И родится Белая плеть

      Наступил девятый день безумия. Вчера вечером загремели по мостовым шеренги солдат, я слышал даже, как земля дрожала от тяжести пушек на рельсах. Этот полководец собирается сровнять город с землёй… Хотя, может, в земле не так уж и плохо. Прорастём твирью, а те из нас, кто получше — савьюром, да белой плетью — всё степнякам на радость. Разве что детей жаль, может, только ради них и стоит это пропащее место спасать. Ты уж не сердись, что я так говорю. Сил больше нет.       Аглая выиграла нам ещё несколько дней. Надо найти решение, способ остановить мор. А я тот, кто должен создать панацею. И панацея уже есть. Но мне ещё многое надо решить. Слишком большая ответственность досталась чужаку, который и языка-то родного не помнит. Рано ты оставил меня, отец. Но веры твоей я не предам, это я твёрдо знаю. Потому и борюсь.       И ты не беспокойся об этом. Твоё наследство я принял сполна. Не успел проснуться, уже устал, оттого и слабость в мыслях.       Я мало спал сегодня, бродил по улицам ночью, собирал жатву, органы человеческие-то у червей хорошо идут. Знаю, знаю, что бы ты сказал, не дело это для Бурахов — органами промышлять. Бродил я по степи туда-сюда, все овраги обшарил, платил временем, а улов — пара стеблей кровавой да бурой твири. Вот только ничего толкового с них не поимеешь. Нужен савьюр, чёрная твирь, ещё, может, белая плеть, да ты и сам знаешь, — а эти только у червей и достать… за кровь, за органы.       Окрестили уже меня Потрошителем местные. Да пусть так — и то больше правды, чем «степняк», «кровный»… «менху». Слабый из меня степняк, травы в руки не идут. Да и с чего бы? Я корням песен не пел, имён им не давал. Не будь тебя, отец, был бы я никто в этом городе. Да я и так никто. Ты один считал иначе, раз доверился мне. И эта странная степнячка, Оспина… Уклад мне пророчит возглавить… но, видимо, лишь оттого, что больше и некому. Оюна она не жалует, а тебя уважала. Но тебя все уважали.       И почему ты не встал во главе Уклада? Может, не случилось бы беды и не пришлось бы вверять всё сыну твоему, бестолковому «степняку». Ещё и этот Удург, который тело, вместившее в себя мир… и эта жертва, соразмерная ему, которой ждёт от меня Уклад… Если бы только мог ты ответить мне, отец…       Городские часы пробили полдень, Артемий Бурах и на складах слышал их приглушённый звон, после которого на сердце всегда становилось тяжело. Вздохнув, он посидел немного, вглядываясь в последние строки, а затем закрыл дневник и пошёл проверить, как настоялись травы — твириновая настойка уже должна быть готова.       Бутыль качественного твирина на мягком савьюре он сегодня взял для себя, она приятно позвякивала, встречаясь в сумке с бутылкой воды при каждом шаге. Ещё в сумке лежала горсть таблеток и даже кофейные зёрна. Кто знает, какие ещё испытания последнему Бураху придумает Оюн.       Проходя мимо ночлежки Оспины, Артемий остановился. Решал, зайти или нет, спросить ли совета. Но стоило ему вспомнить её взгляд, полный слепого обожания и надежды, как он отмёл эту затею. Он не размышлял, отчего это: было ли дело в том, что он боялся пошатнуть её веру, или же просто не хотел проявлять слабость перед единственным существом в этом городе, которое любило его своей странной любовью. Но ноги уже сами понесли его дальше, он крепче сжал ремень сумки и направился прямо в ворота Боен.       Как и полагалось, от Оюна не стоило ожидать ничего хорошего. Снарядив Бураха в дорогу крепким словцом на языке степняков, он отправил его к Бакалавру, выяснить, зачем тот вчера шатался по Бойням. Судя по накатившей, как залп огнемётчика на чумную крысу, усталости и вскипающей внутри злости, это снова было какое-то степняцкое проклятье. Даже добрый твирин не помог.       «Пожри Шабнак этого Оюна!» — Артемий успел возненавидеть старшину и желал ему самой мучительной смерти где-нибудь на дне Боен, как и Бакалавру, в общем-то. Гаруспику пришлось исходить в таком состоянии весь город: он пришёл в Омут, оттуда Ева (согласившаяся говорить с Потрошителем только после нехитрых угроз) отправила его к Младшему Владу, тот послал Бураха в Многогранник, где Хан заявил, что Данковский только что ушёл. Решив на всякий случай снова заглянуть в Омут, Гаруспик не просчитался.       — Что тебе нужно? Ты какой-то бледный… — безучастно спросил Бакалавр, целясь в Бураха чёрными глазами.       — Ты… был вчера в Бойнях? — заговорил Артемий, стараясь держать себя в руках, чтобы не рухнуть прямо на кровать Данковского или не приставить нож к его печени, чтобы змей говорил быстрее.       — Нет, не был, — вздохнув, ответил тот.       — Врёшь! Мне известно обратное, — почти прорычал Бурах.       — Тише ты! Ева и так от страха едва сознание не теряет, когда тебя видит, а если будешь так орать… — поясмеивался Даниил, но увидев, что с Гаруспиком в таком состоянии шутки плохи, он сменил тон. — Я пытался попасть в Бойни. Но меня там, видимо, приняли за быка ваши тупоголовые мясники. Мне повезло, что армия Блока вмешалась.       Артемий недоверчиво смерил его красноречивым взглядом.       — Не веришь? Хочешь, покажу синяки? — Данковский с невинным выражением лица потянулся к пуговицам, но Бурах, скорчив гримасу отвращения, выразил протест небрежным взмахом ладони.       Бакалавр усмехнулся.       — Вот, возьми это, — он пошарил рукой во внутреннем кармане плаща и протянул ему какие-то таблетки, — на тебя смотреть больно, это немного снимет усталость.       — Спасибо… ойнон, — Артемий не глядя закинул горсть таблеток в рот и запил водой из своей сумки.       — Бурах…       — Что? — Гаруспик остановился у дверного проёма и обернулся.       — Аглая хочет снести Многогранник, — тихо проговорил Даниил.       — …и что? — раздражённо спросил Артемий.       — Я знаю, что твой отец завещал тебе.       Бурах посуровел.       — Ты ничего не знаешь, чужак.       — Удург — тело, вместившее в себя мир, ведь так? Разве ты ещё не понял, что это именно Многогранник? Город прогнил, от него ничего не осталось. Правящие семьи доедают головы друг друга, но сами не понимают, что давно срослись в одну химеру. Уклад мёртв, ему не выжить в этом городе, если ты не станешь во главе. А во главе ты сможешь стать, только принеся жертву, которую оценит Уклад. А ею может быть лишь Аглая. Ты ведь и сам понимаешь, мой умный друг Бурах, что…       — И что же ты предлагаешь? — нетерпеливо перебил его Артемий.       — Мне не спасти всех… если я не спасу, Блок не будет меня слушать. Бурах, если ты так умён, как я думаю, ты послушаешь меня и не станешь трогать Многогранник. Надо разрушить город. Уклад выживет и без города. Одонгам не нужно много панацеи, жителей, принявших сторону утопистов, переселят на другой берег, они построят новый мир, нужен лишь Многогранник. А этот берег достанется Укладу.       — Что за чушь ты несёшь?! Да, нынешние власти не смогли договориться и перегрызли друг другу глотки, но дети - это другое... дети смогут всё изменить. Капелла умна, она дорожит этим городом.       — М-м-м, этим ничего не решить, ты предлагаешь сменить шило на мыло, да и только, — недовольно покачал головой Даниил.       — Нельзя забывать свои корни, ойнон. Город — это стебль, связь между Укладом, что есть корень, и бутонами, чем будет ваша утопия. Без города она погибнет.       — Бурах, ты ли это? — Бакалавр язвительно усмехнулся. — Что за пламенные речи я слышу от человека, который ещё пару дней назад не знал, что ему нужно? Что-то из этого напела тебе Инквизитор, не иначе. Как там Гриф говорил? Сладко стелет, да жёстко спать? А знаешь ли ты, что твоей подружке Оспине она тоже не нравится…       — Она не «подружка».       — Ты, вроде как, для неё авторитет. Я бы даже сказал, эта степная бесконечно доверяет тебе. К тому же у неё есть влияние на степняков…       — К чему ты клонишь? — злость уже просачивалась в слова Бураха, но Данковского это, казалось, только подстёгивало.       — Вы встанете во главе Уклада — править на этой стороне, а Каины — на другой, я продолжу изучать феномен бессмертия рядом с ними, в Многограннике! Вы будете дополнять друг друга, питаться друг другом. Каины не смогут жить без Стаматиных, Стаматины не смогут творить без твирина, твирь — не родится без степняков.       — А зачем степнякам вы? — бросил Бурах.       — А как же, ради великой цели. Создание чуда. Степняки живут незаметно — как муравьи, служат укладу, земле, а потом уходят, на их место приходят всё новые и новые. Ты можешь сказать, что миссия степных — служить матери Бодхо, или как вы там говорите, но ведь это родители живут ради детей, а не наоборот. Каины нужны вам, чтобы ваша жизнь имела смысл. Это замкнутый круг, мой дорогой Бурах.       — Ты заблуждаешься, ойнон. Укладу не нужны такие чудеса. Почитание традиций, порядок в Укладе, рождение твири — вот всё, что им нужно.       — Им! — почти восторженно воскликнул Бакалавр. — Но не тебе. И, как ни странно, не твоей подружке Оспине.       — Она не «подружка», — отчеканил Артемий, злость подступала всё ближе и готова была перелиться через край. Этот столичный гад явно позволял себе лишнего.       — О, видел бы ты, как загорелась в её глазах жизнь, когда я позвал её с собой в столицу.       — Ты… что?       — Конечно, это были пустые слова, я знал, что она не согласится. Я почти уверен, что Оспина ненавидит этот город, но складывается такое впечатление, что лишь здесь она чувствует себя на своём месте.       — Зачем ты вообще говоришь мне об этом? — усталость вернулась, и чаша терпения Гаруспика вот-вот грозила переполниться.       — Это я говорю затем, что мы с тобой похожи, Бурах. И пусть тебе суждено править Укладом, но не ровен час как ты взвоешь без Каиных от тоски, как твоя единственная преданная заступница — без любви.       — При чём здесь любовь? — кап, кап — злость закипает быстро, Артемий уже не желал разбираться, что имел ввиду Бакалавр, но какая-то часть его стремилась выслушать до конца. Тревожная часть.       Бакалавр тяжело вздохнул и подавил усмешку, очевидно понимая, какой эффект оказывают его слова.       — Человек может думать о себе одно — и бежать от себя. Но оно поселяется внутри, подобно песчанке, и сжигает тебя. Саба-Успнэ… интересный экземпляр, — задумчиво протянул он, разглядывая свои пальцы в кожаной перчатке, — что сказать… хочет казаться злобной и страшной. Но в действительности под балахоном её ненависти, как и под её дряхлой накидкой — лишь обычная хрупкая девушка, не изведавшая любви, но очень её желающая. Ты бы был к ней повнимательнее, Бурах, понежнее, что ли. Может, тоже попробуешь её жажду на вкус. А жажда её велика, уж ты мне поверь, — Данковский облизнулся, хитро улыбнувшись.       — Что ты с ней сделал? — переполненная злобой и усталостью чаша покачнулась.       — Ничего, она сама этого хотела, я лишь рассказал ей о ваших отношениях с Инквизитором.       — Что ты ей сказал?! — чаша опрокинулась, и ярость завладела Бурахом.       — Правду. Кажется, правда её обидела, а я лишь… провел эксперимент, — Даниил продолжал улыбаться, казалось, для него это было не более, чем игрой или возможностью вывести врага из строя.       — Тварь! — выругался Бурах, ударив Данковского в лицо тяжёлым кулаком.       Тот отлетел к книжным полкам, книги с шумом попадали на пол, позади послышался женский крик. Ева прибежала в комнату из-за шума. Даниил прижал руку к онемевшей челюсти, на пол закапала кровь, он больше не смеялся. Данковский беспомощно выставил перед собой раскрытую ладонь, в глазах у него потемнело.       — Убью! Обоих! — Бурах в ярости пронёсся мимо побледневшей Евы и сбежал вниз по лестнице. Через секунду за ним с грохотом захлопнулась дверь Омута.