Лед внутри тебя

Долго не смолкавший шум оваций, радостные крики с трибун, бесчисленные поздравления от коллег по сборной и чиновников международной федерации и яркие вспышки камер, окруживших спортсменов. Казалось, внимание тысяч людей на арене и еще миллионов – в телеэкранах по всему миру было направлено только на них. Каждый считал своим долгом поздравить партнеров, ободряюще похлопать Костю по плечу и обнять Аню, вдохновленно поделиться с ними эмоциями от сумасшедшего, мощнейшего выступления, который в прессе уже назвали прокатом жизни пары Преображенская/Воронцов, попросить автограф или фотографию с новыми олимпийскими чемпионами. И если поначалу фигуристка вежливо кивала и старалась сохранять улыбку на усталом лице, то спустя полчаса одинаково приторных разговоров головная боль, что началась в тот момент, когда они встали в финальную позицию и завершили программу, настолько усилилась, что теперь отдавала неприятной мигренью в виски и легким ознобом по телу. К тому же Аня видела: Костя не хотел оставлять ее одну, да и никогда не стал бы бросать партнершу на растерзание журналистов и поклонников, однако сам тоже уже начинал щуриться от медленно возвращавшейся боли, ведь укол, сделанный Максимом, был лишь временным решением проблемы.    – Прошу нас простить, – натянуто улыбнулась она, спиной ощутив, как в очередной раз напряглись мышцы широкой груди спортсмена, стоявшего позади. – Мы обязательно ответим на все вопросы позже, а сейчас хотели бы немного передохнуть.    Под разочарованные перешептывания толпы и попытки журналистов успеть спросить что-то еще, они наконец покинули микст-зону, скрывшись в темном коридоре подтрибунного помещения. И стоило спортсменам остаться наедине, как маска доброжелательности и спокойствия на лице Кости сменилась уже нескрываемой болью, терпеть которую становилось все сложнее: он вновь сжал зубы, тяжело и порывисто втянув воздух, и прикрыл глаза. Смотреть на это было столь же невыносимо, как и ощущать подобную муку, и потому Аня остановилась рядом и с беспокойством в голосе произнесла:   – Что сказал Максим? – она не осмелилась коснуться его, однако продолжала стоять так, чтобы находиться в непосредственной близости к партнеру. – Насколько все серьезно?   В ответ Воронцов только покачал головой: сил почти не осталось, скачок адреналина после выступления и новая доза лекарства вызвали в конце концов лишь слабость, а радость победы сменилась опустошением и желанием поскорее оказаться в тишине номера и просто закрыть глаза, провалившись в долгожданный десятичасовой сон, о котором в последние полгода спортсмен мог только мечтать. Никаких хороших новостей или утешающих решений от Мечникова у Кости не было, потому как вариант оставался только один, и сам Воронцов прекрасно о нем знал уже на протяжении нескольких лет, предпочитая наивно игнорировать проблемы со здоровьем и находить все новые отговорки для того, чтобы отложить лечение.    – Нужно делать операцию, – он спокойно выдохнул, потому как уже давно смирился с тем, что когда-то ему придется принять это решение и найти в себе силы, чтобы наконец разобраться со старой травмой, которая приносила особенно много дискомфорта в последнее время.    Аня подняла взгляд в потолок и немного развернула голову, чтобы партнер не заметил слез, что вот-вот готовы были сорваться, и поджала искусанные ночью губы. В голове проносились мысли о том, что виной всему оказалась ее безответственность, глупая упертость и нежелание прислушаться к мнению и советам тех, кто по-настоящему любил Преображенскую и волновался за нее, действительно был готов помочь. А теперь Костя мучился, терпел жгучую боль и при этом должен был натянуто улыбаться прессе и поклонникам вместо того, чтобы искренне радоваться заветной медали, которая отчего-то не принесла того счастья, каким грезили спортсмены на протяжении всей карьеры.    – Перестань, – спокойно прошептал Воронцов, едва слышно вздохнув. – Это не конец света – всего лишь необходимая мера, с которой я давно свыкся.    Аня сдавлено кивнула, а затем шмыгнула носом. Костя только по-доброму усмехнулся и взял ее за руку: что бы между ними не произошло, сейчас ему меньше всего хотелось показывать детскую обиду и выяснять отношения. Они оба любили друг друга все так же сильно – это не изменилось бы никогда, а потому Воронцов в утешительном жесте сжал ладонь партнерши, на что та согласно кивнула: Костя знал, что делал, как и Максим, а значит, у них уже был готов план, и по возвращении в Москву они обязательно начнут необходимое лечение, чтобы спортсмену стало легче.    В раздевалке было тихо и пусто – так, как они и мечтали. Павел Александрович остался на арене, о чем-то беседуя с другими тренерами и принимая поздравления от коллег и судей, которые теперь, когда соревнования для пар официально закончились, с большей открытостью шли на диалог, а Виктория Андреевна направилась к танцевальным дуэтам, которые должны были катать произвольный танец уже через пару часов. И Аня помнила: Костя пообещал, что они останутся, чтобы посмотреть выступление Алисы и Ильи, однако теперь сомневалась, что это была хорошая идея для спортсмена в таком состоянии.   – Возвращайся в номер, – опустившись на скамейку и поправив прядь у лица, понимающе взглянула на партнера Преображенская. – Я зайду к Лисе, а затем подожду начала на трибунах.    И хотя Костя больше всего на свете желал оказаться в теплой мягкой постели и отключить наконец голову, он знал, насколько важно было для фигуристки поддержать подругу, и ни за что не оставил бы ее одну: наверняка журналисты и другие спортсмены не упустят возможности пообщаться с новоиспеченной победительницей и не дадут Ане спокойно посмотреть прокат Дорониной даже в специально отведенном секторе, куда прессу старались не пускать. Поэтому Воронцов только покачал головой в ответ.    – У нас еще есть немного времени, – пожал плечами он. – Я останусь.    – Но твоя спина… – Аня нахмурила светлые брови и порывисто развернулась, уткнувшись острыми коленями в ноги партнера.    – Максим успеет что-нибудь придумать.    И, конечно, фигуристке не понравился такой ответ, однако спорить с Костей не имело никакого смысла: если он что-то решил, то уже ничто не могло его остановить, а потому тратить время на бесполезные разговоры Аня не стала, наученная опытом и знавшая, что это все равно ни к чему бы не привело, лишь распалив обоих еще сильнее и усугубив и без того сложные отношения. И Воронцов в свою очередь отлично пользовался этим – сколько раз фигуристка предпочитала просто принять ситуацию, чтобы дать Косте время, и только потом высказывала свое мнение.  Внезапно тишину раздевалки нарушил показавшийся столь громким звонок телефона – где-то в спортивной сумке Ани разрывался мобильный, и фигуристка тут же встрепенулась: это ведь наверняка был отец! После оглашения оценок прошло довольно много времени, а она так и не написала ни единого сообщения, не позвонила, чтобы поделиться радостью и рассказать о своих впечатлениях, закруженная ураганом поздравлений и вопросов от журналистов. А ведь Виктор Петрович наверняка смотрел трансляцию и уже знал о новом титуле дочери. К тому же Преображенскую не покидали мысли о состоянии матери и о том, что она могла сделать, чтобы помочь Татьяне наконец прийти в себя.   Быстро и немного скомкано поставив сумку на колени, Аня принялась спешно искать телефон, однако количество вещей было настолько огромным, что маленький незаметный мобильник затерялся среди тренировочной одежды, инвентаря и бесчисленных пластырей, без которых не могла обходиться спортсменка. Мысленно проклиная себя за несобранность, Преображенская начала взволнованно выкладывать содержимое на скамейку, чтобы добраться до телефона, однако звонок прервался раньше, чем она успела что-то найти.    – Черт! – прошептала Аня, обессилено закрыв лицо руками.    – Позволь мне, – привычно спокойно реагируя на подобные ситуации, которые часто происходили с взбалмошной и очень эмоциональной фигуристкой, Костя осторожно взял у нее сумку, мягко улыбнувшись, а затем принялся перебирать вещи.    Спина все еще беспокоила его, однако Воронцов хотел сначала убедиться, что с Аней все в порядке, ведь Виктор Петрович мог сообщить ей не самые хорошие новости, учитывая, что он все еще находился в больнице, а о здоровье Татьяны Григорьевны спортсмен ничего не слышал со вчерашней ночи, имея возможность лишь догадываться и предполагать.    Наконец, когда телефон был найден, Костя взглянул на экран, на котором ярко светилось множество пропущенных вызовов от мужчины: кажется, отец звонил спортсменке с самого окончания выступления. Насупившись и сощурив глаза, он с вопросом взглянул на партнершу. Ане было страшно: он видел это по неподдельному испугу в голубых глазах, побледневшей вмиг коже и дрожавшим губам, которые теперь нервно кусала Преображенская. И спортсмен прекрасно понимал ее чувства, ведь это могло значить все, что угодно – от банальной отцовской заботы и желания поскорее услышать голос единственной дочери до страшной трагедии, переживать которую в одиночку Виктор Петрович больше был не в силах.    Крепче сжав телефон, спортсмен выдохнул – тяжело, протяжно, будто и сам был не готов сделать то, что требовалось, а затем разблокировал экран и набрал номер Виктора Петровича, свободной рукой стиснув холодную ладонь партнерши. Стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы не давать Ане повода для еще большей паники, он терпеливо ждал ответа, вслушиваясь в протяжные гудки.    