Чижик

      Жара. Я встаю и иду на кухню, чтобы выпить лимонада. Маша консультируется с кем-то из своих знакомых маркетологов по поводу нашего будущего бренд-бука. Я по-прежнему не очень понимаю, к чему нам это всё и стоит ли сейчас тратить на это деньги. Хотя логотип бюро в виде чижика определённо классный. Наклейка с ним красуется на моём секретном смартфоне и каждый раз поднимает мне настроение. Толька сидит за ноутбуком, что-то торопливо печатая двумя пальцами. Мне кажется, что по результатам самого нелепого из возможных собеседований мы с Машкой его усыновили. Потому что называть то, во что это постепенно вылилось, стажировкой по меньшей мере странно.       На собеседовании Толька прежде всего признался, что учится в колледже на дизайнера, но учится очень плохо. Настолько, что Константину Юрьевичу даже пришлось ходить в деканат, убеждать декана дать ему второй шанс и разрешить прийти осенью на переэкзаменовку. (Думаю, Костины аргументы шелестели весьма убедительно). Дальше Толька честно сказал, что в Автокаде или Архикаде работать не умеет совсем, а в Фотошопе пробовал пару раз делать что-то на практических занятиях. Рисует посредственно, чертит плохо. Но согласен делать на практике всё, что угодно, лишь бы получить хорошую характеристику от нас и разрешение делать у нас диплом. Маша стала спрашивать его что-то об учёбе, а я молча разглядывал.       На первый взгляд, Толька был неприметным, встретишь на улице, и глаз скользнёт, не задерживаясь. Но, чуть приглядевшись, можно было заметить лежавшую на нём печать глубокого неблагополучия. К одежде лучше всего подходил эпитет «потёртая», к обуви — «изношенная», а к нему самому — «замученный». Щуплый, низкорослый и, судя по собеседованию, в определённой степени инфантильный, он никак не тянул на свои восемнадцать. Видно было, что пацан храбрится из последних сил, но сам напуган и растерян. Боится упустить свой шанс, поэтому и болтает так много с перепугу. Не знаю, что разглядел в нём Кости, но мне совершенно не хотелось играть в благотворительность. И я уже открыл рот, чтобы сказать, что нам нужен гораздо более опытный стажёр, как вдруг Машка спросила, может ли он завтра приехать и помочь нам с уборкой офиса после строителей.       — Это я точно смогу, — обрадовался Толька, — я раньше даже мытьём подъездов подрабатывал.       — А там Геннадий Александрович подойдёт и покажет, чем мы сейчас занимаемся, — подытожила собеседование Маша.       — Кости, в смысле Константин Юрьевич говорил, что ты болеешь. У тебя аллергии на моющие нет? — уточнил я.       — Не бойтесь, это не заразно. Меня в мае оперировали, все-все анализы делали. А так, у меня язва желудка и ещё поджелудочная больная. На диете надо сидеть, и всё будет нормально.       Правильное и регулярное питание и внешний вид Толика настолько не вязались друг с другом, что я совершенно не удивился диагнозам.       Следующие пару недель Толик без устали протирал, пылесосил и отмывал все углы нашего Гнезда и кучу пыльных вещей, отвоёванных мной у кладовки. Помогал Машке готовить, ел вместе с нами в обеденный перерыв и полдник. Выполнял кучу мелких Машкиных поручений, а после полдника прилипал ко мне. Сначала просто стоял за спиной, глядя, как я работаю над каким-нибудь проектом. Обычно в первые полчаса работы я ещё помнил, что пытаюсь кого-то обучать, рассказывал подробности об объекте или описывал какие-нибудь полезные функции программы, но постепенно работа увлекала меня. Комментариев становилось всё меньше, и вспоминал о стажёре я только, когда вставал, чтобы сходить в туалет или отправиться за очередной чашкой чая, и обнаруживал его, по-прежнему стоящего за моей спиной и сосредоточенно смотрящего на экран. В конце концов, мне это надоело, я отрыл в недрах недоразобранной гардеробной свой старенький, тормознутый ноутбук, почистил его от личной информации и отдал Толику на растерзание.       