Чижик

      Утром встаю по будильнику и еду в Гнездо, как только за тобой закрывается дверь. Нужно же лечить, успокаивать, спасать от бед. Захожу на кухню и расплываюсь на стуле тёплой лужицей от умиления. Машка жарит французские тосты по маминому рецепту: на сливочном масле, с молоком, сахаром и кучей корицы. Она в длинной футболке и шортах, аккуратный животик и гулька из волос, которую держит мой кохиноровский карандаш, делают её по-особенному домашней.       — Так и знала, что ты примчишься, наливай чай.       — А Толик чем провинился, что ест овсянку?       На пацане одна из моих старых футболок с принтом из смайликов и неимоверно вытянутые на коленках треники. Синяка на пол-лица, слава Богу, нет. Так небольшая ссадина под носом и запёкшаяся корка на губе.       — Мария Владимировна мне предлагала, но мне лучше не есть жареное. Слишком дорого лечиться потом.       — Толик, заканчивай с этими отчествами. Гена и Маша, а то бесит уже.       — Геннадий… э, я с вашего разрешения пойду с Тобиком погуляю. Вернусь через полчаса. Хорошо?       — Ступайте, Анатолий, — не могу удержаться я.       — Тактичный, — говорит Маша вслед закрывшейся двери. — Умирает от любопытства, но ни о чём не спрашивает.       — Ну а я наглый и бестактный. Чего Олег хотел от тебя?       — Посмейся. Хочет, чтобы я на работу вернулась. Взял вместо меня троих новеньких, у каждого зарплата больше моей, но, по его словам, они уже кучу раз налажали.       — Да это просто повод вернуть тебя, Маш.       — Нет, он реально на работе невыносимый, циклится на мелочах. Кофе принесли не в той чашке или бумаги поставили не в ту папку, и всё, рабочий день испорчен. Я его за эти годы изучила, делала всё, как он любит, на автомате. И потом я его считала своим и завод считала тоже своим. Фактически жила там, тряслась за каждый пустяк. Когда он меня уволил, я только тогда прозрела, что гробила нервы и здоровье ради чужой прибыли. Теперь когда ещё он таких же преданных и фанатичных сотрудников найдёт? Не будет же каждого трахать, вместо премии.       — Сколько предлагает?       — Три мои прошлых зарплаты. Оплатит роды, будет давать деньги на ребёнка. За квартиру и няню не заплатит, дочку не признает. Но это не главное. Я должна отсюда съехать и пообещать, что не буду общаться с тобой и Толькой.        — Господи, а Толька тут при чём?       — За компанию. Хочет снова вернуть контроль, понимаешь.       — И что ты решила?       — Видел вчерашние разборки? Как ты думаешь, это ребёнку на пользу? Он же будет выносить мозги, пока не станет, как ему хочется. Сегодня возьмёт на работу — завтра уволит. Вчера сначала в любви признался, потом сказал, что будет делать анализ ДНК, потому что предохранялся и ублюдков воспитывать не собирается. В общем, я пойму, если ты не захочешь здесь всё это терпеть, но сама уходить не собираюсь. Будем дальше захватывать рынок дизайна интерьеров, компаньон.       — Ага, команда: ты, я и Толик, прости Господи.       — Ну, знаешь, приятно было посмотреть, как он меня кинулся защищать… Я, чтобы Олега зря не злить, добавилась опять в рабочий чат. Буду консультировать его новеньких, доведу до конца пару проектов. Поговорю ещё с ним, когда остынет. Мало ли, что он наговорил по пьяной лавочке. Это был сигнал скорее, что он готов к переговорам. А ты не расслабляйся тоже, а то и тебе прилетит. Олег, он жутко ревнивый, как большинство изменников.       — Ну, он же знает, что ко мне глупо ревновать.       — Почему глупо? Когда старшие дети ревнуют маму к младшеньким, знаешь, какое это сильное чувство. Тут вопрос собственности, а не секса. Ген, ты не хами ему, если он тебя наберёт, и всё пообещай, если попросит.       — А что он попросит?       — Ну, там выгнать меня и Толика или только меня, ребёнка на себя не записывать.       Я удивился вывернутой, больной логике Олега, но решил больше эту тему не комментировать, и мы с Машкой вернулись к французским тостам и рабочим вопросам.       