Наконец в трубке послышался голос Виктора Петровича, а Аня распахнула глаза еще шире, совершенно замерев в отчаянном порыве.    – Анечка!   – Папа, – испуганно отозвалась она, услышав странный голос отца, не похожий на тот, что знала спортсменка. – Папа, все в порядке? Что случилось?    – Дай же мне мою чемпионку! – послышалось хриплое и совсем приглушенно далекое на фоне.    И Ане показалось, что сердце окончательно перестало биться, когда рука Кости внезапно дрогнула, а в зеленых глазах показался проблеск смутной надежды.   Почувствовав, как ослабело вмиг тело партнерши, как волна тока пробежала по каждой ее мышце, Воронцов быстро сжал тонкую талию Ани, все еще аккуратно держа телефон. Глубоко втянув воздух одним порывистым вдохом, фигуристка с немым вопросом всмотрелась в лицо Кости, будто пытаясь отыскать в его глазах ответ на вопрос, не послышалось ли ей, ведь иначе она просто не смогла бы пережить подобное. И когда тот кивнул, Преображенская почувствовала, как по щеке скатилась одинокая горькая слеза – все бессилие, усталость, страх скопились в этой капле, и остановиться уже было невозможно.    – Мама? – прошептала она, крепче сжав обнимавшую ее горячую руку партнера где-то в районе предплечья – так, как хватались за спасательный круг едва не утопшие в страшном шторме. – Мамочка…   – Лютик, – в обычно мягком голосе Татьяны Григорьевны все еще слышалась легкая хрипотца, оставшаяся после трубки, помогавшей женщине дышать долгие несколько часов, но даже так каждое слово звучало с той же теплотой и бесконечной любовью, присущей ей. – Малышка моя, прости! Прости меня!   Слезы мгновенно покатились по впалым бледным щекам, и Аня разрыдалась – почти безмолвно, тихо, так по-взрослому, но с неподдельным детским отчаянием. Так, как позволяла себе лишь в самые трудные моменты, когда сил держаться уже не оставалось, а необходимость бороться переставала быть чем-то значительным. Костя резко выдохнул: последние слова женщины ударили по сердцу, разрушив остатки той крепости, что удалось выстроить спортсмену за эту бессонную ночь, проведенную в одиночестве и попытках разобраться в своих чувствах, а затем прижался лбом к плечу Ани. Впервые со вчерашнего вечера он позволил себе сдаться, проявить слабость и выразить настоящие чувства по поводу ситуации, в которой они все оказались по воле судьбы.    – Я должна была быть рядом… – сорвалось едва слышное с губ Преображенской. – Я думала, что смогу улететь…    – Нет, – тверже обычного произнесла Татьяна Григорьевна, глядя в карие глаза мужа напротив – на лице Виктора Петровича ясно отражалась тяжесть пережитого, а в волосах появилось еще несколько седых волос. – Ты должна быть там, где есть сейчас, – на льду, с золотом Игр. Это не только твоя жизнь, Аня, и я горжусь, что ты смогла сделать правильный выбор.    Женщина замолчала. Дыхание ее стало чуть тяжелее, и Аня испуганно поджала губы, боясь даже думать о том, что скорее всего весь этот разговор был слишком волнительным для матери – едва ли нервы и переживания хорошо сказались бы на ее и без того ослабленном организме, еще не оправившемся от серьезного удара. Костя крепче обнял партнершу, словно боялся, что та вот-вот упадет или вовсе потеряет сознание – настолько бледной был цвет лица фигуристки.   – Я прилечу первым же рейсом. Ты только держись, мам, пожалуйста, – голос фигуристки сорвался на последних словах, и в сердце Воронцова что-то вновь затрещало.    – Держусь, – было слышно, что та искренне и гордо улыбалась, бесконечно радуясь победе дочери, о которой та мечтала столько лет. – Должна же я увидеть олимпийские медали своими глазами. На мгновенье шумное дыханье на том конце стихло, и Преображенская в страхе подняла глаза на партнера, испугавшись, что с матерью снова что-то случилось от таких эмоций, однако не успел Костя ничего сказать, как почти сразу до слуха спортсменов донесся голос Виктора Петровича – утомленный и ослабший, но срывавшийся от счастья и облегчения.    – Мы очень ждем тебя, Незабудка, – улыбнулся мужчина, а затем добавил: – Вас обоих.    Стоило Виктору Петровичу попрощаться, Аня обессиленно уронила голову на грудь партнера, и он тут же прижал ее к себе, уткнувшись в светлую макушку с каким-то отчаянным облегчением и легким страхом от того, что будет дальше. Раздевалка пустовала, и только едва различимые голоса на арене и шум аплодисментов раздавались где-то вдалеке, служа напоминанием о том, что остальной мир продолжал существовать, хотя Преображенской все еще казалось, что кроме голосов родителей и утешавших объятий Кости не осталось ничего – да ей было и не нужно. Впервые за эти два дня она позволила себе выдохнуть по-настоящему – теперь уже не как сильнейшая спортсменка, не как олимпийская чемпионка и надежда федерации или модель для подражания нового поколения, а как дочь, жившая лишь слабой, почти призрачное надеждой на чудо.    И несмотря на то, что разговор оборвался несколько минут назад, фигуристка продолжала крепко сжимать в руке телефон – так, словно боялась, что если отпустит его, все то счастье и облегчение вновь исчезнут, сменившись горьким опустошением и непониманием, что делать дальше и как поступать, как решать все, что навалилось на них так неожиданно. Костя осторожно взял у нее мобильный, свободной рукой аккуратно и заботливо сжав опустевшую ладонь, и положил его куда-то на скамью.    Воронцов с какой-то странной безнадежностью вгляделся в совсем прозрачное лицо партнерши, на котором, казалось, не было больше ни одной эмоции – лишь бесконечная усталость и тяжесть от пережитой боли: прекрасные голубые глаза покраснели от слез, на мокрых щеках виднелись разводы, повторявшие линии тонких соленых струек, а тушь совсем осыпалась. Она только что выиграла Олимпиаду и только что вернула мать, однако все еще страшно боялась, что никогда больше не обретет его. И когда Костя мягко и почти незаметно коснулся ее лица, Аня медленно вскинула взгляд: она повернулась, почти уткнувшись носом в щеку Воронцова, а затем выдохнула, застыв где-то возле до дрожи знакомых губ – не целуя, просто дыша рядом.    – Прости, – в который раз произнесла она.    Он чуть усмехнулся, но в этой улыбке не было обиды или злости – только безграничная усталость и немая боль.    – Ты бы уехала, – наконец негромко отозвался он, продолжая отчаянно ловить каждый вздох партнерши.    Аня вздрогнула: слова прозвучали не как упрек, но как приговор, которого она ждала, к которому готовилась все это время, но который теперь казался страшным, пугающе правдивым и совершенно непонятным для обоих.    – Мне казалось, если я останусь, то потеряю ее навсегда.    Спортсмен чуть отстранился и покачал головой. Чувства, что разрывали изнутри, буквально кричали, чтобы он перестал притворяться и позволил себе наконец просто сдаться – что бы не сделала Аня, он давно простил ее за все, потому что даже представить не мог, что она испытывала в тот момент, однако разум продолжал настойчиво твердить о том, что поступок фигуристки стоил им всем слишком многого. На кону оказалось так много: и золотая медаль, ради которой Костя перекроил всю жизнь и отказывал в стольких вещах, пока его сверстники заканчивали со спортом и строили семьи, и его здоровье, от которого не осталось, казалось, вообще ничего, и доверие Федерации и тренерского штаба.   – Я не хочу отпускать тебя, Аня, но мне нужно во всем разобраться, – надломлено прошептал он, но в этом шепоте скрывалось больше боли и безысходности, чем в самом громком крике – Костя говорил честно, и это пугало.    В глазах Преображенской читались жгучий страх и бесконечная вина, по крупице разрывавшая ее сердце, надламывавшая все то, что связывало их долгие месяцы, и не оставлявшая надежды на хороший исход. Ведь вряд ли кто-то смог бы простить то, что сделала Аня – уж точно не спортсмен, едва не лишившийся главной медали.   – Тем вечером я шла к двери и… – вдруг несмело произнесла она, прикусив губу от неуверенности и сомнений в том, правильно ли она поступала, когда решила признаться Воронцову в том, что чувствовала. – Я ненавидела себя, Костя, потому что понимала, какую боль причиняю тебе, я знала, что ты никогда не простишь, боялась, что даже не станешь разговаривать... Но не могла иначе.    Во взгляде напротив читалась тяжесть того груза, что взвалил на свои плечи Воронцов – среди зелени глаз была и непомерная усталость, и горькая обида, которую так старательно пытался скрыть спортсмен, и любовь – такая яркая и сильная, что иногда становилось страшно, и боязнь вновь ошибиться, оступиться, получив смертельную рану, которая останется самым болезненным шрамом не на теле, но на искореженной душе Кости.    – Хочешь знать, что сказал Максим? – он безрадостно усмехнулся, пожав плечами. – Нет никакой гарантии, что я смогу докатать даже до конца сезона, что говорить о будущем. Вот, чего мне стоило все это.   Дыхание сперло, а в глазах вновь проступили слезы. Аня со страхом сжала руку спортсмена, не давая ему вырвать ладонь, потому как боялась, что это прикосновение могло стать последним для обоих. И это заставляло все переворачиваться, рваться внутри.    – Я выбрал тебя, Аня, и сделал бы это тысячу раз. Только вот ты поступила иначе.    – Ты с ума сошел? – с непониманием посмотрела на него фигуристка, в голове которой просто не укладывалось, что Воронцов мог согласиться на участие в соревнованиях из боязни причинить ей боль, расстроить, готовый пожертвовать собственным здоровьем ради победы на стартах. – Я не уйду из-за Чемпионата мира, не уйду из-за медали. Я… – она запнулась оттого, что слова застряли в горле. – Я уйду, только если ты сам оттолкнешь меня.    Но Костя не ответил. Он продолжал смотреть на нее – долго, мучительно, привычно внимательно. В раздевалке повисла напряженная тишина, в которой отражалось, звеня, все: ее страх, порывистые шаги к двери, которые означали конец всему, что их связывало, его обида и непонимание, их общее, такое долгожданное золото, цена которого оказалась слишком большой, поддержка, которую отчего-то продолжал проявлять Воронцов, усталость, пронзавшая перетруженные тела. И Ане не осталось ничего, кроме как осторожно, несмело коснуться дрожавшими пальцами его лица.    – Костя… я так сильно люблю тебя.    Он болезненно прикрыл глаза – Преображенская видела, как сжалась челюсть партнера от ее слов, – а затем прижал ладонь фигуристки к щеке с чуть отросшей щетиной. Несколько секунд он так и стоял – совершенно обездвиженный, замерший, совсем не похожий на себя, ослабший и сжавшийся то ли от нового приступа боли, то ли от страха.    – Я не знаю, выдержим ли мы все это.  Аня наклонилась ближе, не убирая ладони, и вновь прижалась к горячему лбу. Между ними все еще оставалось что-то столь хрупкое, готовое в любое момент разбиться на миллионы осколков, но все такое же особенное и необъяснимое, и Преображенская пообещала себе, что сделает все, чтобы сберечь эту любовь, доказать Косте, что она дорожила им по-настоящему, нуждалась в нем не как в партнере, но как в самом близком человеке, что готова была пойти на все, лишь бы Воронцов вновь стал собой, простив ее.    Однако он так и не нашел в себе сил, чтобы произнести еще хоть слово. И когда Аня, из чьих голубых глаз вот-вот были готовы сорваться слезы отчаяния, шмыгнула носом, его рука скользнула куда-то за спину партнерши – осторожно, бережно, с тихой любовью, словно он боялся уже не своей боли, а ее, ведь терпеть собственные страдания Воронцов привык, а видеть, как мучилась фигуристка, просто не мог.    И в этом движении читалось столь многое: и страх перед неизвестностью, и непонимание, и желание доказать, какую страшную боль она причинила ему, но что сильнее всего этого – абсолютная, чистая любовь, пронести которую через всю жизнь мечтали оба.

***

Костя вышел из раздевалки размеренно и спокойно, но ноги продолжали болеть от того, что Воронцов отчего-то сильнее обычного зашнуровал коньки перед выходом на церемонию награждения, точно не осознавая в тот момент, что он сумел осуществить главную цель, которая совершенно не принесла ни облегчения, ни того счастья, какое, ему казалось, обычно испытывали спортсмены. И Костя бы соврал, если бы сказал, что эта медаль более не значила для него ничего – годы тренировок, здоровье, обменянное на мечту, спина, которая в двадцать шесть лет нуждалась в сложнейшей операции, детство, разменянное на бесконечные потери и преодоления. Все это по-прежнему оставалось значимым для спортсмена, и он хотел, чтобы его труд наконец оказался признан: для Воронцова, как и для любого атлета высшего уровня, ни одна медаль, кроме золотой, не стала бы равноценна признанию и не послужила бы правильной, единственно верной точкой в окончании карьеры.    И в то же время мысли о том, что ждало их дальше, как им с Аней теперь жить, работать и что делать, как разобраться в том, во что они сами себя загнали, не оставляли его ни на мгновение. Он шел, не замечая перед собой ничего, пока в груди бешено колотилось сердце. Преображенская ушла к Алисе, чтобы побыть рядом с подругой перед выступлением танцоров, но Костя просто не мог находиться в той раздевалке: в одиночестве ли, с партнершей или тренерами – не имело совершенно никакого значения. Воздух казался слишком спертым, пространство душило, а тишина отдавала звоном в ушах и резало виски. Боль, угасшая после очередной дозы обезболивающего, вновь возвращалась, но Воронцов понимал: больше Максим не сможет сделать ничего, потому как организм и так оказался подвержен огромному стрессу, а максимальная доза лекарств уже была введена, потому спортсмену оставалось лишь ждать, когда истечет время, чтобы Мечников снова поставил блокаду.    Костя резко выдыхает и останавливается – ему нужно постараться отбросить эти мысли. Сейчас не время, чтобы продолжать думать о произошедшем.    Проведя рукой по влажным волосам, Воронцов оглядывается: коридор за микст-зоной был полутемным и узким – таким, чтобы шум арены лишь далеким гулом растворялся в этом огромном лабиринте подтрибунного помещения. На шее до сих пор болталась аккредитация, и Косте на секунду стало так иронично смешно – на него почти не оказалось ни значков, ни каких-либо других памятных вещиц, в то время как на Аниной были собраны всевозможные безделушки.    – Congratulations, Kostya, – доносится откуда-то знакомое. – Two times. That`s… rare.    Воронцову даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чей голос он слышал, – спортсмен только криво усмехнулся и покачал головой.    Елена стояла у стены позади, привычно держа в руках ежедневник, без которого не могла обходиться еще со времен учебы в университете и в самом начале карьеры – он помнил. Темные волосы были собраны в небрежный хвост, а в зеленых глазах не мелькало ни намека на неискренность или желание польстить – Костя ни за что бы не усомнился в правдивости слов Бушар, потому как они оба понимали, насколько значимой для спортсмена стала эта победа после стольких лет и обидного поражения на прошлых Играх, свидетельницей которого стала сама Елена. Журналистка легко улыбнулась, встретившись со взглядом спортсмена, но на лице ее прослеживалось неподдельное беспокойство за Воронцова и его состояние: среди прессы ходили слухи о том, что фигурист катался с блокадой, а после того, как Костя в компании медика скрылся на несколько долгих минут за кулисами перед оглашением оценок, стало очевидно, что что-то и правда не так. И хотя на пресс-конференции четкого ответа журналисты так и не получили, и ни сам Воронцов, ни его партнерша не спешили распространяться о подробностях случившегося, Елена все прекрасно понимала: она была слишком проницательна и внимательна, чтобы не заметить отсутствия фигуристов на утренней тренировке и странную, не присущую им скованность на раскатке.    – Спасибо, – глухо отозвался он.    Она шагнула ближе, но остановилась в паре шагов, как делала все эти годы, когда они пересекались на соревнованиях и официальных мероприятиях. За это Костя и был благодарен Елене – она по-прежнему безупречно чувствовала и его настроение, и умело считывала состояние, и никогда не переступала границы, которые они пусть и не обговаривали, но выстроили после того, как оба начали новую жизнь.    – Выглядишь… – она запнулась, точно пыталась подобрать правильное слово. – Не совсем так, как подобает олимпийскому чемпиону.    – Так очевидно? – рассмеялся Костя, но голос все еще выдавал истинную усталость.    – Я видела Аню, – продолжила Елена все так же прямо: – Она сама не своя, совсем бледная. Кажется, даже отказала кому-то в интервью в миксте.    Воронцов поджал губы: партнерша всегда была приветлива и открыта с журналистами, охотно рассказывала о подготовке и новых деталях в программах, часто сама позволяла расспрашивать чуть больше, чем остальных спортсменов, делилась забавными историями и никогда не отказывала в съемке или фотографиях. До этого дня.    Несколько долгих секунд они молчали: обсуждать причину такого странного поведения Костя не хотел и не считал правильным, а Бушар не собиралась давить, прекрасно понимая, что это было делом исключительно спортсменов и их тренерского штаба. Где-то вдалеке вдруг раздались аплодисменты – видимо, танцоры из первой разминки уже выходили на лед, чтобы разыграть последний комплект медалей на этих Играх и закрыть соревнования.    – Знаешь, почему у нас ничего не вышло?    Вопрос эхом пронесся по коридору, отдавая куда-то в грудную клетку – и хотя все давно осталось в прошлом для обоих, для Кости эта история стала огромным уроком, заставившим пересмотреть многое и в образе жизни, и в собственном характере и привычках. Он молчал, явно не ожидая столь резкой смены темы, и оттого Елена улыбнулась своим мыслям, чуть покачав головой.    – Потому что были слишком молоды? – предположил Воронцов, с ухмылкой пожав плечами: конечно, он тысячу раз мысленно возвращался в тот вечер, чтобы осознать истинную причину произошедшего, однако совершенно не готов был думать об этом теперь.    – Потому что ты всегда ставил спорт превыше всего, – коротко пожала плечами она, а слова дались журналистке с такой легкостью, в который раз подтверждая, что она давно оставила все в прошлом. – А я не умела ждать и не хотела идти на компромисс.    Бушар подняла взгляд – так, чтобы смотреть прямо в чуть покрасневшие от усталости и бесконечной головной боли глаза, в которых теперь виднелось непонимание и растерянность. Костя не пытался скрываться, не прятал истинных чувств и не оправдывался, и оттого у Елены что-то кольнуло внутри: с ней он никогда не был так открыт и честен, как стал с Преображенской.    – А Аня умеет, – мягко и все так же негромко произнесла журналистка. – Она любит тебя, Костя, так, как не полюбит никто другой. Не смей отпускать эту девушку, что бы ни случилось между вами.    Эти слова ударили точно в цель, заставив едва не задохнувшегося и остолбеневшего спортсмена резко втянуть воздух.    – Я боюсь, Лена… – прошептал он спустя пару молчаливых секунд, впервые признавшись в том, что уже долгое время тревожило его, не давая покоя. – Боюсь, что совершу ошибку и потеряю ее навсегда.    Елена сделала короткий шаг вперед: уголки ее губ дрогнули, но глаза выражали абсолютное понимание. Она аккуратно поправила воротник флисовки Воронцова, а затем похлопала его по груди в приободряющем жесте.    – Самые правильные решения всегда пугают, Костя, уж я-то знаю, о чем говорю, – рассмеялась Бушар, а затем уже серьезнее произнесла: – Вы смотрите друг на друга так, как смотрят лишь раз в жизни, но даже это не спасет, если вы оба не начнете слышать друг друга.    Она в последний раз вгляделась в повзрослевшее и изменившееся лицо спортсмена, а затем достала из блокнота что-то совсем маленькое, протянув небольших размеров глянцевый листочек Воронцову:   – Не подведи их.  Когда Костя опустил взгляд, чтобы наконец посмотреть, о чем говорила Елена, сама журналистка уже скрылась в коридорах подтрибунного помещения – работа требовала ее присутствия в микст-зоне и на трибунах на протяжении всего соревнования, а потому у Бушар больше не оставалось времени, чтобы задерживаться. Да это и не требовалось: Костя понял все без слов.    На небольшом снимке, сделанном буквально вчера прямо после короткой программы, были они с Аней: счастливые и влюбленные, окрыленные надеждой вскоре выиграть главный титул и второй раз оказаться на высшей ступени пьедестала, они стояли точно на том же самом месте, где теперь оказался Воронцов. Аня, не успевшая еще переодеться после выступления, облокотилась на стену, заливисто смеясь, пока партнер что-то увлеченно говорил, сжимая в руках аккредитации и разогревочную кофту фигуристки, которая по привычке предпочла надеть флисовку Кости. Они выглядели такими беззаботными и радостными, что внутри у спортсмена что-то сжалось от горькой безнадежности и невозможности вернуться назад – в тот миг, когда между ними не было еще никакой стены недопониманий, обид и вязкого разочарования во всем. 

***

После того разговора в раздевалке обоим стало спокойнее и теплее где-то внутри, хотя множество вещей до сих пор оставалось нерешенным. Помогла и встреча с Еленой, так внезапно заставившей Воронцова отбросить эмоции и всерьез задуматься о том, что ждало их дальше: Костя знал, что больше всего фигуристке хотелось увидеть мать, поскорее обнять отца и просто провести с родителями драгоценное время, которое едва не оказалось безнадежно упущенным и безвозвратно утерянным, а потому считал необходимым сразу обговорить с тренерами вопрос участия в показательных выступлениях – он и сам не понимал, нужно ли это было, или стоило сразу после награждения отправиться в Москву.    Потому Воронцов теперь шел по длинному коридоры олимпийской арены, где все еще гремели голоса волонтеров и отовсюду слышались перешептывания журналистов с их сиявшими вспышками бесчисленных фотокамер, готовых поймать каждую эмоцию на лице спортсменов. В ушах звенело – от адреналина, от боли, пронзавшей тело, от аплодисментов, которые все никак не отпускали и будто только теперь стали значимыми и заметными для Кости, который в момент окончания произвольной программы и оглашения оценок не мог думать ни о чем, кроме того, что они справились. Теперь же в спину будто все сильнее ввинчивались шурупы, хотя остатки блокады продолжали действовать, помогая. Впрочем, не так, как хотелось, и не так надолго, как предполагал спортсмен.    Костя на мгновенье замер у знакомой уже двери с белой табличкой «Medical staff only», а затем, тяжело выдохнув и сжав зубы, постучал и вошел. Максим привычно сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами, которые вынужден был постоянно заполнять, отчитываясь о состоянии здоровья всех членов команды России, но, заметив спортсмена, быстро отложил документы и очки в сторону.    – Ну, герой, – с долей грусти усмехнулся он, оценивающим взглядом посмотрев на фигуриста. – Как себя чувствуешь?   Костя криво улыбнулся в ответ, хотя в глазах сквозило напряжение, а губы были поджаты – и, конечно, Мечников не мог этого не заметить.    – Так, словно меня переехал каток, – в привычной манере отозвался он. – Спасибо, что помог.    Врач только покачал головой: Воронцов знал, что Максиму было не по душе то, что пришлось делать последнее время – Мечников всегда очень беспокоился за спортсменов, которых вел много лет, а потому его подход был поистине здоровый и правильный, но только немногие атлеты по-настоящему понимали, почему врач, помнивший о тренировках и важных стартах, часто дольше обычного не давал допуск и настаивал на дополнительном лечении. И только в конце карьеры, избежав серьезных травм и сумев добиться вершин, фигуристы наконец осознавали, какую роль во всем этом сыграл Максим и его осторожность, педантичность и требовательность в соблюдении рекомендаций.    – Садись.    Костя осторожно опустился, почувствовав в очередной раз, как мышцы ныли даже от простого движения, доставляя непривычный дискомфорт во всем теле. Несколько секунд они оба молчали, пока Мечников без стеснения осматривал спортсмена, оглядывая его напряженные плечи и побледневшую кожу, словно пытался просканировать того взглядом.    – Я поставил тебе блокаду дважды за день, – наконец произнес Максим. Голос его звучал спокойно, но твердо – врач прекрасно знал, о чем говорил и какие последствия могли быть у решения, которое утром казалось всем единственно верным. – Надеюсь, ты понимаешь, что это максимально возможная доза и без того сильного препарата?   – Знаю, – кивнул Костя.    Максим лишь скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Где-то в глубине души он понятия не имел, что вообще делать с этим упрямым и непробиваемым Воронцовым, отказывавшимся от лечения долгие годы и столкнувшимся теперь с наиболее неприятными последствиями травмы, да еще и в столь ответственный период. И все же Мечников был уверен в одном: Костя здесь не за тем, чтобы узнать, когда можно начать реабилитацию и что делать перед операцией, – его тревожило иное.    – Не тяни и спрашивай, за чем пришел, – внимательно наблюдая за эмоциями на лице спортсмена, начал врач. – Хотя ты наверняка и так знаешь мой ответ.     Костя поднял глаза и кивнул.    – Я хочу знать, можем ли мы участвовать в показательных.    Конечно, все оказалось именно так, как и ожидал Мечников – по-другому спортсмен просто не мог. Он привык все доделывать до конца, доводить до совершенства и выкладываться в полную силу – даже если речь шла о совсем необязательных выступлениях, созданных лишь ради развлечения зрителей и красочного завершения соревнований.    – Ты едва доехал произвольную. Если бы не блокада, скрутило бы после первой же поддержки. Да что там – сразу после акселя, черт тебя подери! – Максим порывисто взмахнул руками, вспомнив о безрассудном решении прыгать сложнейший элемент в три с половиной оборота, который давал колоссальную нагрузку на организм и позвоночник.    – Мы должны быть там.    Максим ошеломленно уставился на спортсмена: в его глазах читалось искреннее непонимание и виднелись проблески осуждения за такую безответственность в отношении собственного здоровья.   – Это не соревнования, Максим, – поспешил возразить Костя, желая убедить врача как можно скорее – он принял решение в тот момент, когда понял, что Аня готова была остаться после новости о стабильном состоянии Татьяны. – Выступим без прыжков, без сложных элементов. Мы просто… откатаем макет программы.    Он замолчал, не выдержав груза своих же слов: глупо было заявляться даже на показательные с минимальным контентом и без прыжков, когда весь мир знал, что они были лучшими во всем – в хореографии, технике, навыках катания. Несколько секунд в кабинете стояла напряженная, давящая тишина, в которой слышалось только тяжелое сбивчивое дыхание спортсмена – Максим же настойчиво смотрел прямо в зеленые глаза, не желая сдаваться, а затем наклонился вперед, чтобы лучше видеть реакцию Воронцова.    – Костя, скажи честно: это для зрителей или для Ани? – пытаться ходить кругами, спрашивать намеками и вытягивать из спортсмена информацию по крупицам совершенно не хотелось, да и не сказал бы ничего тот, если бы его не заставили.   В ответ Костя поджал губы, но взгляда не отвел.    – Для Ани, – он произнес это так непривычно тихо, почти шепотом, что внутри у Максима что-то упало. – Она готова была сорваться домой, потому что боялась за мать. Но теперь, когда жизни Татьяны Григорьевне ничего не угрожает… – Воронцов вдруг запнулся, будто боясь говорить дальше – слишком много откровений случилось за последний час. – Я не могу… не хочу, чтобы она запомнила эту Олимпиаду такой.    Максим продолжал смотреть – пристально, внимательно, долго, будто пытаясь найти что-то в этих отчаянных зеленых глазах и нахмуренных бровях. Постепенно выражение его лица менялось: от воинственной жесткости и настойчивости врача к чему-то, слабо напоминавшему сочувствие и сожаление. Все же Мечников не смог бы справиться с тем, что перед ним сидел тот, кто был еще и его другом – настоящим товарищем, на которого можно было положиться, о мечтах и чувствах которого Максим знал достаточно, чтобы не иметь возможности игнорировать эти факторы. А потому решение далось врачу сложнее обычного, когда вопрос касался других спортсменов.