Волчье сердце

Хакон стоял на песчаной дороге перед лесной опушкой. Была ночь, и чёрная чаща дышала жутью. Но нужно было идти вперёд. Нужно было доказать судьбе, что он не трус, что с ним можно иметь дело. Отступать он не собирался, но уже понимал, что игра проиграна. Смелости войти в лес хватит, а потом закончится не только смелость, но и он сам. Пока Хакон не научился держаться на воде, плыть он мог столько, насколько хватит набранного в грудь воздуха. А можно ли научиться не тонуть в такой стихии, как его страх перед лесом? Хакон всегда боялся леса. В темное зимнее время звезды казались ему глазами волков, и с неба чудился голодный вой. Хакон верил, что в лесу живут чудовищные тени, призраки старых богов Арво, а также духи людей. Он представлял себе, как они выходят из леса и пересекают заснеженное поле, не оставляя следов. Подходят к дому и скребутся, трутся о стены боками. В лесу Хакон почти всегда чувствовал запах разложения. Летом отчетливо воняло падалью, как будто издох какой-то крупный зверь. Осенью пахло гниющими листьями, стоялой воды. В начале зимы, после заморозков, лес не пах ничем и оттого казался еще более страшным. Словно не имел отношения к миру живых. Сейчас он вздохнул поглубже и вошел в плотную лесную тень. Когда луг исчез за деревьями, и вокруг сомкнулся мрак, Хакон стал себя уговаривать: «Ну, еще десять шагов… Двадцать». Он боялся до головокружения, до боли в сердце. И все же шел вперед, и еще думал, что не так уж много стоит его храбрость, потому что под ногами у него широкая надежная дорога. «Так ведь я дойду до отцова дома!» – от этой мысли ему стало легче. Он представил, как выходит в поля перед отцовской усадьбой. Вот так: не тени выйдут из леса, как он не раз представлял, а он сам. – Эй! – крикнул Хакон. – Мне некого бояться! Здесь нет тварей опаснее меня! После своего смелого вызова он даже слегка присел, но ничего не произошло. Голос канул в лес как камешек в снег. Хакон сделал еще несколько шагов – и тут страх обрушился на него быстро и беспощадно, как удар падающего тела о землю. Внешней причины у страха не было, он родился изнутри, из нехорошего предчувствия, как в ночном кошмаре. И тогда Хакон впервые заподозрил, что спит и видит сон. Перед ним у края дороги разверзся глубокий овраг. Хакон нутром учуял, что опасность исходит отсюда, и впился взглядом во влажную темноту. Он совершенно точно знал – там кто-то есть. И не просто какой-нибудь волк, а кто-то или что-то, что навсегда перевернет весь мир Хакона. Лес принял его вызов. Дно оврага просветлело, и Хакон окончательно решил, что спит. В белом призрачном свете он увидел скорчившееся существо ростом со взрослого мужчину. Существо это, казалось, все состояло из сухих листьев. Оно обхватило себя тонкими руками-ветками за плечи и тряслось в ознобе. Вот оно подняло вверх, прямо к Хакону, серое, закрытое листьями лицо. Два или три листа в него сорвались и медленно полетели на землю, а Хакон увидел щеки, как будто слепленные из мокрой черной глины, узкие бескровные губы, нос крючком и глазами-уголья. Существо протянуло к Хакону руки – и тут сзади послышался сочный, добродушный смех. Хакон выскочил из сна, не успев обернуться, с четким ощущением, что это впервые подала голос та самая тень, которая с некоторых пор караулила его кошмары. Что еще чуть-чуть – и он увидел бы вместо этой тени человека. И, может быть, узнал бы его. Он лежал, приходя в себя, в гостевой горнице, в доме Аки. Над жаровней у его постели вился зеленоватый дымок, и пахло чем-то тонким, горьковатым. Голова была тяжелая, и сглотнуть слюну сразу не получилось из-за боли в горле. Должно быть, он заболел. Что ж, тем лучше. Он будет лежать здесь, пока отец его не заберет. Он никогда не найдет в себе силы выйти и посмотреть в глаза