Через прикосновения

Тишина давила невыносимой тяжестью, которая становилась всё сильнее. Её почти физически ощутимый вес распространялся все дальше и дальше — по спине, по затылку, проникая даже сквозь ткань одежды. Из её глубин медленно поднималось что-то холодное и бессмысленное, словно сама вечность, не желающая больше общаться, взяла за горло. Сидеть на холодном полу в кухне, забившись в угол и поджав к себе ноги, — уже не казалось плохой идеей. В таком положении Дилюк чувствовал защищённость от внешнего мира. Но мысль о том, чтобы сидеть здесь одному, заставила его поёжиться. Пижамная рубашка неприятно прилипала к телу. Хотелось немедленно снять её и бежать в душ, но сил не было даже на элементарные вещи. Голова кружилась, руки и ноги казались слишком тяжёлыми, а сознание — совершенно пустым. Вся прошлая жизнь была как будто случайной и ничем не связанной между собой. Он устал. Ужасно устал. Не столько от внезапно нахлынувшей болезни, сколько от одиночества, которое наконец-то показало все её последствия. Почему-то винодел думал, что убегая в работу и не оставляя себе времени подумать о проблемах, он сможет избежать всего этого. Ошибался. Ведь именно в это время из глубин его подсознания вылезали все новые вопросы, заставляя заново переживать прожитые годы. На что же уходит остаток его жизни? На таверну? На воспоминания о потерянных моментах? На вино, которое он называет делом своей жизни? Или на понимание, что у истории, в которую он вложил столько времени, всё же может быть другой конец, которого он до сих пор не видит? Всё это казалось теперь пустым и бессмысленным настолько, что даже думать как-то неловко. Не то чтобы с самого начала всё выглядело так безнадежно, но прошло несколько лет, а Рагнвиндр всё сидит в своей норе. Если он продолжит барахтаться в этом омуте, то так никогда и не выберется на берег. От осмысления на глаза навернулись слёзы. Слишком больно понимать, что именно он разрушил последние пять лет своей жизни. Какое-то непонятное отчаяние вдруг закралось в его душу, винодел задрожал и почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. Паническая атака — вот что это было. Ощущение сильной слабости и безграничного страха готового поглотить его. «Я бы простил его, будь отец жив?» — внезапно спросил самого себя, отчётливо ощущая внутреннюю дрожь, с которой этот вопрос был задан. Странное желание стало расти, превратившись в подобие телесного напряжения, потом горло почему-то сдавило, и мужчина с алыми волосами вдруг понял, что хочет заплакать. Из глаз ручьём покатились слёзы. Не пытаясь их остановить, Дилюк лишь отчаянно всхлипывал. Они не хотели прекращаться, прозрачными каплями падая на чёрную рубашку. По рукам прошла волна мурашек. Все эти внутренние слёзы накапливались безмерное количество времени, и сейчас они наконец прорвались наружу. Не в силах сдержаться, Рагнвиндр позволил им свободно скатиться по лицу, оставив после себя мокрую дорожку. Он попытался их вытереть — но они потекли снова. Таким жалким и растерянным он давно себя не чувствовал. Ответ был очевиден с самого начала, но озвучить его винодел не решился. Конечно, он бы простил его. Даже не предал бы значения словам, сорвавшимся с языка «брата». На смену горькому чувству одиночества пришло чувство стыда и унижения. Сколько он за свою жизнь совершил поступков, которые теперь ненавидел, и в то же время воспринимал их как нечто естественное? Виноделу определенно нужна была помощь и надежда на лучшее. Отвращение к себе заполняло его душу до краев. Пересилив себя, Дилюк наконец-то покинул свой «уютный уголок» и медленно побрел в ванную. Половицы негромко скрипели под его ногами. Впрочем, после той неразберихи, в которой он жил последние несколько дней, эти привычные звуки казались настоящим чудом. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Рагнвиндр тихо вздохнул и толкнул дверь своей спальни. Комната была освещена только одной слабой настольной лампой. Владелец винокурни зажёг ещё одну и повернулся к окну, чтобы задёрнуть шторы. Вечерний город смотрел на него безразличными глазами окон — в них давно погасли чужие беспечные жизни, а за стеклами не осталось ничего, кроме пустоты и темноты. А звёзды уже погасли, и только из-за домов, среди редких фонарей, ещё сиял неясный свет — отблеск догорающей вечности. И ничего не оставалось, только холод в ногах и хрустальное безмолвие в сердце. Мондштадт напоминал замёрзшее озеро, в которое сливалась вся память о тысячах людей, исковерканных безумием и жестокостью. Избавившись от липкой одежды, Дилюк бросил ее в кучу такого же грязного белья, после чего достал из шкафа чистый халат. От вещицы пахло дорогими духами. Зайдя в ванную комнату, Рагнвиндр оглядел своё отражение в зеркале, висевшем над раковиной. Под глазами залегли тёмные круги, а кожа напоминала только выпавший снег. Руки подрагивали, и он с трудом открыл кран, подставив ладони под струю ледяной воды. Красные глаза и нос выдавали недавний эмоциональный всплеск, и встреть Дилюка сейчас кто-то из знакомых, точно заметил бы что-то неладное и удостоверился в его состоянии. В зеркале мужчина увидел всю глубину своей поганой душонки — состоящей из всех его тайных пороков и мелких злых обид. От собственного убогого вида Дилюка начинало тошнить. Он ещё никогда не выглядел так беспомощно. Свет, как бы подчёркивая его унизительность, горел слишком тускло. Длинные волосы были неубраны — они лежали на плечах широкими прядями, заслоняя лицо. Отражение словно кричало: «Смотри, я — ничтожество. Посмотри на меня! Видишь, какая у меня ничтожная жизнь?!». Рагнвиндр вглядывался в детали, пытаясь найти за уродством и шрамами подобие красоты, но лицо тонуло в тени. Изнутри на него смотрел совсем другой человек — слабый, ничтожный и несчастный. Уставший взгляд больше походил на взгляд заядлого наркомана, который приходил в себя после какой-то гигантской дозы кайфа. В голове пролетали разнообразные мысли с такой скоростью, что они сливались в бессмысленную кашу. Казалось, из глубин памяти стали всплывать забытые имена, мелодии, стихи. Их грохот стоял в ушах непрерывным гулом. Держать равновесие становилось всё сложнее. Ванна медленно заполнялась. Опускаясь в воду, мышцы почувствовали расслабление. Давно пора смыть с тела тревогу и напряжение, которые преследуют Дилюка, несмотря на все попытки их отогнать. Ужасное чувство постоянного беспокойства не собиралось отступать и сейчас. Винодел окунулся в тепло и закрыл глаза. Вода успокаивающе обволакивала тело, и он понемногу приходил в себя. «Уже не так легко держать маску равнодушия, верно?»

***

Камин освещал комнату и фигуру Рагнвиндра ярким пламенем. Отблески золотистыми полосами оставались на алых волосах, будто вплетаясь в них лентами. Румянец на бледном лице оживлял уставшие черты, делая их ещё привлекательнее. Черный халат и лёгкие тапочки, казалось, подчёркивали всю натуру утомлённого владельца винокурни. Держа в руке бокал виноградного сока, Дилюк наблюдал за тлеющими искрами. Стеклянный мутный взгляд был устремлён в одну точку, словно утопая в тумане. Но в свете пламени он смотрелся до безумия очаровательно. Винодел поднял бокал и сделал небольшой глоток. Губ коснулся сладковатый медовый напиток. Бархатистый запах винограда ударил в нос. От чего-то, такой изысканный и в то же время такой простой и близкий вкус, показался вдруг настолько противным, что захотелось тут же его выплюнуть. Сделав всего один глоток, владелец винокурни поставил бокал на стол, продолжая стоять в одной позе. В камине тихо тлело полено, разбавляя тишину поместья. Мужчина тяжело вздохнул, аккуратно заправляя прядь распущенных волос за ухо. Он вслушивался в треск, невольно поддаваясь воспоминаниям. Губы украсила печальная улыбка, скрывающая за собой тени прошлого. В детстве он частенько засыпал возле этого камина после очередной изнурительной прогулки. Рядом всегда ютился не менее уставший Альберих, а на огромном столе, заваленном книгами и бумагами, остывал ужин. Кэйа слабо пинал брата в бок, показывая, что пора проснуться, и говорил тихо и ласково, чтобы никто из слуг не мог услышать: «Дилюк, когда я вырасту, — обязательно стану самым сильным