lullaby lautan

Настоящее время

Тёмные свинцовые облака затянули всё небо. Дождь не заканчивается весь день, начиная ещё со вчерашнего вечера. Людное кладбище постепенно становится более просторным из-за того, как люди уходят быстрее, чтобы насквозь не промокнуть. Хотя им и бежать некуда — от этого не убежишь. На душе навсегда тяжкий ком останется, который не даст отпустить всё легко, будет тянуть вниз, о себе напоминая. Под ногами собирается грязь, обувь в ней тонет, но ни один человек ни слова против не скажет, потому что кому-то сейчас явно хуже. Они сами ничего не ощущают, проливая слёзы за ушедшую душу. Тропы из-за дождя стираются, остаются еле различимыми. Однако одна взволнованная женщина лет сорока аккуратно пробирается по слабо протоптанным дорожкам на пути к определённой могиле. — Чонгук-и? — мягко шепчет. — Иди в таверну, пожалуйста. Здесь становится холодно, — её обеспокоенный взгляд пробегает по фигуре юноши. — Скоро буду, мам, — она получает тихий и пропитанный усталостью ответ. — Просто хочу побыть с ней последние минуты… — веки наполовину закрыты, так как у него не хватает сил, чтобы смотреть на серый камень с одним конкретным именем на нём. Чонгук слышит мычание матери в знак понимания и прикрывает свои глаза, делая глубокий вздох. Осознание ситуации никак не могло уложиться в его голове даже тогда, когда он стоял напротив открытого гроба, смотря на бледное и безжизненное лицо. Спутник всех начинаний, лекарство от всех ран, любовь всей жизни — его бабушка, Чон Чию, — лежала под влажной и грязной землёй. Соседи в их деревне не имели малейшего понятия, как эта добродушная женщина умерла, несмотря на совершенное здоровье и вполне молодой облик. Каждый местный доктор был поражён, ведь все симптомы указывали на естественную смерть, но Чонгук не хотел слушать ни одного из них. Потеря крепко держала его сердце и не давала ему крошечного шанса успокоиться. Его мутные зрачки изучают вскопанное место, как будто это всё было глупым, нереалистичным сном. Чонгук делает пару шагов, держась за край своей накидки, когда по его красной от морозной воды щеке катится одинокая обжигающая слеза. Присаживается и тянет свою трясущуюся руку к выгравированному имени. Пальцы обводят буквы, пока его рот приоткрывается и застывает, не находя нужных слов. — Что мне делать, ба? — бормочет и чувствует ещё больше слёз, скатывающихся по лицу. — Что мне делать?.. — наклоняется, упираясь головой об камень. Его рука всё ещё нежно водит по надгробию. У Чонгук оборвался мир. Ему уже не видна своя цель. Спустя минуты он поднимается, вытирает слёзы и неспешно направляется к таверне. Чон усердно старается не оглядываться на каждом шагу, пока его сердце становится всё тяжелее. Силуэт его матери уже виднеется, так что он набирает побольше воздуха и принимается медленно дышать, успокаивая свои мысли. Молодая Миссис Чон придерживает дверь, ожидая своего сына, но не проявляет инициативу заговорить, смотря с горечью на лицо Чонгука. Тот заходит в тихое помещение, которое обычно разносит по округе смех и радость, и в очередной раз не предпринимает попытки поверить в произошедшее. Без желания Чонгук продвигается вглубь таверны, ища глазами пустой столик, как его плеча кто-то легко касается. Парень оборачивается, видя взволнованное лицо Руфино — его друга детства. Они так и не успели поговорить ни перед похоронами, ни на самой церемонии. — Чонгук, — начинает осторожно, — ты… наверное, глупо спрашивать, но… как ты? — Руфино тихо усмехается, хоть и в его тоне нет ни капли безмятежного спокойствия. — Ру… — Чон смог выдавить из себя пугающее подобие улыбки, — мне даже открывать глаза не хочется… — устало вздыхает, опустив слегка голову. — Ох, Гук-и, — Руфино упрямо не видел во всех своих