Цветок без корней

Прошёл ещё месяц. Юаньсяо уже считался лучшим среди новичков. Его имя выводили на афишах золотой тушью, богатые гости просили именно «Ланьсяо», а Ван Цзычэнь впервые позволил ему сидеть за одним столом с собой. Но чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовал пустоту вокруг. Однажды после утренней репетиции, когда остальные уже разошлись, он остался в малом тренировочном зале отрабатывать танец с водяными рукавами. В помещении было тихо — только из дальнего угла доносился чей-то раздражённый голос. Юаньсяо обернулся и впервые увидел её. Девушка лет шестнадцати стояла у деревянного манекена для тренировок с веером и с такой злостью наносила удары, будто перед ней был живой человек. На ней был короткий тренировочный костюм тёмно-сливового цвета, волосы собраны в высокий хвост, а на поясе висел узкий цзянь в простых ножнах. Щёки раскраснелись от ярости. Дзынь. Веер в её руке треснул пополам. — Да чтоб тебя… — зло выдохнула она и отбросила сломанные спицы. — Опять дрянь подсунули. Юаньсяо невольно усмехнулся. Она резко повернулась. — И что смешного? — прищурилась девушка. — Хочешь, и тебе лицо расцарапаю? Он поднял ладони в примирительном жесте. — Не стоит. Моё лицо пока единственное, что приносит мне деньги. Она фыркнула и подошла ближе, ткнув его обломком веера в грудь. — Ланьсяо, значит? Наслышана. Говорят, господин от тебя без ума. Поздравляю. Теперь ты любимая игрушка дома Ван. Голос звучал колко, но в глазах был не яд — скорее вызов. И только кончики ушей предательски покраснели. — А тебя как зовут? — спокойно спросил он. — Му Цинъюэ, — коротко ответила она. — Хотя тебе это ни о чём не скажет. Я здесь не для танцев. С тех пор она стала появляться рядом всё чаще. Сначала будто случайно: проходила мимо во время его репетиций, бросала через плечо «запястье держишь неправильно» и уходила. Потом начала задерживаться. Усаживалась на подоконник, скрестив руки на груди, и молча наблюдала. — Рукава опускаются слишком медленно. Ты засыпаешь на ходу? — Спасибо за совет, — отвечал он, даже не оборачиваясь. — Пф. Самоуверенный павлин. Но однажды после репетиции хлынул ливень. Юаньсяо остался под навесом внутреннего двора, промокший насквозь. И вдруг рядом появилась Цинъюэ. Она молча бросила ему полотенце. — Держи. Простудишься ещё. Кто тогда будет зарабатывать господину деньги? Он поймал ткань и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Ты всегда такая заботливая или только когда никто не видит? Она тут же вспыхнула. — Я не заботливая! Просто терпеть не могу жалкий вид. И, резко развернувшись, ушла прочь. После этого всё изменилось. Теперь она приносила ему еду, если он задерживался допоздна: горячие маньтоу, сладкие рисовые лепёшки в бамбуковых листьях. — Ешь. Ты худой, как бамбуковая ветка. Переломишься пополам — мне потом смотреть противно будет. — Спасибо, Цин-цзе. — Не называй меня так! Я младше тебя, идиот! — Тогда… Цин-мэй? — Замолчи. Но уголки её губ всё равно дрожали от сдерживаемой улыбки. Постепенно он узнал о ней больше. Му Цинъюэ оказалась дальней родственницей Ван Цзычэня. После какого-то семейного скандала её отправили сюда «на перевоспитание». Она жила в дальнем крыле, училась владению мечом у старого мастера Цяня и почти не показывалась гостям. И ненавидела это место так же сильно, как и он. Однажды ночью Юаньсяо не смог уснуть и вышел в сад. Под старым деревом гуйхуа Цинъюэ тренировалась с мечом при свете луны. Пот стекал по её вискам, движения были резкими и точными, словно каждое из них могло убить. Он сел в стороне и молча смотрел. Когда она закончила, то подошла сама и опустилась рядом на каменную скамью. — Тоже не спится? — Нет. Несколько минут они сидели в тишине. Потом она вдруг тихо сказала: — Ты сегодня хорошо танцевал. Я видела через щель в двери. — Спасибо. — Я не хвалю тебя. Просто говорю как есть. Он негромко рассмеялся. Цинъюэ покосилась на него и отвернулась. — …Когда ты смеёшься, выглядишь совсем иначе. На сцене ты словно чужой человек. Сердце у него дрогнуло. — А ты красивая, когда злишься, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Она вскочила так резко, будто её ударили током. — Дурак! Извращенец! И убежала. Но уже на следующий день молча положила возле его циновки новые ленты для рукавов и сделала вид, будто ничего не произошло. Так всё и продолжалось. Она ругалась, когда он падал на репетициях. Она же по ночам перевязывала ему растянутое запястье. Называла его самодовольным павлином. А он, только когда никто не слышал, называл её своим маленьким драконом.