=   – Я не дам разрешения ни на одну поддержку выше уровня плеч, – вынес вердикт он спустя еще несколько долгих минут тяжелых размышлений. – Ни выбросов, ни элементов с нагрузкой на спину, оставите только скольжение, легкие дорожки без подпрыжек, максимум – вращение в паре, если Аня возьмет на себя центр тяжести. Тебе все ясно?    Спортсмен кивнул резко, слишком быстро – будто ребенок, радовавшийся маленькой победе, но еще боявшийся, что кто-то из взрослых передумает и ему придется мириться с чем-то не столь приятным.    – Ясно.    – И Костя, – уже намного серьезнее, нарочито медленно повторил врач, в глазах которого читалось неподдельное беспокойство, – ты должен понимать, что риски слишком большие. Любое падение может закончиться срывом межпозвоночного диска, и тогда… Пообещай, что, если почувствуешь боль – хоть малейшую, даже самый невнятный намек, – немедленно остановишься.    – Обещаю, – повторил Воронцов, сжав ладони в кулаки.    Когда врач наконец кивнул и принялся искать что-то среди бумаг в медицинской карточке спортсмена, Костя едва заметно прикрыл глаза – с облегчением, с какой-то приятной легкостью внутри, несмотря на боль, которая все еще беспокоила его и не давала сделать и шага без ощущения неудобства и тягучего дискомфорта.    – Знаешь, я иногда думаю, что такие, как ты, не понимают слова «достаточно», – с какой-то печалью в голосе проговорил Максим. – Но Костя… иногда достаточно просто быть рядом, а не стараться сделать невозможное.    Тот лишь отвел взгляд, однако Мечников заметил, как дрогнули уголки губ спортсмена – то ли в горькой усмешке, то ли в немом смехе бессилия.    – Для нее я всегда хочу быть лучше.    – А для себя? – тихо спросил Максим, подняв серьезный многозначительный взгляд на спортсмена.    Но Костя не ответил. Он попросту не помнил, какого это – без нее и только для себя.    – Ладно, – выдохнул врач. – У тебя есть пара дней, чтобы восстановить силы, а после мы вместе сядем и серьезно обсудим все, что нужно сделать, чтобы ты смог еще хоть раз выйти на лед, Воронцов. Потому что собирать тебя по частям во второй раз я не планирую.     Спортсмен только коротко кивнул в ответ: он и сам понимал, что это было необходимо, ведь иного варианта просто не оставалось, иначе Максим обязательно сказал бы об этом. Но думать об операции сейчас, когда появился хотя бы малейший шанс завершить этот этап их жизни на положительной ноте и просто откататься в удовольствие – свое и зрителей, – совершенно не хотелось.    Уже на пороге Костя задержался, порывисто обернувшись и тихо и искренне проговорив:    – Спасибо.    Врач только махнул рукой, продолжив изучать что-то в карте спортсмена.    – Береги ее. Но себя сейчас – еще больше.    Воронцов вышел в коридор, чувствуя, как адреналин вновь начал заполнять его вены, разгоняя кровь и ударяя в голову: впереди их ждали громкие аплодисменты, долгие разговоры с прессой, вспышки камер и сияющие улыбки, но главное – удивленный и радостный взгляд Ани, когда он сообщит ей, что они смогут откатать показательный.

***

Выступления танцоров закончились долгожданной и многообещающей победой Алисы и Ильи, сумевшим откатать произвольный танец так, будто это было последнее выступление в их карьере. И потому с лица Ани уже несколько часов не сходила улыбка – она радовалась за подругу так, будто сама не выиграла заветное золото несколькими часами ранее.    Коридоры арены постепенно стихали и пустели: двери гремели все реже, шаги растворялись в тишине подтрибунного помещения, кто-то тихо смеялся у лифта – и все вокруг вновь погружалось во мрак и спокойствие тренировочных будней. Костя шел вдоль привычно белой стены, увешанной фотографиями спортсменов из разных стран, придерживая ладонью поясницу. Блокада остаточно действовала, сдерживая спазмы и прострелы: боль ощущалась будто звук, убавленный до минимума, однако усталость казалась как никогда настоящей, вязкой и реальной. В кармане олимпийки звякнули ключи от раздевалки партнеров, и этот тихий звук металла напомнил вдруг о чем-то обыденном, домашнем – словно в его жизни снова возможна была простота.    Аню он нашел именно там, где ожидал – в полутьме помещения, отведенного для них двоих, она сидела на скамье, поджав ноги, в огромной теплой кофте партнера, отчего казалась еще меньше, чем была на самом деле. Телефон лежал на коленях, обтянутых тонкой тканью леггинсов, однако экран давно погас. Фигуристка потеряно смотрела куда-то сквозь пол, на мягком покрытии которого виднелись редкие следы от лезвий коньков.    – Папа звонил, – подала голос она, едва Костя зашел в раздевалку, осторожно прикрыв за собой дверь. Слова звучали спокойно, тихо, мягко, но с различимой тяжестью и тоской. – Мама спит. Врачи говорят, что кризис миновал и все наладится в скором времени. Он сказал… – она слабо улыбнулась, не поднимая глаз. – Сказал, чтобы я наконец съела кусок торта за нас и просто порадовалась – в детстве мы всегда так делали после успешных соревнований.    Костя выдохнул – так, что плечи заметно опали, а напрягшиеся скулы облегченно разжались.    – Я рад, – искренне отозвался спортсмен, а затем подошел ближе и, не спрашивая, опустился рядом, отчего деревянная скамейка едва слышно скрипнула, однако Аня даже не дрогнула – привыкла. – Правда.    Она повернулась к нему, задержав чуть сомневавшийся взгляд на осунувшемся лице партнера – внимательно, как обычно смотрят близкие на человека после серьезного, страшного происшествия, так, как смотрела и сама Аня на партнера после той аварии: цел ли, дышит ли, не притворяется ли счастливым. Волосы Кости были небрежно растрепаны из-за многочисленных событий, что случились с ними за этот бесконечно длинный день, взгляд казался ясным и все таким же сосредоточенным, но где-то в глубине все еще пряталась осторожность и попытка скрыть истинные эмоции, оградиться и остаться наедине со своими чувствами.    – Ты был у Максима? – шепотом спросила она, поняв все без лишних слов.   – Да, – кивнул он, сжав и разжав пальцы в попытке размять затекшие суставы. – Зашел, пока ты подбадривала Алису перед выходом.    – Что он сказал?    Воронцов улыбнулся краешком губ – улыбкой человека, который сумел найти выход, пусть не победить, но отыскать компромисс во тьме непонимания и страхов, что одолевали их обоих. И было бы глупо отрицать, что затерявшийся в суете этого дня вопрос о том, будут ли фигуристы сниматься с показательных выступлений или все же решат откатать программу, вскоре бы стал центральной темой всех их споров.    – Разрешил заявиться на показательные.    Фигуристка на мгновенье перестала дышать, будто оглушенная волной тех эмоций, что она держала в себе с момента, как сразу после проката вновь позвонил отец, но теперь с хорошими новостями. Аня непонимающе покачала головой, а затем изумленно взглянула на Костю – и в голубых глазах отчетливо виднелся вопрос о том, не сошел ли Воронцов с ума, тревога, желание поскорее закончить со всем этим и просто вернуться в Москву к привычной жизни, потому как на все это сил у спортсменки абсолютно не осталось.    – У тебя на лице написано, что ты не очень довольна, – усмехнулся Костя, откинувшись на холодную стену.    В ответ Преображенская только едко сверкнула глазами, сложив руки на груди и нахмурив взгляд.    – Он что, правда сказал: «Разрешаю»? – она вскинула бровь, порывисто обернувшись на все еще усмехавшегося спортсмена, будто забывшего о боли, которая на самом деле не покидала его ни на минуту. – Не «Подумай, идиот», не «Лучше не надо, иначе даже ходить не сможешь», а «Конечно, катайте еще одну программу»?   Костя рассмеялся – искреннее, звонко, совсем не так, как до этого в микст-зоне в присутствии журналистов и других спортсменов. Было в этом смехе что-то живое, настоящее, и от этого на душе у фигуристки потеплело, а лед злости от глупого и детского, совершенно необоснованного безрассудства партнера тронулся, пусть и не треснул до конца.    – Ну… – протянул он. – Сказал можно катать: без прыжков, выбросов и прочего – точно хотел из нас танцоров-юниоров сделать, – Воронцов хмыкнул, а затем, наткнувшись в очередной раз на недовольство на лице партнерши, добавил: – И еще отметил, что у меня хроническое непонимание слова «достаточно».    – И как? – Аня чуть наклонила голову, изучая эту издевательскую ухмылку на губах спортсмена. – Понимание появилось?    Воронцов только покачал головой, коротко пожав плечами, а затем опустил взгляд на совсем небольшое расстояние между ними – на светлое дерево скамейки, на котором лежали их ладони. Аккуратно положив руку поверх как всегда прохладных пальцев фигуристки, Костя таким же медленным движением приподнял ее ладонь и прижал к своим губам.    – Я хочу быть с тобой на льду, Аня, – признался он, а в голосе мелькнула хрипотца, смешавшаяся с каким-то несвойственным Косте надрывом. – Чтобы после всего… – он замолчал, тщательно подбирая слова, которые бы полностью передали его чувства. – После того, как мы чуть не потеряли друг друга, после этой какой-то рефлекторной гонки в произвольной… чтобы у нас было воспоминание, где мы только вдвоем – без этих строгих взглядов судей, без бесконечных протоколов и вопросов журналистов, без надоевшего всем соперничества. Я хочу запомнить что-то хорошее, хочу наконец снова увидеть твою улыбку.    