в Мондштадте, чтобы защищать тебя. Только дождись, ладно?». «Ладно», — говорил в ответ Рагнвиндр, зевая, и мгновенно проваливался в мир сновидений. С тех пор много воды утекло. Они уже не смогут поговорить, как в детстве, вместе уснуть на одной кровати, убежать глубокой ночью из дома, чтобы насладиться сиянием светлячков на утёсе. Теперь они могут только молчать, недоверчиво глядя друг другу в глаза. А ведь Дилюк так и не дождался, когда сможет вверить свою жизнь капитану кавалерии. Хмурая туча готова вот-вот подняться из-за гор, и исчезнут последние редкие звёзды. Тусклый оранжевый свет пламени будет едва различим в сгущающейся темноте. В низких чёрных облаках появятся первые грозовые просветы, и где-то совсем рядом возникнет низкий глухой грохот, предвещающий скорую и беспощадную грозу. И, словно подтверждая все эти мрачные предсказания, совсем рядом ударил гром, который, как будто набравшись терпения, начал грохотать сильнее. Следом начался дождь. Он обрушился тяжёлыми и редкими ударами, которые постепенно слились в непрерывный и нескончаемый поток, струящийся по листве. Ощущение было непередаваемое. Рагнвиндра вдруг охватило чувство, что происходящее каким-то образом совпадает с тем, о чём он думает. По всему его телу прошла волна дрожи, глаза сами собой закрылись и, сделав над собой усилие, винодел повалился на диван. Пламя в камине догорало, комната погружалась во мрак, но Дилюк уже спал. Утро начинается с чашки чая, обжигающего губы, и тяжёлых, клонящих в сон глаз. Мир, стоящий за окном, приобретает оттенки серого, и день вскоре, скрашенный глотком ароматного, горячего чая, становится пустующей страницей. Пальцы не перестают ласкать корешки книг, перебирая их, словно цветы. Это успокаивает. Можно забыть о событиях вечера, погрузиться в воспоминания, отвлекающие от раздумий. Солнечный свет, проникающий сквозь шторы, приносит из сада упоительные запахи винограда и влажной земли. Тучи, собирающиеся на небе, знаменуют надвигающийся дождь. Листья на берёзах за окном нетерпеливо шевелятся. Рагнвиндр бросает на улицу лишь мимолётный взгляд и кладёт книгу на колени. На винокурне практически не осталось еды, поэтому мужчине пришлось отказать себе в завтраке и наметить поход в город. Поднимаясь, Дилюк оставил на столе фарфоровые чашку и блюдце, а книгу быстро вернул на полку, даже не взглянув в ее сторону. Пройдя в свою комнату, он снял с тела халат, взамен которому облачился в черную рубашку с широкими рукавами и манжетами. Брюки свободного покроя сидели на нем, как влитые. Собрав беспорядочные алые пряди в высокий хвост, он подвязал его шелковой красной лентой, практически сливающейся с волосами. Накинув на плечи мешковатый балахон с капюшоном, он достал из ящика перчатки и один за другим натянул их. Рагнвиндр покинул винокурню. Спускаясь по направлению к городу, он надеялся что не попадется на глаза похитителям сокровищ или кому-нибудь похуже. Никогда не знаешь, чем может обернуться очередная встреча с заражёнными. В голове неотвязно вертелись мрачные мысли, порожденные всем увиденным, и винодел с тоской понял, что сейчас не прочь оказаться где угодно, но только не на этой планете. Дойдя до окраины и выйдя на дорогу, ведущую в Мондштадт, он торопливо зашагал. Подгонял и дождь, стучащий по капюшону крохотными каплями. Впрочем, Дилюк уже успел промокнуть и теперь спешил укрыться от ливня под навесом ближайшего магазина. Улицы города по-прежнему пустовали, и лишь иногда попадались редкие прохожие, бредущие от дома к дому. Цветы, которые раньше благоухали, встречая утро, теперь были бледно- желтыми и скрюченными. Их головки устало опускались к земле, выражая отчаянную, но бессильную покорность судьбе. Безрадостный пейзаж не добавлял жителям энтузиазма и бодрости духа. Владелец винокурни не стал останавливаться на главной улице, и пошёл узкими и безлюдными проулками, между домами, лишенными всяких украшений. Было совсем тихо. У задних ворот стояла небольшая повозка с необходимым припасами, возле которой стояли рыцари. Спускаясь по лестнице, Рагнвиндр окинул их внимательным