***

Время в доме Ван Цзычэня тянулось вязко, словно густой мёд. Но теперь у Юаньсяо появилось своё время — украденное у сна, у репетиций, у чужих приказов. Короткие часы в дальнем дворе, где Цинъюэ до изнеможения отрабатывала движения меча. Сначала они просто сидели рядом. Она тренировалась, а он наблюдал, как серебристый свет луны скользит по лезвию клинка. Потом разговоры начали возникать сами собой. — Ты никогда не спрашиваешь, почему меня сюда отправили, — однажды сказала она. — Потому что ты расскажешь сама, когда захочешь. Она лишь фыркнула, но спустя несколько дней всё же рассказала. О навязанном женихе. О том, как он полез к ней руками. О том, как она сломала ему нос, челюсть и несколько рёбер. И о том, как семья решила спрятать «бешеную кошку» подальше от чужих глаз. Когда она закончила, Юаньсяо тихо произнёс: — Ты всё сделала правильно. Цинъюэ долго молчала, а потом глухо буркнула: — Замолчи. Но голос у неё дрожал. Он тоже начал рассказывать о себе. О деревне. Об отце. О тайниках под половицами. О лоскуте шёлка, который когда-то казался сокровищем. О детской мечте стать кем-то, кого не будут выбрасывать, как ненужную вещь. Она слушала молча. Только иногда тихо бросала: — Дурак. Но глаза у неё становились влажными. В ту зиму в южных землях неожиданно выпал снег. Они сидели на крыше прачечной, укрывшись одним одеялом на двоих. Белые хлопья медленно ложились на красную черепицу. — Если бы ты мог уйти прямо сейчас, — вдруг спросила Цинъюэ, — куда бы пошёл? Юаньсяо долго молчал. — Туда, где никто не решает за меня, кем мне быть. Она опустила взгляд. — Я бы пошла с тобой, — едва слышно произнесла она. — Только никому не рассказывай. Решат ещё, что я окончательно сошла с ума. Он рассмеялся. Она толкнула его локтем в бок, но ближе не отодвинулась.

***

После большого представления Ван Цзычэнь подарил Юаньсяо новый костюм — белый шёлк с золотыми фениксами. Той же ночью он пришёл к Цинъюэ в тренировочный зал. Она только закончила форму. Волосы прилипли ко лбу, дыхание было тяжёлым. Юаньсяо молча протянул ей свёрток. — Это тебе. Внутри оказался пояс, который он вышивал ночами при свете одной свечи. Тонкий, многослойный, цвета предрассветного неба, расшитый крошечными серебряными звёздами. Она застыла. — Ты… сделал это сам? — Да. Долгое время Цинъюэ ничего не говорила. Только смотрела то на пояс, то на него. Потом тихо выдохнула: — Совсем дурак… И вдруг шагнула вперёд, обняла его за шею и поцеловала. Не резко. Не торопливо. Осторожно, будто боялась, что он исчезнет. Юаньсяо обнял её в ответ, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие потом, металлом и османтусом, и в тот момент понял: это уже не просто привязанность. Не мимолётное тепло. Это желание прожить рядом с человеком всю жизнь. — Юэ… — тихо сказал он. — Кажется, я действительно влюбился в тебя. Она уткнулась лбом ему в плечо. — Идиот, — прошептала дрожащим голосом. — Я ещё тогда… в первый день… Подняв голову, она улыбнулась ему — впервые открыто, без привычной колкости. — Только попробуй умереть раньше меня, Ланьсяо. Я тебя сама убью. Он рассмеялся и крепче прижал её к себе. Снег тихо ложился на крыши. Два подростка, запертые в золотой клетке, держались друг за друга так, будто это было единственное настоящее, что осталось в мире. И тогда Лин Юаньсяо впервые по-настоящему поверил: однажды они выберутся отсюда. Вместе.