всем им: Аки, Кари, Хильд… Что на него нашло? Почему он схватился с Атли? Как вышло, что он продул ему у всех на виду? Назойливый запах от жаровни мешал думать. Мысли Хакона растворялась в этом запахе, толком не успевая возникнуть. Скоро он опять задремал. И сквозь сон слышал, как в горнице кто-то смеется. А еще как будто ворчала крупная собака. «Кто притащил собаку?» – удивился Хакон. Потом в горнице тихо переговаривались двое: Арво и какой-то незнакомец. Говорили про Фенрира, чудовищного волка, который когда-нибудь проглотит богов, и луну, и солнце. То ли призывали его, то ли, наоборот, боялись. Хакону хотелось послушать про Фенрира, но он почти ничего не понимал, как будто враз отупел, да и слышал через слово. Голос незнакомца постоянно изменялся – другими становились и его окраска, и выразительность, и интонация, и даже как будто характер говорившего. Хакон слышал то густой бас веселого здоровяка, то старческое брюзжание, то ломкий нервный голос подростка. Арво отвечал в своей привычной спокойной манере, разве что голос его казался более усталым, чем обычно. Потом Арво взял Хакона под мышки и посадил на кровати. Хакон никак не мог до конца проснуться. Он почувствовал, что в рот сунули кусок жареного мяса… нет, чего-то более жилистого и плотного. Жареной печенки? Он хотел выплюнуть, но Арво сжал ему челюсти, как собаке, которую ее пытаются накормить лекарством. Хакон покорно проглотил кусок, а потом еще несколько. Арво пихал их ему в рот один за другим. Потом снова был сон. Хакону приснился высокий массивный человек в драной хламиде из мешковины, чудовищно грязный. Спутанные черные космы до лопаток лоснились так, как будто были мокрыми. Удлиненное лицо с большим тонкогубым ртом и крупным носом, похожим на клюв хищной птицы, было как будто слеплено из глины и сажи. И на этом темном лице горели огромные красные глаза, похожие на два угля. Сначала Хакон чуть не умер от страха, узнав лиственное чудовище из своего прежнего сна. Но он продолжал смотреть в это лицо, терпеливо снося спазмы ужаса, и в конце концов, приглядевшись, начал видеть что-то другое, кроме грязи и уродства. Он понял, что глаза у существа не красные – это просто белки воспалены, а сами радужки глаз мутно-зеленые, болотные. Понял, что смотрят на него не с ненавистью, а с печалью, может быть, даже с любовью, а губы большого рта расходятся в легкой улыбке. А еще он понял, что лицо это – женское. «Это не лес, - подумал Хакон. – Это, должно быть, мой страх перед лесом». Это была его последняя четкая мысль. Хакон глубоко погрузился в тяжелые болезненные сны и никак не мог вынырнуть в явь. Он скитался по темным лесным чертогам под пепельным небом, по багровой земле. Встречал тргехголовые десятирукие тени, и тени, похожие на длинные трепыхающиеся полотнища, протянутые от земли до самых древесных вершин, и тени, похожие на огромных лохматых медведей, с горящими глазами. Он убегал от них, боролся с ними, говорил с ними. Он увязал в болотах, взлетал к кронам деревьев и наконец ясно почувствовал, что бежит на четвереньках, пригибаясь к земле. Пахло сухим песком, смолой и хвоей, и откуда-то издалека доносился сытный соленый запах крови. Хакон искал источник этого запаха, а весь лес был проводником, указателем, россыпью подсказок, путем к желанной добыче. Хакон нашел след, и запах стал гуще, устойчивее. На багровой земле след тлел как угли, и когда Хакон наступал на него, он жег лапы. Хакон знал, что, если найдет того, кто оставляет этот след, он достигнет предела желаний и найдет ответ на все вопросы. Он огибал холмы, перескакивал ручьи. Каждый мускул пружинил, как лезвие охотничьего ножа, который Хакон, бывало, балуясь, пытался согнуть. Потом ему стало что-то мешать, и он не сразу понял, что мешает голос. Голос