В уголках синих глаз показались едва заметные морщинки от улыбки: боль от честности спортсмена была светлой, и это отражалось в том, как Преображенская заботливо и точно по привычке поглаживала теплую большую ладонь партнера, пока тот говорил.    – Я боюсь, Костя, – так же честно призналась она, тяжело выдохнув. – Боюсь твоего вечного «Я в порядке», которое на самом деле значит «Буду терпеть до прострелов в пояснице». Я боюсь твоего упрямства.    – То, что ты научилась понимать меня и мои эмоции – это очень ценно, – он улыбнулся чуть шире и искреннее. – Но сейчас все под контролем: Максим спустил меня на землю, обещаю. Ты просто не знаешь, как сильно может злиться Мечников, когда дело доходит до травм.    Аня выпрямилась и, словно проверяя, желая почувствовать сама, убедиться во всем лично, осторожно провела кончиками пальцев по сильной спине, скрытой под плотной тканью олимпийки – не нажимая совсем, почти не касаясь. И стоило ей опустить ладонь чуть ниже, как Костя невольно задержал дыхание – поясница отдавала жгучим покалыванием при любом движении, и фигуристка явственно это ощутила.   – Больно?   – Не больно, – правдиво ответил он, потому как это не могло сравниться с тем ужасом, обрушившимся на него перед прокатом и после, когда нужно было выходить в зону оглашения оценок. – Страшно, что могу совершить глупость и ошибиться.    Спортсмен посмотрел прямо в глаза Ани, и они оба замолчали. За стеной кто-то радостно и громко рассмеялся, а где-то еще дальше щелкнула камера – опоздавший фотограф делал последние кадры в опустевшем коридоре. В комнате пахло ледяным воздухом арены, лаком для волос, который неизменно использовала фигуристка, и гелем для душа Кости. А еще – чем-то сладким: Костя оставил на столе открытый батончик, который так и не успел доесть в перерыве после выступления.    – Оставим тот показательный? – неуверенно спросила Аня, и вопрос прозвучал так, будто она пыталась узнать, как они вообще будут жить дальше.    Костя повел плечом, чтобы немного размять спину, которая теперь затекала с большей периодичностью и требовала постоянной разминки. Он понимал, что заготовленный изначально показательный номер под «Libertango», которое однажды ставили Ане еще во времена одиночного катания, отныне был им не под силу, да и не соответствовал настроению и посылу, который теперь хотели передать спортсмены, потому необходимо было за пару часов на завтрашних тренировках придумать что-то совершенно противоположное – легкое, невесомое, плавное.    – Помнишь показательный в начале сезона? – он чуть улыбнулся, вспомнив тот первый номер на чемпионате России, который стал решающим и позволил партнерам отобраться на победный чемпионат Европы. – Тогда нам казалось, что это слишком просто, но теперь – идеально.    – Там была хорошая параллельная дорожка, – чуть оживилась Преображенская, начав прокручивать в голове уже забывшуюся за несколько месяцев программу. – Вращения можно переделать так, чтобы их исполняла только я, и лишь последнее – мы вместе.    Костя согласно кивнул: несмотря на то, что позиции во вращениях были совсем несложными, рисковать не хотелось, ведь он пообещал Максиму быть осторожным – в конце концов, ведь и врач тоже взял на себя ответственность за его здоровье, а значит, подводить Мечникова было нельзя. Да и ухудшать ситуацию не хотелось: было неизвестно, что именно дало такую реакцию и вызвало рецидив старой травмы, поэтому до момента, пока они не смогут сделать снимки и проконсультироваться с хирургом, рисковать было нельзя.    – Алиса как-то сказала, что этим показательным мы изобрели любовь, – чуть смущенно, так, что на веснушчатых щеках проступил легкий румянец, придавший живости и радости бледному лицу, улыбнулась Аня.    – Так и есть, – мягко отозвался Воронцов, в душе которого возрождалось по крупицам то, что он так боялся потерять навсегда. – Просто мы забыли, что дело не в прыжках и элементах ультра-си.    Фигуристка печально кивнула: Костя был прав. Снова. Как и всегда. Только теперь спорить и доказывать что-то совершенно не хотелось, потому как Аня видела, что для партнера было важно выступить на гала-шоу, да и самой ей хотелось запомнить эту Олимпиаду не как то, что едва не разрушило самые ценные и искренние отношения в ее жизни, а потому она просто согласилась, позволив Воронцову делать то, что он так хорошо умел – кататься.   – Ни сантиметром выше того, что позволил Максим, – шепотом попросила она, и в этих словах скрывалось намного больше, чем страх падения – Аня беспокоилась отнюдь не за себя. – Я возьму центровку в финальном вращении, сделаем длинную красивую дорожку, я попрошу Алису, чтобы помогла с поддержками. И никаких сюрпризов – поклон, и вместе едем к борту, – прищурила глаза она.    – Умоляю тебя, Аня… – начал было спортсмен, но был тут же остановлен строгим взглядом партнерши. – Хорошо.    Смех, такой настоящий и расслабленный, рассеял неуверенность и переживания, оставив после себя только сладкий привкус взаимопонимания и безусловной поддержки двух любящих людей. Костя повернул ладонь и переплел их пальцы: на секунду Преображенская задержала взгляд на этом замке – всегда крепком, надежном, удерживавшем от падения и дарившем ощущение безопасности и свободы – привычном, как дыхание, и в то же время будто заново обретенном после глупой, почти случайной потери.    – Прости меня за тот вечер, – вновь произнесла она, но уже прямо, намного осознаннее, чем до этого, будто по-настоящему успела обдумать все. – За то, что хотела уйти, за то, что не позволила быть рядом.    Он втянул воздух. Аня извинилась уже, казалось, тысячу раз, однако до этого Воронцов не воспринимал эти слова всерьез, потому как был уверен: им обоим нужно было время, чтобы разобраться во всем и обдумать ситуацию, найти выход из того, во что они сами себя загнали. Однако теперь в ее голосе слышалось что-то иное – взрослое, не порывистое и эмоциональное, а ясное и сознательное, не отчаянное из страха больше никогда не иметь возможности коснуться, а сотканное из любви и понимания. И Костя готов был простить ее, он давно сделал это, однако ему все еще нужно было время, поэтому он только кивнул и сжал ее ладонь. Конечно, Аня все понимала. И готова была ждать – как когда-то Воронцов терпеливо ждал момента, когда фигуристка перестанет бояться высоты и сумеет довериться ему.    – Пообещай, что если почувствуешь боль, то не будешь притворяться.    – Обещаю, – спокойно ответил он – без присущей обычной бравады, шуток, сглаживавших углы, или смеха.    Костя откинул голову на белоснежную стену и наконец вытянул ноги: спина продолжала ныть, и он понятия не имел, на сколько еще хватит укола и что Максим собирался делать дальше, дав разрешение на выступление. Завтра их ждала двухчасовая тренировка на льду и еще одна – в зале, и за это время нужно было собрать показательное – спортсмен и сам не понимал, как они планировали все это успеть. Аня достала откуда-то из сумки бутылку, открутила крышку и протянула партнеру. Тот сделал глоток, чуть поморщившись: вода показалась ледяной.    – Всегда держи бутылки закрытыми, особенно на Играх, и никогда не пей то, что предлагают другие, – усмехнулся он, передав воду фигуристке, на что та только закатила глаза.    – Ты становишься невыносимо поэтичным после блокад, – сказала она, и этот мягкий укол, небольшой укор показался самым приятным.    Костя не знал, сколько еще они просидели вот так – в тишине тусклого света раздевалки в окружении коньков и соревновательных костюмов, расставленных повсюду баночек Преображенской, которая собиралась этим утром второпях и с неуемной дрожью в руках. И казалось, что в эту размеренную тишину вкралась вечность: как перед выходом на лед, когда все слова уже сказаны и остается только держать друг друга за руку, дышать в такт и ждать начала музыки.  Он поднялся первым – медленно, чтобы не усилить боль, которая и без того должна была вернуться к ночи, а затем протянул Ане ладонь – как делал всегда.    – Идем. Завтра еще нужно успеть поставить нам юниорскую программу.    Преображенская кивнула и, подхватив коньки и чехол с их костюмами, который тут же перехватил партнер, направилась к выходу. Свет в коридоре стал мягче, шаги – тише. Где-то на другом конце открылась дверь на лед, пахнуло знакомым холодом, и оба инстинктивно и одновременно вдохнули свежий воздух. Костя вновь сжал пальцы Ани, и та ответила тем же – больше слов не требовалось никому из них.    Впереди их ждали еще два насыщенных и ярких дня в Турине, а также показательное выступление на гала-шоу, уже в статусе двухкратных олимпийских чемпионов. Номер, во время которого фигуристам предстояло без слов сказать главное, показать всю ту любовь, что продолжала трепетать между двумя сердцами, поблагодарить зрителей и близких за поддержку, а тренеров – за долгую и сложную подготовку, которая в конце концов закончилась для всех лучшим образом. Однако все это было завтра, а сейчас между ними звучала та тихая музыка, под которую они собирались кататься: медленная, простая и невысокая, будто вторившая размеренным шепотом: «Я здесь», когда этого шепота больше всего не хватало.