Ближе к вечеру Телеграмм принёс от тебя странное: «Буду в 18:00. Нужно поговорить», но я как-то не связал это с Олегом. Заехал по дороге в ресторан, разложил дома по тарелкам ризотто с грибами, переоделся, убрал волосы в хвост и, не вняв Машкиным предупреждениям, слишком расслабился. Я всегда говорил, что у меня богатая фантазия. А ещё я считал, что знаю тебя как облупленного. Признаю, ты смог меня удивить, когда ударил, даже не поздоровавшись. Первый удар в челюсть я даже не осознал, скорее почувствовал резкую боль в затылке, когда голова долетела до уголка навесного шкафа. Следующий отобрал у меня возможность дышать и кричать, и я мешком повалился на колени, пытаясь одновременно прикрыть голову руками и спрятать горящий огнём живот. Дальше ты пинал меня ногами: три или четыре раза, не поручусь. Потом, хлопнув дверью, ушёл к себе, а я, отдышавшись, попытался оценить ущерб. Встал на четвереньки, потом поднялся на колени. Пощупал челюсть, вроде цела, как и рёбра. Пара синяков и гудящая болью голова, жить буду. На полу валялись брошенные тобой распечатки. Я присел ближе к стене, чтобы была возможность опираться на неё, и стал листать подобранное с пола. Ксерокопия свидетельства о регистрации нашей с Машей фирмы. Наша заявка на товарный знак. Справка о том, что на меня зарегистрированы два номера телефона и история звонков по второму номеру. Фотки, сделанные кем-то за последние пару недель. Мы с Кости сидим в кафе и о чём-то болтаем. Мы с Толькой в беседке возле Гнезда. Я работаю за ноутом, он, как обычно, стоит со спины и наблюдает. Ракурс на фотке делает нашу близость почти интимной. При известной фантазии можно подумать, что наши тела соприкасаются. Олег решил раскопать пару секретов и вывернул всю мою жизнь наизнанку.       Я бросаю все эти листочки на пол и сам съезжаю вниз, прижимаясь горящей щекой к холодному кафелю пола. Зачем я до этого довёл, мог бы съехать, когда заселял Машку. Мог бы остаться о тебе лучшего мнения. Я прихожу в себя оттого, что ты включаешь свет. Заснул что-ли на полу или потерял сознание. Встряхиваю головой и спрашиваю:       — Второй раунд?       — С кем из них ты спишь или с обоими?       — А что по позам на фотках не понятно.       — Ты бессмертный, что ли?       — А ты пил с Олегом и позволял поливать меня грязью?       — В чём-то Олег точно прав. Ты, сука, ведёшь двойную жизнь, вот и довыёбывался. Я вообще ничего о тебе не знаю. Ты, блядь, со мной только о погоде разговариваешь.       — Ты пьян, если хочешь, мы поговорим завтра.       — Чтоб этой Машки и пацана этого до утра в твоей квартире не было! Дай мне свой второй телефон. Я хочу посмотреть все мессенджеры.       — Это служебный телефон, он лежит на квартире.       — Звони Машке, пусть берёт его, садится в такси и едет сюда. Я буду с вами двумя говорить. Очная ставка, блядь.       Я молча встаю и иду в свою спальню. Ты тащишься следом, поэтому я даже не пытаюсь закрыть дверь. Просто падаю кулём на кровать и накрываю голову подушкой. О том, что ты ушёл, я узнаю по грохоту захлопнувшейся двери. Шлю Толику СМС:        «Не открывайте дверь никому. Не выходите из квартиры, пока не приду. Машке ничего не говори. Со мной всё в порядке. Выключи мой телефон и спрячь подальше».       Тут же удаляю отосланное сообщение и сдерживаю порыв почистить телефон. Смотри, ничего подозрительного не найдёшь. Я не сделал ничего, чтобы реально стоило скрывать и за что реально стоило бы ударить. Пережидаю пару часов, чтобы ты точно заснул, и, не взяв ничего кроме телефона, крадусь в прихожую. Дверь закрыта на оба замка, на ключнице ни одной связки. Чувствую себя героем паскудного триллера. Ложусь назад в свою кровать, выпив две таблетки ибупрофена, завтра нужно ехать в больницу — голова раскалывается, наверное, сотрясение.       Утром оказывается, что ключи на месте, как и ты. Сидишь на кухне над неубранной тарелкой с ризотто. В помятой одежде, растрёпанный и виноватый. Вскакиваешь, когда я захожу на кухню, шаришь по мне взглядом, пытаясь понять, насколько всё плохо. Падаешь на колени, когда я подхожу ближе, и начинаешь бормотать, пряча лицо в моей одежде:       — Геша, прости меня. Он меня напоил и так накрутил, что я просто с ума сошёл. Я не собирался тебя трогать, сам в шоке. Я не знал, что могу так ревновать и так бояться.       — Чего бояться?       — Того, что ты меня бросишь… Уйдёшь жить на квартиру. Найдёшь другого. У нас что-то не клеится последнее время. Хотя я люблю тебя так сильно, Боже. Я просто не переживу, если ты сейчас съедешь. Прости, что сделать, чтобы ты простил?       