словах надежды на успокоение друга. Чужое горе было необъятным, он не мог его прочувствовать, ведь самому никогда не доводилось терять родных. Бабушку Чона он знал с рождения, сам её любил чистосердечно за самую светлую натуру. Печальные известия не дались легко никому. — Пойдём найдём столик, — он тянет Гука за локоть. Где-то около дальней стены, рядом со стойкой, стоял одинокий стол, к которому сразу направляется испанец. Пара людских глаз проходятся по Чонгуку с нескрываемым сочувствием, но не говорят ни слова, боясь ещё больше сломать мальчика. А самому Гуку хочется эти взгляды с себя сорвать, перестать чувствовать то мерзкое чувство жалости, потому что оно о ней напоминает… Чон чувствует, как его толкают в сторону стула, и только тогда поднимает от пола взгляд. — Поставим завтра свечи? — Ру предлагает неуверенно. — Что? — не сразу поняв вопрос. — А, да… да, конечно, — Чон трясёт легонько головой. — Хорошо… — Руфино боится расспрашивать друга о чём-либо, тревожа его ещё сильнее, потому берётся водить взглядом по комнате, ища другие темы для разговора, и вскоре замечает маму Чонгука. В голове сразу появляется нужная мысль. — О, кстати, — начинает, — ты уже обсуждал всё с родителями? — Ну… — Чонгук призадумывается, немного растерявшись, — мама изначально не была особо против, хоть и отец за меня переживал, — беспокойно перебирает подол своей курки. — Они хотели отправить меня на учения ближе к осени, как и тебя. Лицо испанца сразу становится ярче. — Это замечательно! — чуть повысив громкость, восклицает. — Я так переживал, что буду на учениях один. Там же все такие строгие, — он округляет глаза, слегка жестикулируя, что вызывает у Чона, наконец, настоящую улыбку. — Так хоть нас обоих отчитывать будут. — Эй! Только ты тут всем проблемы создаёшь! — Чонгук неожиданно для себя вскрикивает негромко, услышав смех с другого конца стола. — Тебя сразу поставят драить каюты, что уж о сражениях говорить! — Не наглей, Чон! — Ру был очень доволен собой из-за того, что смог заставить Чона просиять. — Надо сразу готовиться к худшему, чтобы потом не плакал, — Чонгук нагло ухмыляется, расслабившись на стуле. — Ага, куда уж мне до «Великого Чон Чонгука», который деревянной палкой, еле смахивающей на метлу, смог целую ветку срубить! — размахивает руками, украшая свои слова, пока его друг закатывает глаза чуть ли не после каждого слова. — Я хотя бы смог срубить, — уже забавляясь реакцией испанца, который яростно пытался найти, что ответить, смешно открывая рот. Они просидели так довольно долгое время, пока родители обоих парней не подошли к их столу, сообщая об уходе. Руфино собирался пойти с матерью, намереваясь помочь привести в порядок участок после сильного дождя. А мама Чонгука напомнила, что они будут около дома городничего в восемь, на что Чон молчаливо кивнул. Чонгук провожает взглядом взрослых и своего друга, не забывшего помахать Чону на выходе, и вновь тяжко вздыхает, опустив голову к столу.

⚓︎⚓︎⚓︎

Мир снова останавливает. В ушах звенит безостановочно, а глаза смотрят в одну точку уже несколько десятков минут. Пальцы периодически скребут по старому деревянному столу, желая почувствовать хоть что-то. Чонгуку уже неважно, какие ощущения ему нужны. Он готов почувствовать, как лезвие разрывает его кожу, как колени стираются в пыль — что угодно, потому что сейчас он не чувствует ничего. Его мама давно потеряла надежду на разговор с сыном, поэтому перестала его трогать, чему тот немыслимо благодарен. Он отдалённо слышит, что дверь всё чаще стала открываться, так что, приложив немалые усилия, поднимает голову к выходу из таверны; главный зал значительно опустел. Чонгук пытается размять затёкшую шею, скорчившись от боли. Он и предположить не мог, что так долго просидел