***

За кулисами царила особая атмосфера – та, которая возникает только на показательных выступлениях, когда между спортсменами уже не остается ни соперничества, ни переживаний, ни надрыва, который вот-вот должен решить судьбу фигуристов и определить их будущее – или его отсутствие. Теперь же ощущалось не напряжение боя, как на соревнованиях, не мертвая гробовая тишина перед выходом в произвольной, когда три сильнейшие пары, боровшиеся за пьедестал, не могли даже смотреть друг на друга без легкого презрения и вызова в глазах. Вокруг теперь чувствовалась лишь витавшая в воздухе легкость: отовсюду слышалась болтовня спортсменов, вошедших в число лучших и удостоившихся выступать с показательными номерами, звонкий и искренний смех, шорохи костюмов и олимпиек, стук чехлов по специальному покрытию. Но в этом ненавязчивом и приятном шуме у Ани и Кости внутри звенела своя, личная, какая-то особенная и необходимая обоим тишина. Они сидели рядом, одетые в теплые флисовки поверх костюмов: платье Преображенская нашла каким-то чудом и в последний момент только при помощи Алисы, ведь ее собственное, черное, с кружевом и яркими красными вставками, полупрозрачной сеткой едва ли подходило под медленный танец, а потому ее в который раз спасла Доронина, сумевшая где-то найти прекрасное нежно-розовое платьице с голубыми цветами на сборке короткой юбки. И пока фигуристка поправляла прическу, Костя в свойственной ему манере не мог усидеть спокойно – то завязывал и развязывал шнурки на ботинках, то поправлял на запястье тонкий черный тейп, который держал сустав от самой поясницы, то дергал корсет, что теперь нельзя было снимать даже при обычной ходьбе. Аня же, наоборот, все время до этого сидела неподвижно, как будто пытаясь удержать внутри слишком сильное чувство, иначе оно могло выплеснуться до выхода на лед, а ей очень хотелось убедить зрителей в чистоте и правдивости истории, которую они решили рассказать.  – У тебя руки холодные, – вдруг произнес Костя, подойдя со спины и осторожно коснувшись ее пальцев, которые поправляли аккуратную заколку в волосах. Она вдруг вздрогнула от внезапного тепла знакомого тела и от того, что он, как и всегда до этого, замечал моменты, когда перед выступлениями партнерша мерзла больше обычного, и неизменно оказывался рядом, чтобы согреть, настроить и подбодрить перед выходом на лед. – Слышишь зал? – Костя перевел взгляд на чуть приоткрытую дверь, из-за которой доносилась звонкая музыка и гул арены, радостно и громко встречавшей лучших спортсменов этой Олимпиады. Где-то за подтрибунным помещением гремели аплодисменты и слышались радостные крики – немецкая пара только что закончила катать программу, и зрители с удовольствием благодарили спортсменов, занявших пятое место в общем зачете. Их опередила только вторая российская пара – Вика и Вадим, которым до пьедестала не хватило меньше балла, что было еще обиднее для фигуристов, которые не скрывали своих эмоций и довольно резко высказывались в отношении судейства в микст-зоне.  Аня чуть приподняла бровь в ожидании продолжения мысли, что вдруг пришла в голову партнеру, а затем почувствовала, как его рука коснулась сначала ее плеч, а затем спустилась чуть ниже – туда, где быстрее обычного билось сердце спортсменки. Костя посмотрел на нее – прямо, без привычной маски спокойствия и уверенности, словно отбросил всю защиту, которую выстраивал долгие недели, что они уже провели здесь, в олимпийской деревне Турина.  – Спасибо, что согласилась.  Фигуристка не отводила взгляда, внимательно изучая каждую морщинку на родном лице: она прекрасно знала расположение всех, даже самых мелких, незаметных шрамов на его теле, однако душа Воронцова все еще постепенно открывалась для Ани с новой стороны, показывая неизведанные до этого раны и объясняя сокрытые раньше секреты.  – Спасибо, что не сдался, – так же прямо и открыто прошептала она одними губами.  Воронцов кивнул, чуть улыбнувшись. Где-то рядом послышались спешные шаги, а затем в дверь тактично постучали. Не убирая руки с плеч партнерши, спортсмен обернулся, увидев на пороге тренера: Павел Александрович, часом ранее оставивший спортсменов в одиночестве, выглядел намного более радостным и счастливым, гордо смотрел на учеников, а весь вчерашний день, пока Аня и Костя самостоятельно творили на льду новую программу буквально из ничего, с лица тренера не сходила по-отечески счастливая улыбка человека, который наблюдал за триумфом, путь к которому сопровождался преодолениями и травмами.  – Анна, Константин, пора, – он произнес это привычно серьезно, однако в голосе все еще ощущались нотки родительской удовлетворенности успехами воспитанников и их решениями, пусть и не всегда верными.  На лед Аня и Костя вышли под аплодисменты – столь громкие и многочисленные, какие в первый раз фигуристка услышала на этом же льду после окончания произвольной программы в командном зачете, когда всем стало ясно, что они впервые стали олимпийскими чемпионами, обойдя соперников и закрепив команду на первом месте с отрывом почти в три балла. Зрители хлопали стоя, приветствуя лучших парников четырехлетия: кто-то кричал их имена, кто-то махал флагами самых разных размеров, кто-то – держал в руках плакаты с фотографиями фигуристов, однако абсолютно все с нетерпением и восторгом ждали того, что на этот раз приготовили спортсмены.  Костя чуть сильнее сжал ладонь Ани – не болезненно, но так, будто она была его якорем, маяком в темноте бушующего океана, и Преображенская почувствовала душой, что опора в виде партнера ни капли не ослабла и все еще была столь же сильной, сколь раньше, несмотря на травму и ограничения, на которых настояла сама фигуристка и Максим.  Они встали в центре льда, лицом друг к другу, аккуратно приложив ладони к рукам друг друга. И стоило мелодии, медленной и романтичной, пробиравшей до мурашек и слез счастья, зазвучать, фигуристы одновременно оттолкнулись ото льда – так, будто что-то невидимо несло их, точно для того, чтобы набрать скорость, не требовалось никаких усилий. И во всем этом Аня видела только зелень изумрудных глаз напротив, а не линии трибун, зрителей и тренеров, стоявших за бортом и переживавших так же, как во время соревнований. Для Кости же существовало только ровное дыхание партнерши, нежные прикосновения ласковых рук, сладковатый запах светлых волос, а не вспышки сотен камер или восхищенные перешептывания зрителей, которые ждали от спортсменов уже полюбившееся страстное танго на показательных.  Когда музыка немного усилилась, они наконец разомкнули ладони и чуть разъехались в стороны, начав дорожку шагов, которая теперь брала не сложностью шагов и быстротой исполнения элементов, а эмоциональностью и красотой, плавными линиями и движениями в такт друг другу – так, как всегда бились их сердца на льду и вне его. Зрители замерли, а в огромном зале повисла особая тишина, когда каждый из тысячи людей, наблюдавших за фигуристами, слушал не шум, не музыку, не скрежет льда под острыми лезвиями, а старался расслышать то, что эхом отзывалось внутри.    – Просто доверься мне, – прошептал Воронцов, когда Аня с едва заметным волнением мимолетно взглянула на него, будто желая узнать, точно ли он был уверен в том, что им стоило исполнять более серьезную поддержку.    Но в каждом движении Кости читалась готовность к элементу, знание и четкость, а потому фигуристка улыбнулась и едва заметно кивнула. Тогда Воронцов быстро подхватил ее на руки, позволив партнерше упереться коньком одной ноги чуть выше его колена: Аня вытянулась, распрямив спину и вскинув ладони наверх, но продолжала неотрывно смотреть на Костю – так же, как и он сам не сводил глаз с фигуристки. И этот элемент поражал не сложностью, которая обычно вызывала восторг публики, но тем, как заботливо он держал ее, обхватив тонкое бедро, как бережно скользил взглядом по красивому лицу, ведь в этом было намного больше слов и смысла, чем в любом четверном подкруте.    Все шло своим чередом – так, как и планировалось, однако ни Павел Александрович, ни Максим, стоявшие за бортом и наблюдавшие за прокатом спортсменов, не могли найти себе места и просто молчали, безмолвно поддерживая и фигуристов, и друг друга. Загорский видел: у Виктории Андреевны дрогнули губы, а ладони оказались плотно сжаты, словно в молитве, когда голос диктора произнес: «Olympic champions – AnnaPreobrazhenskaya and Konstantin Vorontsov»   – Не могу, – шепнула она едва слышно, а затем отвернулась, чтобы быстро смахнуть навернувшиеся слезы.    