взглядом. Рыцари заметили и приветствовали его. Их была всего пара, остальные ушли из города ещё вчера. Все выглядели уставшими. — Добрый день, Мастер Дилюк, — сказал один из них, машинально доставая из повозки пакет с провиантом. — Хотелось бы вновь выпить в Вашем баре, как в былые времена. Боюсь, иначе мы с ума сойдем. Рыцарь невесело хмыкнул и протянул пакет. Винодел принял его и кивнул, замечая темные отметины под глазами утомлённой стражи. Обычно серьезные янтарные глаза смотрели печально и устало, вспоминая состояние «Доли Ангелов». — Увы, уже поздно, — вполголоса ответил красноволосый мужчина и попытался улыбнуться, пока холодная морось стекала по его лицу. Но улыбка вышла совсем грустной. — Удачного дня. Винодел развернулся на пятках, под пристальными взглядами рыцарей, и вернулся к лестнице. Неторопливо поднимаясь, он думал лишь о своём, так внезапно оборвавшемся семейном бизнесе. И чем выше он поднимался по ступеням, тем тягостнее было думать о том, что всё это останется только в воспоминаниях, — не слишком-то приятно прощаться с чем-то дорогим. Наконец, преодолев последние несколько ступеней, он оказался на самом верху и поднял голову. Кое-как сохранившаяся вывеска с названием бара, встретила хозяина выбитыми окнами и перевернутой мебелью. Было непонятно, почему такое произошло в месте, которое давно пользовалось хорошей репутацией. Что-то, похожее на обиду, замешивалось в сердце. Дилюк корил себя за то, как сейчас выглядит наследие его семьи. Казалось, всё, что попадает к нему в руки, разрушается прямо на глазах. Посмотрев на пальцы, обтянутые кожаной тканью перчаток, он почувствовал, как вокруг всё становится холодным и неуютным. Сознание перекрывает непереносимая боль и животных страх. С рух начинает стекать кровь, открывая миру их истинное уродство. Тело дрожит, будто в лихорадке, и по нему расходится ощущение ужасной утраты, существующей только в воображении. У Рагнвиндра проблемы, и с этим надо срочно что-то делать. Становится сложно дышать, сердце хочет выпрыгнуть из груди, перед глазами темнеет. Эта пустота превращается в безграничный черный провал, в который он падает, прекрасно зная, что до самого дна ещё очень далеко. Словно потерявшись во времени и пространстве, винодел вновь видит тот злосчастный момент, когда почувствовал нехватку воздуха, когда чужая кровь окрасила его одежду и растворила в себе толику его души. Кажется, мужчина уже не видит ничего, кроме багровых брызг. Всё теряется, расплывается в разноцветной дымке, и остаётся только тяжёлое биение пульса. Владелец винокурни не сразу замечает, как дождь перестает капать на волосы и одежду. Он с трудом поднимает глаза и видит рядом капитана кавалерии, заботливо держащего зонтик над его головой и улыбающегося своим мыслям. Их глаза не встречаются, но винодел чувствует в своем визави силу и спокойствие, словно Альберих ждал его, совершенно точно зная, когда именно он придет. Аловолосый начинает понемногу приходить в себя, с лица исчезает мертвенная бледность. — Мастер Дилюк, не думал, что смогу встретить Вас здесь, — произнес Кэйа, разглядывая таверну, через разбитую витрину. Его смуглое лицо тронула совсем мягкая улыбка, будто он вспоминал о чем-то хорошем. Привычная белоснежная рубашка с глубоким вырезом и короткими рукавами не скрывала совершенной формы торса. Рагнвиндр мог бы позавидовать телу своего «брата», — причем вполне искренне. Накинутая сверху бесформенная куртка из темной кожи с нашитыми на рукавах металлическими крестами поблёскивала от влаги. Винодел ничего не ответил. — Мне жаль, что так вышло, — продолжил Альберих, не отводя взгляд от вывески. — Тебе жаль? — саркастично ответил Дилюк и удивленно поднял бровь, вновь переходя на «ты». Эти слова прозвучали слишком неправильно в его голове. Почему — понять он не смог. Капитан перевел взгляд на собеседника, посмотрел на его сосредоточенное лицо и только потом увидел, что тот вовсе не ждёт ответной реакции. Продолжая глядеть прямо в гранатовые глаза, он заговорил, и в его голосе по-прежнему не было ни намёка на робость: — Не думай, что таверна