на одном месте без единого движения. Убирает за ухо выпавшую тёмно-русую прядь и опускает ноги вниз, взявшись слабой хваткой за стол, чтобы не упасть от потемнения в глазах. — Чонгук, ты чего! — слышит резкий голос владельца таверны — Хуана. Тот берёт парня под локоть, второй рукой держа его за плечо. — Всё… всё в порядке, — Чонгук поднимает взгляд на мужчину, вытягивая губы в еле заметной улыбке. — Да я вижу, что ты в порядке. Не ел ведь чёрт его знает сколько времени! — с упрёком высказывается Хуан, оглядывая бледное лицо Чона. — Погубишь ведь себя. Не мне тебя осуждать за такое отношение к горю, но уж точно ты не будешь здесь расхаживать в таком состоянии. Я слишком сильно уважал Чию, чтобы позволить её любимому внуку доводить себя до обморока, — хлопает Чонгука по спине, увидев в его глазах некую благодарность за такие слова. Он был тронут любовью сельчан к его бабушке. Всегда замечал чужое к ней уважение. — Так что давай, — Хуан отпускает его, в последний раз хлопнув по спине, — иди домой и поешь. Твои родители ведь завтра утром уезжают, хоть побудешь с ними недолго. Чонгук отшатывается слегка, выслушивая чужие советы. Кивает слабо головой, но всё же молвит тихо: — Сегодня… — А? — не понимает, к чему это было сказано. — Сегодня уезжают вечером, — Чон трёт костяшкой свой глаз. — Могли бы и завтра, но они боятся из-за набегов. С одной стороны, страшно оставаться в городе, но с другой… не бросят же они там всё… — поднимает утомлённый взгляд на владельца таверны. Ему самому хотелось бы верить в свои слова. Тот закатывает глаза, хмыкая негодующе. — Зато тебя здесь оставили, — не так громко, но Гук всё равно слышит. Поджимает губы, не говорит ничего в ответ. — Всё, пошёл. Занеси завтра бабушке свечки, когда дождь кончится. Она будет рада. Чонгук с тоской кивает. Его не задели слова про родителей, потому что и сам давно это понял. Они для него были просто родственниками, обычными людьми, давшими жизнь. Но взрастила его только она одна. Выйдя из здания, Чонгук чувствует на себе прохладный поток воздуха, освежающий загруженную голову. Тучи рассеялись, на горизонте были видны лучи июльского солнца. На часовой башне время двигается к восьми, так что Чон неспешно направляется в сторону юго-восточной дороги, где он должен проводить своих родителей. Там уже стоят люди, беседуя о чём-то несерьёзном, как взгляд Чонгука цепляется за розовеющую водную гладь. Останавливается на секунду, засматриваясь. Карибские волны… такие родные. С детства проникся к ним любовью и тогда же решил, что хочет их защищать. Буйный всплеск воды, громкие крики чаек, ворчание бывалых моряков — дорогой ему дом, которого он боится лишиться, именно это было умиротворением его души. — Ты ведь справишься без нас? — тонкий голос матери выводит Чонгука из своих мыслей. Он слышит беспокойство, но не хочет придавать ему большое значение и загружать себя всё больше. Не первый год пытается отдалиться от родителей, которых мало заботила жизнь сына. Любит их, конечно, только уважение потерял. — Справлюсь, не волнуйся, мам, — уверяет. — Если что попрошу помощи у семьи Суэро. Не такое уж и сложное дело, — Чонгук старается говорить спокойно, не акцентируя внимания на больной теме. — Ладно… ладно, — миссис Чон неопределённо кивает. Может, ей и стыдно оставлять своего сына совершенно одного, но самой уже удалось понять, что поздно что-либо менять в их жизнях. — Тогда… через месяц мы вернёмся… и разберёмся с учениями, — парень поджимает губы, промычав в знак согласия. Миссис Чон тянется за объятиями, которые Чонгук всё же принимает. Он заметил, как дрогнули её руки вначале. Бегло попрощавшись с отцом и матерью, Чонгук направляется в сторону берега. Ему никак не хотелось злиться на них за то, что оставили