звал, издалека, на незнакомом языке. Из-за этого надоедливого голоса след гас, остывал, из-за него темнело в глазах и слабели лапы. – Хакон, Хакон! – звали непрерывно, неотвязно. И лес пропадал, расплывался во мраке, выпуская Хакона, выталкивая его туда, где голос звучал ясно, где он был уместен. Хакон открыл глаза и увидел над собой отца. Конунг Энунд тряс его за плечо и звал, и уже даже когда Хакон очнулся, не прекращал трясти и звать. А потом разогнулся и шумно вздохнул: – Уф-ф! Ну ты и здоров спать! Знаешь, который теперь день? – День? – осторожно спросил Хакон. Образы снов отпускали, отступали. Хакон увидел уютно освященную горницу, миску с пирогами и кувшин молока на чисто выскобленном столе, Арво, чинно сидевшего на скамье у входа. Хакон постепенно смирялся с тем, что этот мир существует, и он сам существует в нем, а мир его снов – только иллюзия, здесь он ни на что не влияет и не существует вовсе. Он уже обжился в ней, а теперь придется снова обживаться в реальности. А что было-то прежде, чем он уснул? Был лес, а там существа из сна. Может быть, лес и сон – из одного мира? А кроме леса что было? А! Он же подрался с Атли! «Сколько же я провалялся? – подумал Хакон. – И что за болезнь меня свалила?» Отец должен был приехать через три недели – неужели они уже прошли? - Я болел? - спросил он. Он попробовал сесть – и почувствовал, с какой неохотой подчиняется тело. Как будто чужое. Может, ему не только сердце заменили? Отец оглянулся на Арво, и тот еле заметно сжался, как будто хотел стать меньше под взглядом господина. А потом пересилил себя и тихо, степенно кивнул. - Ты сильно простыл после купания, - сказал отец Хакону. – Нам пришлось за тебя поволноваться. Но Арво говорит, что опасность миновала. Ты как себя чувствуешь? - Я… пока не знаю. Мне снились дурные сны. Спасибо, что разбудил. Отец снова оглянулся на Арво. А когда повернулся к сыну, взгляд его был тревожный. - Я тоже, когда выздоравливаю, вижу кошмары, - сказал он. – Пусть Арво истолкует твои сны. Хотя вообще-то в горячечных видениях редко бывает что-то вещее. Их лечат травяными отварами и свежим воздухом и забывают – чем скорее, тем лучше. Он сжал руку Хакона в своей ладони, кивнул ему и вышел. Тогда Арво поднялся со своей лавки и подошел к ложу Хакона. Он положил руку ему на лоб – и тут только Хакон почувствовал, что лоб у него в испарине. Арво сел на постель рядом с ним и отбросил душное одеяло. Его жесткие пальцы ощупывали, исследовали тело Хакона, а сам Арво говорил: – Отец испугался за тебя. Ты много говорил во сне, особенно сегодня. Ты обязательно расскажешь мне о своих снах – и обо всем, что видел и слышал. - Я видел чудовище, - сказал Хакон. – Оно было в листьях… Оно был из листьев. И еще из глины и веток. Оно было женщиной. Ты знаешь, кто это? Арво покачал головой. – Ты кормил меня печенкой, пока я спал, – сказал Хакон. – вот что я помню. А после этого мне снился лес. Пальцы Арво, прощупывающие живот больного, замерли. – Послушай, Хакон. Много лет я закалял твое тело, а с сердцем ничего сделать не мог. Поэтому сейчас, пока ты болел, я скормил тебе жареное сердце волка. – И что теперь? – спросил Хакон. Он вдруг снова почувствовал запах кушанья, которым его накормили спящего. И запах горячей крови, преследовавший его во сне. И испугался до тошноты. Что теперь с ним будет? Он теперь храбрый и свирепый как волк? Или сердцу еще нужно привыкнуть в новом теле? Он чувствовал, как оно трепыхается в груди – довольно жалко. Храброе сердце должно биться ровно и сильно. А вдруг он обрастет шкурой? Не сделал ли его Арво оборотнем? – Теперь мы станем укреплять твое мужество, – сказал Арво. – Заячье сердце не устоит против волчьего. Ты станешь храбрым воином и решительным хозяином, Хакон, как ты и хотел. Как мы все хотели.