Мечников потупил взгляд, но не сказал ни слова. В руках он все еще сжимал блокнот, который неизменно носил с собой и в который всегда записывал что-то важное, что должно было оставаться в памяти и находиться под рукой на случай экстренных ситуаций и необходимости ввода серьезных препаратов. Павел Александрович же привычно стоял, облокотившись на борт, чуть подавшись вперед: всем было хорошо известно, что Загорский был тренером, редко позволявшим себе показывать настоящие, сильные эмоции, однако теперь его широкие плечи едва заметно подрагивали, стоило Косте сделать резкое движение или набрать больше скорости. Профессиональный взгляд не позволял мужчине видеть в учениках только близких людей, ставших частью семьи, а потому он невольно оценивал прокат: смотрел, не слишком ли обрывистым получился заход во вращение, не кривил ли Воронцов корпус на дорожке, насколько техничной была поддержка. Однако вместо уже привычной отцовской тревоги внутри растекалось нечто странное, не похожее на то, что чувствовал Загорский до этого – будто боль, которая еще вчера ломала Костю пополам, растворилась в этом скольжении, исчезла где-то среди холода льда, застыла на пару минут, позволив спортсмену просто нестись по льду в свое удовольствие.    К финалу музыка вновь стихла, стала тоньше, прозрачнее, будто растворяясь в воздухе с каждым мгновеньем все больше. Спортсмены замедлились, пока наконец не остановились в центре, на том же самом месте: Аня несмело потянулась к его лицу, чуть замявшись на мгновенье, а затем коснулась щеки партнера каким-то невесомым, совсем легким движением. И Костя тут же притянул ее к себе – не рывком, но привычным движением прижав к крепкому телу, даря долгожданное и необходимое обоим спокойствие и умиротворение.    Аня закрыла глаза, чувствуя, как расслабились напряженные мышцы тела партнера. Зал взорвался аплодисментами, однако фигуристы продолжали оставаться в той особенной тишине, звучавшей лишь для них, пока последние ноты музыки окончательно не растворились в ликовании зала.    Услышав резкий шум, Павел Александрович обернулся, отведя взгляд от фигуристов: Максим с облегчением опустился на скамью, что стояла неподалеку, возле самого борта, будто ноги перестали держать его – он и вправду едва мог чувствовать что-то, кроме онемения и покалывания от волнения, которое испытывал во время проката, потому как одно неосторожное движение, любое падение могло закончиться для Кости еще более серьезной травмой.    – Честно, – признался он, прикрыв уставшие глаза, под которыми залегли глубокие круги – не только спортсменам пришлось тяжело на этих Играх, – я думал, он не выдержит…   Загорский только хмыкнул, а затем вновь оглянулся на арену: Аня и Костя так и продолжали стоять, прижавшись друг к другу в попытке отдышаться и выровнять дыхание, – а затем похлопал Максима по плечу в ободряющем жесте. Тренер никогда не сомневался в Косте, а с приходом Преображенской остатки страхов и волнений относительно дальнейшей карьеры ученика и его судьбы и вовсе развеялись.    – Он всегда выдерживал. 

***

 

Коридоры олимпийской деревни опустели после грандиозного и торжественного окончания гала-шоу и официальной церемонии награждения, которой и закончились показательные выступления. Большинство спортсменов праздновали завершение Олимпийских игр в ресторанах, барах или просто собирались вместе в домиках, выделенных для представителей каждой страны-участницы. Однако в апартаменты российской команды тихо и устало вернулись почти все спортсмены, несмотря на то, что в сумме атлеты завоевали наибольшее количество медалей в разных зачетах и дисциплинах.    Аня и Костя шли рядом, утомленные, но словно наполненные каким-то странным светом, любуясь многочисленными огнями и пейзажами Турина. Их руки все еще иногда соприкасались, будто ни один из них не решался разжать пальцы окончательно, чтобы отпустить родную ладонь. На обоих были уже привычные, будто ставшие второй кожей за эти долгие три недели спортивные куртки сборной с олимпийской символикой: капюшон фигуристки был спущен на плечи, а из-под красной шапки виднелись остатки прически, сделанной специально для церемонии награждения, на которую она надела платье для произвольной программы – как требовали правила и просило сердце.    – До сих пор не верю, что все позади, – произнесла Преображенская, когда они переступили порог двухэтажного деревянного дома, в котором и располагались номера команды.    – Я тоже, – отозвался Костя, смазано улыбнувшись и пропустив партнершу вперед.    На груди фигуристов висели золотые медали, точно такие же, как в командном зачете, однако по-настоящему особенные и еще более ценные и значимые для спортсменов, тренерского штаба и близких. Медали, о которых оба мечтали с самого детства и которые теперь были их.    На этаже учеников поймал Павел Александрович: он стоял у двери номера, располагавшегося в самом конце коридора, подальше от шумных комнат совсем еще юных одиночников, и будто ждал, когда в проходе покажутся спортсмены. Где-то за спиной тренера мелькнула Виктория Андреевна с чайником в руках и в привычном зеленом платке на плечах – это был подарок кого-то из группы танцоров, и женщина почти никогда не снимала его, храня, как лучшее воспоминание об успехах подопечных.    – Что вы застыли – проходите, – махнул рукой он, старательно пытаясь скрыть заботу за привычной строгостью и хмурыми бровями.    В комнате пахло свежезаваренным чаем с какими-то добавками и чем-то сладким – Аня не сомневалась, что все это было дело рук Раевской, которая на каждую тренировку брала с собой маленький термос и часто приносила ученикам новые травы, смеси которых ей особенно понравились. На столе стояло четыре чайные пары, и фигуристка улыбнулась, заметив это, – нужно было очень постараться, чтобы раздобыть в спортивном комплексе хороший сервиз, но для Раевской в этом вопросе не было ничего невозможного. Атмосфера была неофициальной, почти домашней, и напоминала последний семейный ужин перед отъездом спортсменов в Турин, когда в доме Антоновых собрались обе семьи и тренер.    – Давайте, садитесь, – Виктория Андреевна по-доброму улыбнулась и жестом указала на диван, когда Костя и Аня прошли в комнату, оставив куртки в коридоре. – Вы ведь наверняка проголодались.    Аня смущенно улыбнулась: она и думать не могла о еде, а потому совершенно не успела не то что поужинать, но и забыла пообедать, хотя пообещала Воронцову сделать это, пока тот был у Максима. Отбросив ненужные мысли под встревоженным взглядом партнера, она первая опустилась на небольшой диванчик с декоративными подушками, а Костя устроился рядом – привычным, уже рефлекторным движением чуть придвинулся, чтобы ее плечо касалось его руки.    – Ну что, герой, – улыбнулся тренер, взглянув на ученика. – Живой?   – Пока да, – усмехнулся Костя: Максим сотворил настоящее чудо за вчерашний день и сделал все, чтобы привести спортсмена в более адекватное состояние при помощи капельниц и лечебной физкультуры, а утром вновь поставил блокаду, чтобы во время проката не случилось опасного падения или не начались прострелы, помешавшие бы выступлению – знал, что несмотря на обещание, Воронцов никогда бы не ушел со льда своими ногами, когда за ним следило несколько тысяч преданных поклонников. – Хотя ноги до сих пор дрожат.    Раевская рассмеялась по-доброму и очень искренне, а затем разлила чай: женщине хотелось сделать хотя бы то немногое, что было в ее силах, чтобы фигуристы почувствовали себя, как дома, в окружении семьи и родных, которые были так далеко все это время.    – Сегодня вы показали номер, который навсегда останется в истории фигурного катания, – улыбнулась Виктория Андреевна, протянув Ане чашку.    – Не техника, не рекорды, а ваши искренние эмоции – это дороже всего, – добавил Загорский с несвойственной ему размеренностью в голосе и мягкостью в серых глазах.    – Вы прямо, как Виктория Андреевна, – удивилась фигуристка, немного сбитая подобными словами со стороны тренера.    – У нее и учусь, – глухо отозвался тот, сделав глоток горячего чая.    Все рассмеялись. Смех вышел тихим, но по-настоящему искренним, неподдельным, и в этой легкости они впервые за долгие недели почувствовали себя обычными людьми. Не спортсменами, несшими на себе груз огромной ответственности и ожиданий, не олимпийскими чемпионами, заполучить откровения которых так рвались журналисты, а просто людьми в окружении дорогих и значимых наставников, всегда готовых поддержать и помочь.   – Я так счастлива, – спустя время прошептала Аня, наклонившись ближе к партнеру, пока тренеры о чем-то заинтересованно разговаривали, отвлекшись от спортсменов.    Воронцов посмотрел на нее, не скрывая ничего: ни тяжелой усталости, грузом лежавшей на напряженных плечах, ни рваной боли в спине, что постепенно начинала возвращаться, ни остатков обиды, ни всепоглощающей, огромной любви, вновь заполнявшей его душу и замершее на какое-то время сердце.    – Я тоже, – произнес он серьезно и абсолютно честно. – Я тоже, Аня.