, будто ничего не случилось.   А у Кости внутри не осталось ничего, кроме рвавшей сердце пустоты.    Воронцов медленно опустился на край кровати, сжал пальцы в кулаки и уперся ими в колени, болезненно согнувшись. В голове крутились обрывки фраз Ани – «мама», «реанимация», «я не могу», – но ни одна из них не складывалась в полноценное объяснение и оправдание.   Я не смогу кататься без нее. Не смогу жить иначе.  Я не могу ее держать, если она уходит. Это неправильно.  Я не могу потерять ее – ни сейчас, ни потом. Никогда.    Он провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть все то, что произошло. Сердце билось глухо и тяжело, точно перед страшным падением, оправиться после которого всегда сложно.   Дверь в номер тихо открылась, но Костя продолжал смотреть куда-то вдаль, несмотря на то, что внутри что-то кольнуло – где-то глубоко внутри все еще теплилась надежда, что это была Аня. А разум кричал о невозможности этого.    На пороге комнаты стоял Павел Александрович. Он остановился, будто не решаясь сделать еще несколько шагов, словно боялся нарушить хрупкое равновесие, которое все еще удерживало Воронцова от вспышки эмоций: гнев, непонимание, злость на самого себя, отчаяние и необходимость что-то сделать, чтобы помочь Ане – все это смешалось внутри, и лишь невидимая сила воли сдерживала истинные чувства спортсмена, не привыкшего показывать то, что происходило внутри.    Но стоило Косте увидеть тренера, как его плечи тут же дрогнули, а ладони, прежде сжатые в кулаки, ослабленно упали на колени. Загорскому не нужно было что-либо объяснять, оправдываться перед ним или стараться и дальше держать маску спокойствия – Павел Александрович неизменно был рядом с фигуристом в самые тяжелые времена, в моменты травм и поражений, а потому Костя лишь разочарованно покачал головой, пождав тонкие пересохшие губы.    – Константин, – тихо позвал он – перед Павлом Александровичем сидел не олимпийский чемпион, не взрослый состоявшийся мужчина, привыкший с достоинством и честью выносить все испытания, а мальчишка, потерявшийся в самый страшный момент жизни.    Воронцов медленно поднял глаза, в которых читалось непонимание и мольба о помощи.    – Я не знаю, что мне делать, – вместо привычно спокойного и громкого голоса из груди вырвался лишь надломленный хрип. – Не знаю, как будет правильно…   Загорский кивнул, а затем все же подошел ближе: он медленно опустился на кровать рядом с Костей, а затем положил руку на плечо спортсмена – по-отцовски крепко, чтобы подхватить ребенка, потерявшего равновесие.    – Она правда ушла? – он провел ладонями по лицу, будто в попытке вернуться в реальность, однако голос все еще неверяще дрожал. – А я даже не смог остановить ее, потому что… не имел права. Я не сделал ничего, чтобы помочь ей, Павел Александрович…   – Ты не должен был, Костя, – горько проговорил тренер, и его губ коснулась легкая тоскливая улыбка, полная сожаления. – В такие моменты все, что мы можем, – это быть рядом, позволить выбирать.    Но в ответ спортсмен лишь коротко усмехнулся:   – И где она теперь?   В его глазах не было больше и отголоска тех чувств, которые способны были подтолкнуть на необдуманный поступок или заставить сказать то, о чем впоследствии он мог бы пожалеть – Загорский видел только умудренную опытом усталость и страх потерять все вновь.    – Я боюсь, – признался Костя, пожав плечами. – Я так боюсь, что разрушил все… Но что мне оставалось? Не мог же я просто смотреть, как рушится главная мечта всей жизни?   Павел Александрович выдохнул и легко похлопал по плечу ученика. В серых глазах отражалось понимание без капли осуждения, а знакомое лицо выражало искреннюю печаль от того, что все обернулось именно так. Спустя несколько долгих минут молчания, убедившись, что дыхание Воронцова окончательно выровнялось, а сам спортсмен пришел в себя и был способен здраво рассуждать и мыслить без вспышек необдуманных поступков, мужчина спросил:   – Ты действительно считаешь, что ты для нее – просто партнер?    Костя нехотя поднял глаза, однако внутри что-то встрепенулось после вопроса Загорского. Он так ничего и не ответил, хотя продолжал ждать чего-то, что хотел донести тренер.    – Послушай, Константин, – вздохнул Павел Александрович. – Все случившееся – удар для вас обоих, и ты не должен пытаться найти выход сейчас, не должен решать что-то сегодня. И я здесь не для того, чтобы советовать тебе, что сделать и как правильно поступить, потому как и сам не знаю, – честно признался мужчина. – Но в одном я уверен наверняка: что бы ни случилось, ты никогда не останешься один – ни как спортсмен, ни как… человек.    На мгновенье, произнося последние слова, Загорский запнулся, однако Костя и без того все прекрасно понял – пусть они и не говорили об этом вслух, каждый знал, что спортсмен считал Павла Александровича вторым отцом, а сам тренер всегда с трепетом относился к тому, кто заменил ему сына, которого Загорский никогда не знал.    – Спасибо, – прошептал фигурист, опустив взгляд.    – Благодари не меня, – отозвался Павел Александрович.