***

Но счастье оказалось недолгим. На землях Юнъаня началась засуха. Сначала просто перестали идти дожди. Потом начали мелеть колодцы. Реки обнажили потрескавшееся дно, поля высохли, а ветер приносил в столицу не запах цветущих садов, а пыль и гнилостную вонь голода. Новости доходили до дома Ван Цзычэня обрывками. Однажды вечером Цинъюнь принесла Юаньсяо горячий суп и тихо сказала: — В Юнъане беда. Люди умирают прямо на улицах. Юаньсяо замер. — А наследный принц? — Говорят, Се Лянь сам возит воду и помогает беженцам. Но… разве один человек может остановить такое? Постепенно улицы столицы заполнились людьми из Юнъаня — исхудавшими, озлобленными, доведёнными до отчаяния. Стражники били их палками, прогоняли от колодцев, но поток становился всё больше. Однажды Юаньсяо увидел, как мальчишка-беженец потянулся к бочке с водой. Стражник ударил его древком копья. Мальчик упал молча. Юаньсяо шагнул было вперёд, но услышал презрительное: — И ты туда же, шлюха? Проваливай. Он ушёл, до крови стиснув кулаки. Вскоре голод сменился бунтами. А затем пришла болезнь. «Поветрие ликов». Опухоли, похожие на искажённые человеческие лица, вырастали на телах людей. Больные сходили с ума и умирали в страшных мучениях. Се Лянь продолжал помогать людям, но бедствие уже невозможно было остановить. И однажды настал вечер, когда всё рухнуло. Последнее представление. Юаньсяо танцевал «Плач феникса» в белом шёлке. Рукава взлетали, будто крылья. Под толстым слоем грима лицо казалось безжизненным. Он не знал, что в это время Му Цинъюэ уже бежит по коридорам. За воротами ревела толпа. Она увидела его в дверях зала — и хотела крикнуть: «Беги». Но не успела. Двери с грохотом распахнулись. В зал ворвались люди — грязные, исхудавшие, с факелами и ножами. — Пока мы жрали землю, они плясали в шелках! Стража разбежалась почти сразу. Толпа хлынула внутрь. Юаньсяо схватили за волосы и поволокли через зал. Шёлк рвался, грим размазывался по лицу. Цинъюэ бросилась к нему с наполовину обнажённым мечом, но двое мужчин скрутили ей руки. — Отпустите его! — кричала она, вырываясь. — Он вам ничего не сделал! Но её голос утонул в рёве обезумевшей толпы. На улице уже полыхал пожар. Юаньсяо швырнули на мостовую. Удары посыпались сразу. Кулаки. Ноги. Камни. — Монстр! — Соблазнитель! — Сжечь его! Кто-то притащил котёл с кипящей смолой. Первая струя обожгла лицо. Вторая — грудь. Третья — руки. Мир захлебнулся болью. Сквозь дым он видел только Цинъюэ — её удерживали у стены, зажимая рот, а по щекам текли слёзы. Она смотрела на него так, словно у неё вырывали сердце. А потом всё исчезло. И когда тело Лин Юаньсяо перестало двигаться, над улицей поднялась чёрная, густая ненависть. Душа не ушла спокойно. Она смешалась с духами отвергнутых женщин, утопленниц и куртизанок, погибших в обиде и отчаянии. Так родился новый демон. А Му Цинъюэ осталась стоять среди дыма и огня, не в силах даже закричать.