его в такой час. В глубине души его разрывает от мысли, что они не находятся рядом с бабушкой, но вся эта ненависть мигом испаряется, стоит подумать о любящем лице. Она бы не одобрила. Лазурная вода покрывает блестящее под редкими лучами побережье, зазывает к себе. Юноша снимает обувь, шагая по влажному песку к манящему морю. Несмотря на то, что дождь обливал окрестности почти целые сутки, погода была радушной: солнце никогда не обделяло их берега, всегда щедро отдавая своё тепло. Где-то в метрах десяти от белоснежного пляжа, на мелководье, возвышается небольшой камень, к которому и направляется Чонгук. Он задирает штаны настолько, сколько смог, всё равно не боясь их намочить и простудиться, потому что море всегда было тёплым, и осторожно забирается на камень. Карибский воздух не был жадным отродясь, он ласкает растрепавшиеся кудри молодого парня, словно успокаивая бушующую душу. Чонгук долго разглядывает линию горизонта, сливающуюся с небом, мечтая о скорых временах пребывания в испанском флоте на учениях. Те острова манят его, он не раз воображал о том, как будет покорять океаны, отдавая долг защите морей. Прикрыв глаза, он слышит привычный запах водорослей, его ног касается мягкая пена, и сам парень поддаётся этому соблазнительному мгновению. На востоке уже слепо виден свет луны, гласящий о наступлении темноты. Этой темноты он стал бояться. Каждая его ночь сопровождалась одними определёнными словами, одним и тем же мотивом, но сейчас всё безжалостно утеряно. Колыбельную больше некому петь. Словно она принадлежала лишь одному человеку, что мог позволить себе её спеть. Самому Чонгуку боязно произносить родные слова, оттого и сна нет ни в одном глазу уже который день. Каждый раз пытается за что-то ухватится, старается выбросить все мысли, но понимает, что просит себя о невозможном. Слёзы вновь щиплют глаза, из-за чего Чон заламывает брови, пряча нос в коленях. Ему бы дышать научиться…

⚓︎⚓︎⚓︎

Любимая хижина встречает непривычной темнотой и тишиной. Чонгук сразу распахивает окна, не желая чувствовать удушение от этих четырёх стен. Зажжённая свеча слабо освещает комнату, но этого достаточно для того, чтобы парень убрал различный мусор, который не успел прибрать вчера. Он не прикасается ни к единой вещи, принадлежавшей Чию, даже пытается не смотреть на них, пока собирает по комнатам бельё и тряпки. Руки дрожат совсем незаметно, но Чонгук пытается не обращать на это внимания, даже обронив пару раз кухонное полотенце. Смотрит только в пол, боится выше глаза поднять. Закончив на первом этаже, выдыхает судорожно. Боится назад посмотреть. Вдохнув побольше воздуха, Чон оборачивается и прожигает лестницу на второй этаж нечитаемым взглядом, сглатывая появившийся в горле ком. Собравшись с мыслями, он одёргивает плечами и двигается в сторону ступеней. Свет от свечи в маленьком канделябре, который держит Гук, бегло поблёскивает на лице парня, освещает дорогу. Ступив на пол второго этажа, Чонгук пару раз вздыхает, поворачиваясь к двери. Он редко заходил к своей бабушке, не желая отвлекать её, поэтому ступать в эту комнату сейчас в разы тяжелее. Поставив канделябр на стол не глядя, Чонгук медленно обводит взглядом каждую деталь, забыв, как дышать. Идеально заправленная кровать кажется совсем ненастоящей, игрушечной. Лежащие на полках книги слишком пыльные и нетронутые. Закрытое окно будто сдерживает воспоминания собой. И здесь всё ещё пахнет ей. Ощутив, как глаза стремительно начинает щипать, Чонгук отворачивается к столу, облокотившись на него одной рукой. Он не поднимает взгляд, потому что знает, что на стене висят его рисунки и красивые сухие листья, которые находил в детстве. Любое воспоминание ножом по сердцу режет. Зажмурившись так, что в висках начало тянуть, Гук