И родится Белая плеть

Горькая, редкая драгоценная трава, уменьшает опасность, исходящую от твири.

Растёт там, где страх и беда.

      С приезда в город Бакалавра Данковского минула неделя. Уже восемь дней наводит свои порядки в этом городе новая свирепая Хозяйка — Песочная Язва. Повсюду видны следы её благосклонности к невольным подданным: она щедра до безумия, готова одарить любого, на кого падёт её взгляд. А дарует она ни что иное, как вечный сон в объятиях смерти.       Такой подарок Данковский принять не мог, поэтому приходилось идти в обход заражённых кварталов, сквозь степь, дышащую твириновыми парами. Голова кружилась, тяжёлый воздух хлопьями оседал в лёгких, и клонила к земле незримой дланью бесконечная усталость.       «Сегодня без проклятого дождя — и то неплохо», — Бакалавр остановился у лачуги Оспины перевести дух и собраться с мыслями.       Каждая их встреча превращалась в поле брани двух острых языков. Броски Оспины били точно в цель, но никогда не оставляли шрамов, она только играла с ним. В первые дни это выводило его из себя, Данковский вылетал из сторожки взбешённым, хлопал дверью и был уверен, что эта ведьма смеётся ему вслед. К тому же, чем дольше он оставался в городе, тем сильнее увязал в паутинах интриг, которые только мешали достижению его истинной цели.       Приехав с миссией, Бакалавр попал в самую гущу политических распрей и был принужден разгадывать тайны, сплетённые Каиными, Ольгимскими и Сабуровыми. Утомлённый ложью, он даже испытывал лёгкое облегчение стоя здесь, у этой грязной ночлежки, впитывая в себя широту и свободу уходящей в вечернее охрово-серое небо степи.       В эту минуту он отчаянно завидовал Гаруспику, которого заметил по дороге четверть часа назад. Тот направлялся в степь — верно, собирать или покупать травы у червей. Как далёк был этот счастливый человек от городских козней! Бакалавр, само собой, никогда не держал его за равного себе, но почему-то уважал этого гордого степняка. Может, за то, с каким рвением он следовал своему долгу. В этом они были похожи.       Как и Гаруспик, Бакалавр ни на минуту не забывал о своей цели — раскрыть саму смерть, принести её в жертву. Победить закон. Сегодня ему как никогда нужна была помощь Оспины, она хитрая, но предана Укладу, заботится о Термитнике. Наверняка должна знать, как попасть и в Бойни. Но надо быть избирательным и осторожным: одно неверное слово — и ты выбыл. Сегодня, когда Бурах так близок к победе, а на счету Данковского уже несколько неудач, нельзя было проиграть.       — Молоко нынче трудно достать… Подкупить меня решил? — она сузила глаза, надменно уставившись на него.       — Ты же знаешь, ты мне глубоко симпатична, Оспина, — улыбнувшись, ответил Даниил.       Он вытащил из сумки вторую бутылку и поставил на столе рядом с первой.       — Ты эти шуточки оставь для столичных девок. Говори, зачем явился, — недовольно бросила она.       — Расскажи мне, как попасть в Бойни.       — С чего бы, помереть неймётся? — Оспина впилась в него любопытным взглядом.       — Ты полагаешь, я не в силах за себя постоять? — самодовольно бросил Данковский.       — Мне это совершенно безразлично, но в Бойни тебе вход заказан.       — Почему же? Разве степняки до сих пор не поняли, что я ищу способы борьбы с Чумой?       — Нет, многомудрый Даниил-Бакалавр, для местных ты мало чем отличаешься от Песчанки. Ты чужак, мясники раздерут тебя тут же на мелкие клочки.       — А ты что же, будешь скучать по мне?       — Не обольщайся, я как-то видела во сне твою смерть и, знаешь, в таком хорошем настроении я давно не просыпалась, — лукаво сощурилась Оспина. — Что же, после одиннадцати вечера ты сможешь попасть в бойни через Бычий Зев… может, и правда помрёшь, вот будет славный день! — она ударила ладонью о ладонь.       — Вот как… а я думал, мы друзья.       — С чего бы это? Я тебя не люблю. Пусть по тебе плачет твоя ненаглядная Аглая. Но прошёл слух, что ты теперь ей не так мил. Уж постарайся там в Бойнях умереть достойно, может, она ещё бросит тебе крохи своей высокомерной любви…       — Какая ты… разговорчивая сегодня.       — Ну а что, ужасно интересно, без её инквизиторских покровов она всё такая же самоуверенная? Я бы зауважала того, кто смог бы это проверить, — задумчиво произнесла Оспина.       — Успеется. Твой драгоценный Бурах как раз над этим и работает. Сдаётся мне, что у них взаимная симпатия. Я тут слышал, Уклад ждёт от него жертвы, он метит в Многогранник, но наверняка это должна быть Аглая. Подсказывает мне чутьё, что он откажется пожертвовать ею, не встать ему во главе Уклада… — с деланной печалью в голосе проговорил Бакалавр.       От насмешливости Оспины не осталось и следа.       — Бурах поступает так, как ему велит долг, в его дела я не могу вмешиваться, — произнесла она, пытаясь казаться безразличной, но Данковский видел, как вмиг изменилось её лицо, как затрепыхалась в глазах слабость, выдернутая на поверхность.       — Бурах — такой же человек, как и все остальные, глупая. Ты ещё увидишь, как он изменит своему долгу ради любви этой женщины, — Бакалавр приблизился к Оспине, будто вверял ей сокровенную тайну, — но что, если бы жертвой оказалась ты?..       — Хватит, убирайся! — прикрикнула девушка, толкнув его в плечо.       Даниил крепко схватил её запястье, их глаза встретились.       — Я теперь понял, кто ты, Саба-Успнэ, — усмехнулся Данковский, — никакая ты не ведьма и уж точно не Шабнак. Ты — несчастное существо, хочешь получить любовь, но сеешь только ненависть к себе — ведь ненависть взрастить легче, — радостный от своего внезапного открытия шептал он.       По её щекам из прозрачных глаз стекли струйки серых слёз. Девушка вымученно улыбалась.       — Откуда же ты взялся такой умный? — неожиданно спокойно проговорила она. — Только не думай, что сможешь одурачить меня, я не твоя ослепшая Мария. У меня от тебя внутренности сводит — так ты мне противен, — с той же улыбкой сквозь зубы проговорила она.       — Эти слова из твоих уст — высшая похвала, — усмехнулся Даниил, — но во мне нет ненависти к тебе. В тебе я вижу лишь капризного ребёнка, который стремится получить внимание — не более. К счастью или к сожалению, все женщины одинаковые.       Оспина дёрнула рукой, но не слишком упорно, будто лишь пыталась проверить, насколько тверда хватка Данковского.       — Зачем ты говоришь мне всё это? — холодно произнесла она, уязвлённо отвернувшись.       — Саба, поехали со мной в столицу, — понизив голос, почти интимно прошептал Данковский, склонившись ближе.       Девушка повернулась к нему, и в полумраке комнаты он увидел, как сверкнули её глаза. Было это не то презрение, не то интерес, не то страх — он не понял, слишком кратким был этот миг, когда она невольно позволила ему заметить в потухших глазах частичку души. Однако дыхание её участилось, он заметил, как хаотично вздымалась под ветхим тряпьём грудь.       — А из тебя вышел бы неплохой шут, Бакалавр. Иди, скажи эти слова Марии, вот смеху-то будет, — сузив глаза, ядовито прошипела Оспина, следующим рывком высвободившись из хватки мужчины. Она потёрла руку в том месте, где только что запястье сжимали его пальцы.       — А если бы тебя позвал Гаруспик? Ушла бы за ним? Я так понял, ты в нём души не чаешь, — ухмыльнулся Данковский.       — А не много ли ты болтаешь… — теряя терпение, проговорила Оспина, однако в её голосе не было прежней жёсткости, больше звучала усталость, — гляди, ещё подумаю, что ты ревнуешь.       — А ты подумай, может быть и ревную, — Данковский осторожно шагнул вперёд.       Оспина пристально посмотрела на него, но не отступила. Пара блестящих глаз настороженно следила за каждым его движением.       — Не боишься меня? — спросил он, постепенно приближаясь.       — Это тебе должно меня бояться, Данковский… — проговорила Оспина, но твёрдость исчезла из её голоса.       — Я не боюсь тебя.       Даниил снял перчатки и осторожно, но настойчиво коснулся пальцами её подбородка. Девушка замерла. Она дышала часто, как мышка, загнанная в угол, и мужчине показалось, что он мог слышать стук её маленького сердца.       — О, у тебя есть сердце, Саба, я слышу его, это моя близость так тебя волнует?       Даниил положил вторую ладонь ей на шею, прячущуюся под складками капюшона, и пальцы медленно заскользили ниже, проскользнули в запах и легко разъединили две половины плотной накидки. Под ней было простое бледно-зелёное холщовое платье чуть ниже колен, невинно открывавшее белые плечи и тонкую шею, красиво обрамлённую воротником.       — И ноги есть, ты точно не Шабнак. Но кажется, ты вся горишь… дай мне посмотреть.       Заглянув в её помутневшие глаза, Данковский слегка наклонился, прижался к её холодным неподвижным губам. Он нежно и чувственно целовал их, пока девушка затаив дыхание принимала его прикосновения.       Даниил скользнул пальцами к её затылку, зарылся в коротких чёрных волосах, вызвав тихий вздох: губы девушки дрогнули и приоткрылись. Тогда мужчина углубил поцелуй, проникая в неё языком. В растерянности она ослабшей рукой взялась за край его плаща, несмело отвечая на плавящую нежность. Довольный, Данковский улыбнулся одним краем губ.       Пальцы мужчины взялись за ряд пуговиц под воротом платья. Он медленно расстегнул одну, другую, третью, не прерывая долгий поцелуй.       Справившись со всеми до последней, он выпустил губы девушки и обратил взгляд на её выступающие под распахнувшимся воротом платья ключицы.       Словно очнувшись от гипноза, Оспина отшатнулась и сжала две половинки ткани, не позволив им распасться и оголить грудь.       — Ты… уходи, — отвернувшись, проговорила она через плечо.       Бакалавр вздохнул, но с его губ не сходила улыбка. Он наклонился к её ногам, поднял тяжёлую холщовую накидку и укрыл ею плечи девушки.       — Убирайся, проваливай! — неожиданно громко прокричала она, ткань соскользнула с плеч.       Она обернулась, с её подбородка слетели крупные капли слёз. Схватив со стола бутылку молока, Оспина запустила её в коридор, в темноте которого только что скрылся Бакалавр.