Теперь он стал заполнять какие-то документы по поручению Маши, готовиться к экзаменам и пытаться делать чертежи к нашим проектам. С чертежами получалось из рук вон плохо, но он не унывал, исправляя всё по двадцать раз и доводя меня до бешенства бесконечными вопросами. А ещё буквально за несколько дней Толька умудрился перезнакомиться со всеми нашими соседями и даже договориться с Зинаидой Васильевной с третьего этажа, что, пока с её ноги не снимут гипс, он будет за символическую плату три раза в день выгуливать старенькую таксу по кличке Тобик. На вопрос соседей, кем ей приходится Толька, Маша, не задумываясь, сказала, что он её сводный брат. И теперь он всем так и представлялся, решив, видимо, что нам виднее.       Где-то на третьей неделе стажировки Толик подошёл ко мне и, краснея и путаясь, начал рассказывать что-то о расписании автобусов. Я оторвался от Автокада и спросил раздражённо:       — Толька, давай покороче, что нужно?       — Можно я сегодня здесь на диване переночую? Мне Мария Владимировна велела у вас спросить. Вы же тут хозяин.       Я вспомнил про его проблемы с матерью и кивнул.       — Ночуй, мне то что.       — Спасибо, — он ещё помялся, будто собирался что-то сказать, но ушёл.       На следующий день я повёл Машу в кафе и сразу спросил её прямо:       — Твоя идея с ночёвками?       — В общем-то, да. Ген, мне реально страшно одной ночевать. И чем дальше, тем страшнее. Вдруг что-то случится, а помочь некому.       — А он чем поможет?       — Скорую вызовет, тебе позвонит, будет рядом, блин.       — Толку-то от него рядом.       Маша посмотрела на меня выразительно, мол, от тебя тоже толку не особо. И вдруг начала рассказывать уже немного знакомую историю о маме и автобусах. Оказывается, матушка нашего Тольки буквально на следующий день, после совершеннолетия, благополучно выписала сыночка в никуда из их раздолбанной двушки, купила какую-то пристройку в деревне, а разницу благополучно пропивает уже четвёртый месяц. И в больнице Толик не гастрит лечил, а последствия ножевого ранения в живот после разборок с одним из маминых дружков. Поэтому пропустил сессию, а академ оформлять и справки носить было некому. Если бы Кости не кинулся спасать, его бы уже отчислили. И ехать до этой деревни нужно полтора часа, а последние рейсы автобуса могут и вообще отменить в последний момент. Толька уже раза три ночевал на вокзале.       — Машка, ты мне для чего это всё рассказываешь-то? У меня у самого в жизни бардак, да и у тебя всё сложно. Ну вот вообще не до благотворительности.       — Геночка, разреши, пусть поживёт пару месяцев, хотя бы до начала учебы, а там, может, у него получится с кем-то из однокурсников на съёмную съехать.       — Ага… Определится в жизни и свалит в закат вместе с одной милой девушкой.       — Братик, ты же знаешь, я всё понимаю. И про деньги, и про ребёнка, и про ответственность, но почему-то хочу помочь ему хоть немного. Пусть отъестся и отогреется, а то совсем ведь загнётся.       — Это в тебе гормоны говорят. Материнский инстинкт.       — А если и так?       — Пусть живёт, — говорю я, допивая кофе, — по крайней мере, пока я не ушёл от Бори.       — То есть, сколько угодно? — усмехается Маша.       — Нет, столько ни одна любовь не длится, к сожалению. И вообще, ввязалась во всё это — с тебя и спрос. Пусть только выкинет что-нибудь сомнительное, сразу на выход.       Пару дней после этого разговора я чувствовал себя как-то неловко в обществе Тольки, но потом неловкость стёрлась и осталось какое-то странное ощущение правильности происходящего. Если им двоим тут комфортно, а мне это не мешает, то почему бы и нет, решил я и забил.       До поры до времени схема работала, но сегодняшний вечерний звонок стал для меня полной неожиданностью. Толик никогда мне не звонил до этого, предпочитая в случае чего общаться через Машку, так что я снял трубку в полной уверенности, что что-то случилось.       — Геннадий Александрович, тут два мужика какие-то в квартире, — Толик шмыгал носом, говорил рвано и неразборчиво. — Один пьяный в жопу с Марией Владимировной ругается, а второй меня на лестницу выкинул.       — Не звони в полицию, я еду, буду минут через пятнадцать.       Проклиная Олега и всю его родню, беру ключи от машины, лечу, нарушая и явно нарываясь на штрафы. Конечно, ничего он Машке не сделает, но мне хочется защитить её даже от пьяной болтовни и пустых разборок. На лестничной клетке меня встречает Толька, он сидит на полу под дверью, на светлой футболке кровь из разбитой губы, рукой держится за бок и недовольно щурится.       — Поднимись на этаж выше, — говорю я ему, помогая встать на ноги.       — Я с вами, — решительно заявляет Толик.       — Драки не будет, я сказал, поднимись выше, — смотрю ему в глаза и ловлю понимание. Толик плетётся по лестнице, держась за перила. Адреналин выгорел, боль от ушибов и нервы дают о себе знать.       Открываю дверь. В прихожей сидит незнакомый крепкий мужик, листает что-то на смартфоне.       — Олег где? — спрашиваю его с порога, разуваясь.       — А ты кто вообще?       — Хозяин квартиры. Слушай, — говорю ему максимально добродушно. — Он пьяный, а она беременная. Проспится — ты же ещё виноватым будешь. Уведи его, а?       Мужик кивает мне понимающе. Судя по всему, охраннику вся эта ситуация тоже не нравится.       — Да, они вроде уже поговорили. Зайди, глянь, может сам уйдет.       Зарёванная Машка сидит за столом. Олег привалился к спинке дивана. Оба молчат. Я подхожу ближе и натыкаюсь на злющий, почти трезвый взгляд Олега.       — Развёл тут притон, сука. Лезешь в чужую семью.       — Это моя сестра и моя семья, иди к жене и детям, — отвечаю максимально спокойно.       — Без тебя разберусь, пидор, что мне делать. Сам ребёнка сделать не в состоянии — чужой понадобился. Хрен тебе, — орёт он, сгибая руку в оскорбительном жесте.       Машка опять начинает всхлипывать. Мужик из прихожей осторожно заходит к нам, оценивает обстановку и направляется к Олегу. Говорит что-то ободряющее и успокаивающее, помогает Олегу подняться с дивана и аккуратно ведёт к выходу. Я стою посреди комнаты, пытаясь собраться с мыслями. Надо понять, что с Машкой, забрать Тольку с лестницы, успокоить их как-то и вернуться в квартиру до прихода Бори. Где только набраться сил?       Слышу хлопок входной двери и чувствую, как Маша обнимает меня со спины.       — Не слушай его, он пьяный и сердится на меня и на себя, — говорит она успокаивающе.       — Машка, солнышко, плевать на него. Ты как? Может в больницу или валерьянки… пустырника, ну чего там тебе можно?       — Я нормально, что мне сделается. Ну, поорал, попугал, подумаешь, в первый раз что ли. Я пойду лягу. Завтра поговорим, хорошо?       Я провожаю Машу до кровати, накрываю её тонким хлопковым пледом и прошу:       — Не открывай ему дверь больше, звони сразу мне.       — Да он не придёт больше. Мы всё выяснили.       — Может и не придёт. Не открывай. Обещаешь?       — Обещаю, Гена. Прости меня, втянула тебя в неприятности.       — Вот ещё. Спи, — целую её в нос и иду на поиски Толика.       Он сидит на ступеньках и выглядит вконец измотанным. Сбежал из одного пьяного дурдома — попал в другой. Не везёт пацану.       — Можно возвращаться, — говорю я. — Ушли уже.       — Они в дверь позвонили, — начинает он торопливо рассказывать, спускаясь за мной по лестнице. — Мария Владимировна им открыла и впустила, а я понял, что они знакомы, ну и разговаривать будут. Ушёл на кухню. Сначала просто говорили, потом скандалить начали. Я волновался, ну он же пьяный совсем, решил глянуть, что и как. А он Марию Владимировну, вот так за руки схватил и трясёт. Ну, я подбежал и пнул его пару раз, а этот второй оттянул меня, держал за руки, ну вот и прилетело.       — Кто ж тебя просил лезть, дурака… Тошнит? Голова болит или кружится, может?       — Нормально всё со мной. Сейчас перекисью губу промою, чтобы кровь не капала. Может, Марию Владимировну нужно в больницу? А то она переволновалась, наверное.       — С ней будет всё в порядке, просто ей нужно полежать, отдохнуть.       — А что это за мужчины? Чего они хотели?       — Ну, тот с кем ты подрался, это Олег, отец Машиного ребёнка. А второй — кто-то из его охраны, судя по всему.       — Отец ребенка? А разве вы с Марией Владимировной не…       — Иди спать, — говорю я. У меня нет ни малейшего желания пускаться сейчас в пространные объяснения. — И… спасибо. Ну, что позвонил и за Машу вступился, — говорю я, провожая его до двери.       — До завтра, не беспокойтесь за нас, я дверь закрою и никого не впущу до вашего прихода.       «А что ты хотел, Чижик, — говорю я себе, усаживаясь в машину, — завёл Гнездо, охраняй теперь».