наконец открывает глаза, громко выдыхая. И именно тогда он замечает неприметную коробочку прямо в центре стола. Хмурится сначала непонятливо, но пододвигает её к себе ближе. На ней лежит листочек, на котором аккуратно выведено: «Моему милому Чонгуку». И резко всё стало сложнее. Ничего не понятно, вот бы кто Чонгуку рассказал, что ему сейчас нужно делать. А он стоит неподвижно, одними лишь глазами впиваясь в своё имя и резко чувствует головокружение, воздуха становится катастрофически мало. Он делает пару небрежных шагов назад, не спуская глаз с коробки, хмурится недоуменно, мотает головой в отрицании, сам не понимая зачем. Почувствовав спиной стену, Чонгук поворачивается и распахивает окно, не попадая по ручке, и сразу же жадно глотает вечернюю прохладу. Веки от шока распахиваются, и пара слёз всё же бегут по щекам. Думать сложно, Чонгук и не понимает, за что ему стоит зацепиться, но все мысли стойко возвращаются к одному маленькому подарку, оставленному его бабушкой. И Чону остаётся только молиться, чтобы оставлен был он не посмертно. Не могла ведь она о кончине знать. Не могла предугадать… Чонгук поднимает голову вверх, разглядывая ночное небо. Его пальцы мёртвой хваткой цепляются за подоконник, он чувствует, как его спина горит, словно эта коробочка прожигает в нём отверстие. Физически эту боль ощущает, отчего его тело всё слабее становится. Парень пытается развернуться на ватных ногах, но лишь только падает на колени, вырывая из груди задушенный всхлип. Ему хотелось сбежать и скрыться от всего, но совесть бы его окончательно погубила, бросив он её подарок. Рвано всхлипнув, набирается мнимой решимости и поднимается на ноги, подходя ближе. Левая рука упирается в стол, пока вторая виснет в воздухе, трясясь. Чонгук поджимает её к груди, мысленно прося себя успокоиться, а сам прикрывает глаза, сосредотачиваясь на лёгких дуновениях из окна. Вновь смотрит на своё имя и протягивает медленно руку, останавливается буквально на секунду и наконец открывает коробочку. Он видит лёгкий блеск; прищурив глаза, Чонгук неуверенно пододвигает подарок к себе. На дорогом синем бархате лежит миловидное жемчужное ожерелье с белой ракушкой посередине. Выпустив воздух, который сам не заметил, как задержал, Гук всё ещё дрожащей ладонью дотрагивается до жемчуга. Руку словно ударяет током, он дёргается боязно, но вновь пальцами касается подарка, а тот порождает вереницу вопросов, среди которых умело записались страх и неверие. Но последнее, о чём ему хотелось сейчас знать, — откуда у Чию было такое изысканное ожерелье и с какой целью оно было предназначено её внуку. Чонгук сразу, не думая, подносит его к шее. Тяжёлое дыхание разбивается об пустоту, когда холодный камень касается его кожи. Пальцами проводит по жемчугу, смаргивая слёзы. Краем глаза снова видит в коробочке что-то белёсое, возвращается взглядом к ней и замечает очередную записку. «Помню и люблю». Помнит… Помнят тех, с кем больше встретиться не смогут… Не могла ведь она знать… Чонгука сковывают мысли. Всё кажется идиотским спектаклем, придуманным для того, чтобы вывести его из себя. Лёгкое украшение непроизвольно сдавливает его шею, оно тянет и сжимает, не давая прийти в себя. Чонгуку хочется убежать туда, где его не будет сковывать ничего, но обессиленное тело предательски отказывается двигаться. Чон податливо сползает на пол, крепко сжав ракушку в руке. Его спина облокачивается на книжный шкаф, а ноги подтягиваются к груди. В глазах стоит туман, и именно такой же находится в его голове. У Чонгука не остаётся воли даже на малейшие размышления, пока он из последних сил старается глотать ртом воздух, которого вновь стало мало. Парень прикрывает глаза и подносит ракушку к губам, прижимая. Будет помнить и любить.