для меня ничего не значила. Как и особняк отца, который ты продал, — он сделал паузу, словно проверяя, услышал ли его братец и, убедившись, с горечью продолжил. — Для меня «Доля Ангелов» никогда не была местом, где можно только выпить. — Он не твой отец, — возразил Рагнвиндр. Эти слова слетели с его губ со всем, вложенным в них, негодованием. — И никогда им не был. Мы оба знаем, почему ты здесь. Последнее предложение было произнесено шепотом, но даже в нем ощущалось рокочущее, как прибой в скалах, напряжение. Кэйа молчал. Улыбка сползла с его лица, и глаза наполнились грустью и какой-то неясной усталостью. Собравшись с мыслями, он заговорил. Голос был низкий и тихий, и от этого всё, что было сказано, казалось очень важным. — Мой отряд уходит сегодня вечером в Вольфендом. Если ты надумал присоединиться, сообщи об этом Джинн. Альберих помрачнел, но вновь надел на лицо привычную улыбку. Выдохнув, он протянул владельцу винокурни свой зонт с таким выражением лица, как будто это было прощание навсегда. Глаз, цвета вечернего прибоя, больше не блестел на солнце, отдавая потемневшим серебром. Теперь он смотрел с холодным прищуром. Рагнвиндр осторожно прикоснулся к рукояти, кончиками пальцев задевая кожаные перчатки синеволосого мужчины. Тот, убедившись, что Дилюк крепко держит зонт, отступил на шаг и, не попрощавшись, быстро зашагал прочь, заворачивая в один из переулков. Винодел остался стоять на месте, задумчиво глядя ему вслед и наблюдая, как холодные капли стекают по чужим волосам. Он в очередной раз остался один. По собственной вине. Для чего надо было вспоминать старые обиды? Почему так сложно забыть все слова, сказанный в тот день? Забыть и прекратить напоминать об этом Кэйе, попытаться всё изменить. В голове его пронеслись сотни вариантов решения, от самых соблазнительных до самых жутких. Но ни один из них не казался достаточно реалистичным. И владелец винокурни начал склоняться к тому, чтобы окончательно признать себя не просто неудачником, а абсолютным ничтожеством. Дилюк переводит взгляд на зонт, поджимая губы. Серый город расползается под его взглядом, готовясь рассыпаться на тысячу кусков. Винодел возвращается домой, неторопливо передвигая ногами и глядя на весь мир, как сквозь мутное запотевшее стекло. Ему кажется, что жизнь начинается там, где кончается он. Остановившись у самых ворот, Рагнвиндр поворачивается, меняя направление, и движется в сторону штаба Ордо Фавониус. Здание встречает его немым молчанием пустых коридоров, тихо скрипят поворачивающиеся в петлях двери. Одинокий охранник остается у входа, пока мужчина с грозным видом переступает порог, сразу сворачивая в кабинет магистра, и закрывает за собой дверь. Прежде, чем находящиеся внутри ошеломлённые Лиза и Джинн успевают поздороваться, он тяжело выдыхает и начинает свой пространный монолог. — Я не могу быть в отряде сэра Кэйи, — сходу заявляет винодел, после чего опять теряется и умолкает. Официальное обращение режет слух присутствующих, но никто не успевает ничего сказать. — Я не способен находиться рядом с ним. Тишина сменяется звоном посуды, которую Лиза ставит на стол. Фарфоровые чашки с узором синих цветов наполняются горячим чаем, так кстати заваренным за несколько минут до прихода Рагнвиндра. Мужчина садится напротив магистра. Его взгляд устремлен на чашу с дымящимся напитком, пока мысли сумбурно мечутся в голове. — Я постоянно буду напоминать ему о предательстве и смерти отца, — его голос звучит тихо и печально, а в словах сквозит бесконечное сожаление. — А он мне. Каждый раз, когда будет казаться, что я готов окончательно порвать с прошлым, он снова напомнит о нём. И с каждым разом всё больнее. Дилюк разводил руками, как бы показывая, насколько слабы были его аргументы. Терять близкого человека после стольких лет совместной жизни было тяжело, но собственная боль оказалась гораздо сильней. Винодел устал бежать в неизвестном направлении, он устал постоянно напоминать себе о пустоте внутри, той пустоте, которая незаметно жила в нём всегда. Она была словно отражение в большом зеркале. И по отражению этому