Я поднимаю тебя и усаживаю на стул, сам сажусь рядом.       — Ты чокнулся, Боря? За что ты ударил-то меня, расскажешь? Да, мы с Машей открыли дизайн-бюро. Тебе не говорил, потому что тебя бесит всё, что связано с сестрой. Официальное открытие будет через две недели, приходи на фуршет. Второй номер завёл, чтобы открыть на фирму Интернет-банкинг, которым сможет пользоваться Маша, когда меня нет рядом. Ну и чтобы не указывать основной во всяких официальных документах. Поэтому там так мало звонков, я им не пользуюсь почти. На фотке в беседке Толик. Он Машкин сводный брат. Вот договорились, что поночует в квартире, пока Машка беременная, и за ней присмотр нужен. Он учится работать в Автокаде, смотрит, как я клиенту заказ делаю. На второй фотке я с заказчиком. Ещё вопросы будут?       — Откуда ты знаешь Дэна?       — Понятия не имею, кто это.       — Ты с этого проклятого телефона звонил только ему и не знаешь, кто это!       — Ты про Костю? Ну, это клиент. Сейчас гляну в реестре, — говорю я, делая вид, что копаюсь в телефоне. — Так, Данилевский Константин Юрьевич. Дизайн-проект студии, дом пока строится, но он хочет иметь готовый проект на руках. Там всё уже на стадии завершения. Телефон его записал не туда по ошибке, каждый раз матерюсь, но лень переписывать.       — А чем он по жизни занимается, ты знаешь?       — Кардиохирург?       — Сутенёр и сводник. Подкладывает молодых парней под богатых дяденек.       — И?       — В смысле?       — Я вообще не хочу знать, как ты выяснил, что он этим занимается, но я искренне не понимаю, что не так. Нельзя делать ему дизайн-проект квартиры?       — Нельзя улыбаться ему во все тридцать два как на этой фотке. Ты чего здесь такой счастливый-то? Подогнал тебе пару телефонов?       — Староват я, чтобы начинать карьеру бляди, не находишь?       — Геша, я не хочу ссориться, и я виноват перед тобой, страшно виноват. Но всё это дерьмо не просто так. Ты всё время что-то скрываешь от меня. Не говоришь всю правду, фильтруешь каждое слово.       — Думаешь, люди Олега плохо следили, пропустили настоящего любовника, оставили тебя без жарких фото, да? — наконец взрываюсь я и перехожу на крик. — Пошёл на хуй со своими извинениями, я съезжаю. Ты, блядь, кто такой, чтобы руки распускать?       — Ну хочешь ударь меня, сравняем счёт. Давай! — ты подскакиваешь ко мне и смотришь мне в глаза. — Я люблю тебя. А ты, Геша? Ты ещё любишь меня? Скажи мне прямо сейчас! Если нет, я сам помогу вещи упаковать.       Я молчу, а ты лезешь ко мне целоваться, сдёргиваешь с меня штаны. Я знаю, есть люди, которых заводят ссоры и агрессия. Таким примирительный секс — самое то, скинуть злость в сексуальное возбуждение. Как жаль, что у меня так не работает. У меня болит голова, мне мерзко из-за того, что в который раз пришлось наврать тебе, и гадко от осознания, что придётся дать тебе, просто чтобы ты успокоился. Кажется, в психологии это называется диссоциация. Сейчас я в прямом смысле не в себе.       Пока где-то внизу тело наслаждается твоими ласками, я чувствую, как моё сознание просто затапливают живительные потоки ненависти. Ненавижу, блядь, как же я всё и всех ненавижу. Ненавижу Кости за то, что он ничего не сказал мне в прошлом октябре. И за то, что не промолчал в этом апреле. Маму за «а я тебе говорила», которое мне ещё предстоит услышать, когда мы с тобой расстанемся. Машку за то, что она всерьёз считает, что мне нужно оставаться с тобой. И за то, что она делает всё, чтобы у меня появилось место, куда мне будет комфортно уйти. Машкиного ребёнка, который заставляет принимать взрослые решения и ставит дедлайны. Толика, который кажется более зрелым и мужественным, чем ты. Оттеняет на контрасте, так сказать. Себя самого. Больше всего ненавижу себя. За то, что не смог тебя удержать. За то, что недостаточно хорош для тебя. За то, что живу во лжи. За то, что опять простил. И даже сейчас так и не смог тебя возненавидеть. «Люблю». Слышу свой искаженный страстью голос, который повторяет это снова и снова. «Люблю». Возвращаюсь в своё сведенное судорогой оргазма тело и чувствую, как слёзы катятся по щекам.