⚓︎⚓︎⚓︎

В пояснице больно стреляет, отчего глаза резко распахиваются. Яркое утреннее солнце уже вовсю освещает горизонты, когда Чонгук пытается понять, где он находится. Он совершенно не помнит, что уснул на полу, поэтому сейчас, держась за спину одной рукой, а другой схватившись за стол, пытается встать, несмотря на ноющую боль в суставах. Чонгук с самого детства привык вставать рано, так что не боялся о том, что мог куда-то проспать. Смотрит вокруг себя сонным взглядом, снова замечая коробку. Ожерелье на шее сразу отзывается жжением, Чонгук сглатывает гулко, трёт переносицу. Дыхание снова спирает. Он трясёт головой в стороны, стараясь прогнать боль, и не глядя выходит из комнаты. Чонгук медленно спускается по лестнице на первый этаж и чувствует неприятное тянущее чувство в районе живота: забыл вчера поесть. Наспех оглядывает помещение бесцветным взглядом, проверяя, не забыл ли он что-либо сделать, и выходит на улицу к умывальнику. Вдали уже резвятся соседские дети, несколько взрослых фигур таскают то воду, то сено. Вода немного приводит Чона в чувства, он выпрямляется и вдыхает свежий воздух, потихоньку расслабляясь. В доме прихватывает какую-то залежавшуюся кукурузную лепёшку, пару бананов и направляется на задний дворик. Присев на маленькую деревянную скамейку, Чонгук смотрит на еду впереди себя бесстрастно. Даже спустя день без еды, ему почти не хотелось есть. Он лишь заставляет себя впихнуть всё это в желудок, чтобы и правда не потерять сознание. В голове мимолётно проносились планы на день. Сейчас он должен сходить с Руфино поставить свечи, а потом придумает какой-нибудь незамысловатый алтарь в гостиной. В груди тянет, руки время от времени дёргаются, а глаза бегают по траве. Но Чонгук обязан быть сильным. Ради Чию. На улицах стоит лёгкая прохлада от вчерашнего дождя. Где-то на юге виднеются повозки с продовольствием, а на берегу мужики расправляют сети. Привычная и любимая бытовая жизнь на карибском берегу невольно вызывает улыбку на губах юноши. Чонгук держит в руках небольшую тряпичную сумочку, в которой были сложены несколько свечей и цветы. Он постепенно доходит до дома семьи Ру, где видит его маму, развешивающую бельё. — Доброе утро, миссис Суэро. Она оглядывается назад, расплываясь в улыбке. — Чонгук-и, привет, доброе утро, — добродушная женщина с тёмными кудрявыми волосами притягивает к себе парня для лёгкого объятия. Чонгук в её глазах страшное беспокойство видит, но она его прячет неумело. — Ты к Ру? — кивок в ответ. — Он у себя должен быть, говорил, что ты придёшь. — Хорошо, спасибо. Чонгук заходит в небольшой домик. На кухне он видит отца семьи, с которым тоже бегло здоровается, и поднимается на второй этаж. Дверь в комнату Ру была приоткрыта, так что он заходит туда без стука. — Отлыниваешь, Суэро? — Чонгук рассматривает юношу, лежащего на полу перед открытым окном, якобы загоравшего. — Я вообще-то, — тот резво садится, — уже сделал все свои обязанности, — он смешно выставил перед собой указательный палец, размахивая им во все стороны, отрицая предположение друга. Чонгук улыбается на поведение Руфино, ожидая, пока тот поднимется. — Ты готов? — спрашивает Чон. — Ага, — Руфино отряхивается и подбегает ближе. — Мама сама всё сложила, они с отцом вроде собирались куда-то. Вечером тоже навестят миссис Чон. Чонгук лишь мотает головой без слов и спускается за другом. Их уже ждёт миссис Суэро с небольшой корзинкой, в который аккуратно лежали свечи и небольшой синий букет. — Вечером мы уйдём к Ренато, так что не теряй, — женщина всовывает Ру в руки корзинку, напоминая об уходе. — Можешь остаться у Хуана, если что. — Конечно, мам — Руфино понимающе кивает. — Дядя Хуан от скуки сгнить не даст. Женщина цокает на слова сына, но не скрывает улыбки. Они все вместе выходят из дома, отец Ру закрывает дверь, подходя к жене, что уже желает парням удачи, прощавшись. Потрепав макушки обоих, мужчина тоже не заставляет их долго ждать, разворачиваясь в сторону дома соседа. — С каких пор твои зависают у старика Ренато? — наконец интересуется Чонгук. — Он по пьяни им халяву раздаёт, — скорчив лицо, отвечает Ру. Слышит, как его друг прыскает со смеха, и тоже не сдерживается. — Серьёзно? Я-то думал, они уже родственную душу нашли. — Насчёт мамы не знаю, но батя точно в нём близнеца