часто пробегали красные блики — отсвет огней чужой катастрофы. Рагнвиндр уже не видел того мира, в котором жил, и куда до сих пор не имел права вернуться. Он видел лишь собственное отражение — жалкое, холодное и злое. Было ясно, что большая часть его души давно уже похоронена и забыта, не имея никакой ценности. — Но я не хочу терять его. Мне жаль, что я не могу вернуть Кэйю обратно. Дилюк звмолчал, кончиком пальца проводя по каёмке чашки с чаем. Словно воочию он увидел перед собой мир, в котором не будет Альбериха. И не хотел, чтобы это произошло. Джинн молча слушала его, склонив голову на бок. Когда разговор на минуту затих, она заговорила: — Вы должны поговорить. Наедине. — Мы уже поговорили! — владелец винокурни сжал кулаки и чуть было не вскочил из-за стола. — Как ты думаешь, почему я здесь? Я не могу находиться с ним в одной комнате! Я не могу его видеть! Рагнвиндр вновь замолчал и провёл рукой по огненно-рыжим волосам, пытаясь успокоиться. Девушки сидели тихо, и никто не рисковал нарушить тишину даже звуком. Только пламя свечей трепетало на сквозняке, шевелящим лёгкую ткань штор на окнах. Когда Дилюк злился, его поток красноречия порой выходил за рамки его интеллигентной сдержанности. — Мне больно, — тихо произнес мужчина. — Очень больно. Я все время думаю, что ничего не изменится, что все станет лишь ещё страшнее. — Мы все боимся, Люк, — Лиза виновато улыбнулась и положила ладонь ему на плечо. — Поэтому так важно находить рядом с близкими людьми в трудный момент. Это проясняет наши мысли, позволяет двигаться вперёд. Винодел безнадежно пожал плечами: он не мог с ней спорить. Лиза вздохнула и отпила чаю из кружки. Рагнвиндр отвернулся к окну и стал глядеть на быстро приближающиеся облака. Солнце уже спряталось за ними, а значит, вот-вот должна была проявиться темнота. — Дилюк, поговори с ним. — тихо попросила Джинн. — Хотя бы попробуй. Ему плохо без тебя. Рагнвиндр хмыкнул, не поднимая глаз. В багровой радужке зажглись злобные огни, пошёл такой жар, что мурашки побежали по коже. Нахмурив брови, он несколько секунд прислушивался к чему-то. Грубые клыки показались над верхней губой. — Кэйа тоже переживает не лучшие дни. Джинн осеклась, когда алые бриллианты глаз вдруг поднялись на неё. В них появилось какое-то новое выражение, и на первый план вышли не проницательность и опыт Рагнвиндра, а что-то холодное и острое, исходившее из неведомых глубин. Что-то первобытно-опасное. Она словно бы увидела перед собой голодного зверя, безжалостную стаю. — Если бы он так нуждался во мне, не бросил бы в тот день. Не врал бы на протяжении стольких лет. Солнце совсем спряталось за горизонт, и вокруг сгустился таинственный полумрак. Одинокий фонарь отбрасывал на дорожку толстый круг света, — стало холодно и сыро. Винодел остался в кабинете ещё на какое-то время, несчастно выслушивая долгие речи магистра. Мужчина не пытался вслушаться в слова, которыми девушка пыталась его приободрить. В горячей голове мысли неслись с невероятной скоростью, путаясь и сменяясь одна на другую. «Всякая компания лучше, чем одиночество», — тоскливо подумал Дилюк, прощаясь и покидая Ордо Фавониус. Мужчина неторопливо переставлял ноги, не желая возвращаться домой, — там он чужой, там его не ждут, там он не знает, куда себя девать. Вдыхая свежий воздух, он на минуту прикрыл глаза, останавливаясь возле фонтана. Прикладывая пальцы к переносице, винодел пытался обдумать своё положение. Мир рушился на глазах, унося за собой привычное течение жизни. От раздумий Рагнвиндра отвлекли громкие возгласы людей, и распахнув глаза, он увидел то, чего так боялся. По улицам, куда он смотрел, на всех парах бежали рыцари в металлических доспехах, залитые грязью и, кажется, кровью. Но те направлялись не к воротом. Они бежали прочь. С полным ужасом в глазах, не думая ни о чём, кроме своего спасения. Обычные люди срывались с мест и прятались в переулках. Казалось, Дилюк совсем забыл, как дышать. Не понимая, что случилось, он попятился назад, споткнулся, чудом удержал равновесие. В небе горели красные полосы сигнальных ракет отряда Кэйи.