***

Война уничтожила Сяньлэ окончательно. Столица горела сутками. Юнъаньцы прорвались за стены, и улицы захлебнулись кровью. Ци Жун к тому времени уже вырос — высокий, худой, с вечно злым взглядом. Он метался по охваченному огнём дворцу, пока Се Лянь пытался спасти хоть кого-то. Принц вытаскивал раненых из-под завалов, выводил слуг и простолюдинов через тайные проходы, отдавал последние силы людям, которые ещё вчера проклинали Сяньлэ. А Ци Жун смотрел на это и задыхался от злости. Почему снова они? Почему не он? Когда дворец начал рушиться, Се Лянь бросился спасать придавленных балкой беженцев. — Уходите! Я догоню! — крикнул он остальным. Королева ушла. Слуги ушли. Все ушли. А Ци Жун отстал. Дым застилал глаза, огонь перекрывал коридоры. Он кричал: — Се Лянь! Брат! Но голос тонул в треске пламени. Се Лянь не услышал его. Или не смог услышать. После этого хаос стал только страшнее. Сяньлэ пало. Юнъаньцы ворвались в столицу, как прорвавшаяся плотина. Улицы, где когда-то звучала музыка и смех, теперь захлёбывались дымом, гарью и криками. Красные стены дворцов почернели от копоти, крыши обрушались одна за другой, а по мостовым текла кровь вперемешку с дождевой водой. Они искали всех, кто имел хоть какое-то отношение к королевскому роду. Тех, кто жил во дворце. Тех, кто носил фамилию Се. Тех, кто ел досыта, пока Юнъань умирал от голода. Ци Жун скрывался среди развалин несколько дней. Спал в сырых подвалах, забирался в пустые дома, воровал объедки, чтобы не умереть. Его дорогая одежда давно превратилась в грязные лохмотья, лицо осунулось, под глазами залегли тени. Но злость в нём не угасала — наоборот, становилась только гуще. Он ненавидел юнъаньцев. Ненавидел этот город. Ненавидел Се Ляня, который снова выбрал спасать всех, кроме него. И всё же продолжал ждать. Ждать, что брат придёт. Что найдёт его. Что, как раньше, протянет руку и скажет: «Ци Жун, идём домой». Но Се Лянь не пришёл. А потом его нашли. Это случилось в узком переулке за разрушенной чайной лавкой. Ци Жун как раз рылся в разбитой корзине в поисках хоть какой-нибудь еды, когда услышал шаги. — Смотрите-ка… — протянул грубый голос. — Да это же князь Сяоцзин. Он резко обернулся. Юнъаньские солдаты. Грязные, измождённые, с лицами, на которых ненависть въелась глубже шрамов. Один из них сплюнул ему под ноги. — Тот самый ублюдок, который издевался над нашими людьми. Ци Жун выхватил обломок кирпича и бросился вперёд первым. Он дрался, как загнанный зверёныш — кусался, царапался, ругался так грязно, что даже солдаты на миг опешили. Но их было слишком много. Его ударили в живот. Потом в лицо. Чьи-то сапоги врезались под рёбра, выбивая воздух из лёгких. — Ты думал, мы забыли?! — рычал кто-то, пиная его в бок. — Забыли, как вы жрали мясо, пока наши дети ели землю?! Ци Жун захлебнулся кровью, но всё равно оскалился: — Да пошли вы все к демонам… За это его ударили ещё сильнее. Когда он уже почти не мог подняться, ему вывернули руки за спину и связали грубой верёвкой. А потом потащили через улицы. Как собаку. Лицом по камням. Колени разбивались о мостовую, по коже тянулись полосы крови и грязи, но юнъаньцы не останавливались. Толпа вокруг ревела, словно обезумевшее море. Кто-то плевал в него. Кто-то бросал камни. Кто-то кричал: — Сжечь его! — Пусть почувствует, как горели наши поля! Люди Сяньлэ смотрели молча. Некоторые отворачивались. Некоторые жалели. Но никто не подошёл. Никто не попытался помочь. Ци Жун впервые в жизни понял, что остался совершенно один. Его приволокли на главную площадь столицы. Когда-то здесь проводили праздники, запускали фонари и танцевали во время фестивалей. Теперь посреди площади возвышался грубый деревянный помост, окружённый сваленными в кучу дровами. Эшафот. Его швырнули на колени. Один из солдат схватил Ци Жуна за волосы и заставил поднять голову. — Смотри внимательно, князёк. Это всё из-за вас. Потом начались пытки. Плеть рассекла спину. Раз. Другой удар — ещё глубже. Кожа лопалась, кровь стекала по пояснице. Ци Жун кричал, захлёбываясь воздухом, но не просил пощады. Только смотрел вокруг дикими, воспалёнными глазами, будто всё ещё кого-то искал. Нож полоснул по руке. Потом по ноге. Юнъаньцы смеялись: — Пусть запомнит ожоги нашего народа! — Где же теперь твой великий наследный принц?! И тогда Ци Жун закричал. Не зло. Не яростно. Отчаянно. — Се Лянь!.. Голос сорвался. — Брат… где ты?.. Он всё ещё верил. Верил, что Се Лянь придёт. Как приходил раньше. Как всегда приходил. Но Се Лянь не появился. В это время наследный принц вытаскивал раненых из-под завалов, раздавал еду выжившим, пытался остановить болезнь и спасти разваливающееся государство. Он не знал. Или знал — но выбрал спасать тысячи вместо одного человека. А для Ци Жуна это значило только одно: его бросили. О нём забыли. В конце концов юнъаньцы облили дрова маслом. Резкий запах ударил в нос. Кто-то поднёс факел. Огонь вспыхнул мгновенно. Пламя взвилось вверх с глухим рёвом, словно живое существо, и сразу вцепилось в тело. Ци Жун закричал. Жар был чудовищным. Казалось, кожа трескается прямо на костях, мясо плавится, а воздух в лёгких превращается в раскалённый пепел. Он бился в верёвках, пока они не начали обугливаться вместе с плотью. Перед глазами всё плыло. Толпа ревела где-то далеко. А в голове оставалась только одна мысль. «Почему ты не пришёл?..» Се Лянь. Брат. Последнее, что Ци Жун чувствовал перед смертью, была не боль. Обида. Чёрная, густая, как смола. Она заполнила его душу до краёв, не оставив ничего человеческого. И потому душа не ушла на перерождение. Она осталась. Сцепилась с пламенем, ненавистью и горечью. Так родился Зелёный Фонарь.