разглядел, — Руфино беззаботно шагает, размахивая корзиной взад-вперед. — Кстати, забыл спросить, — Чонгук мычит вопросительно. — Что это за красота украшает вашу шею, милорд? — испанец выдавливает голос, пародируя богатеньких упитанных мужичков с плохой дикцией. — Это?.. — Чонгук растеряно наклоняет голову, беря в руки маленькую ракушку. — Вчера в комнате бабушки нашёл коробку с моим именем. Понятия не имею, при каких обстоятельствах я должен был её получить. Даже думать не хочу о том, что она либо хотела отдать до этого, но… не успела, либо знала о своей смерти и вручила это посмертно… — объясняет стихшим голосом, вспоминая вчерашний вечер. — Воу, — Руфино поднимает брови. — Жутко. Испанец смотрит себе под ноги, обдумывая слова Чона. — Но… вне зависимости от ситуации, — Ру обращает взгляд на Чонгука, — этот подарок был для тебя уже заготовлен. Есть предложения, по какому поводу? Чон мотает головой. — Совершено не знаю, — вздох. — Там лишь записка была… «Помню и люблю», и больше ничего, — смотрит себе под ноги, пиная редкие камни. Руфино глядит на него осторожно, боясь свои мысли озвучить. — «Помню и люблю»?.. — переспрашивает неуверенно, получая в ответ кивок. — Зачем кому-то в подарок писать о… памяти? — хмурит брови и всматривается в висячую спиралевидную ракушку. — Она же не собиралась покидать деревню. — Вот и я о том же, Ру, — нервно вырывается из него. Он мнёт рубашку, кусая губы, вновь и вновь прокручивая моменты вчерашнего вечера. — О памяти пишут тогда, когда покинуть собираются… — Блять… — выдыхает Ру, потирая лицо ладонью. — Не может же человек о таком знать… Чонгук не отвечает на его слова, лишь поднимает взгляд и видит впереди вход на территорию кладбища. — Чем меньше знаешь, тем спокойнее живётся. А мне и так хватает… — голос на последних словах совсем превращается в шёпот. Руфино бросает взгляд на него осторожно, не произнося ничего больше. До могилы они добираются в тишине, Чонгук бегло рассматривает кусты цветов на входе, позже опустив взгляд к земле, а Руфино ищет глазами нужное место. У Гука здесь живот крутит и кожу волной мороза окатывает. Вчерашняя картина сама перед глазами упрямо встаёт, но Чонгук закусывает до боли щёку, пытаясь себя отвлечь. Подойдя поближе, они видят уже лежащие букеты и пару зажжённых свечей: утром приходили сельчане. Сердце Чонгука теплом от этих мыслей обливается. Парни достают свои свечи, сразу положив цветы вокруг камня. Чон подносит первую свечку к одной из уже горевших, поджигая её. То же делает и Ру. Они не произнесли ни одного слова. Руфино молчал потому, что не считал разговоры уместными, Чонгук — потому что не находил в свой голове мыслей. Поставив последнюю свечку, Руфино поднимается на ноги. Он оглядывает мимолётно Чонгука, разворачивается, не желая ему мешать, и оставляет его наедине с бабушкой. Тот же совершенно не говорит ни слова — внутри глухая пустота. Чонгук всё ещё не думает, что сможет сказать что-то своей бабушке, не может ухватиться за что-то конкретное, перебирая в голове бешеный поток не озвученных ей слов. У него будет ещё много времени, в которое ему будет легче рассказать Чию то, что его тяготит, а пока он недоуменно смотрит на серый камень, пропуская меж пальцев жемчужины. И снова Чонгук ощущает тревогу, чувствуя себя слабаком. Он встречается с Руфино на входе, и они беззвучно двигаются в сторону таверны дяди Хуана. По пыльной дороге изредка бегают дети, а по краям, где стоят дома, до парней доходят приветствия работающих деревенских. С утра спрос на таверну не такой высокий, так что юноши не беспокоятся о возможной очереди. Подойдя ближе, они замечают на скамейке около входа громко смеющихся мужиков. — О, Чонгук-и, Руфинчик! — второго дёргает от такого обращения. — Как дела, молодые? — Значительно лучше, чем у двух пьяниц с утра, — Руфино довольно тихо ворчит, на что замечает слабо поднятые уголки губ Чона. — Всё в порядке, дядя Калеб, — Чонгук приветливо улыбается. — Вы, смотрю, уже в строю. — Да как иначе-то! — подхватывает настрой второй мужик — Диего. — В такую прелестную погоду по-другому и не как! Вот вырастете — и прочувствуете наши слова, — он с умным видом тыкает в сторону парней указательным пальцем. — Не дай Боже, — шёпотом выдыхает испанец, следя за Чонгуком, еле сдерживающим смешок. — Конечно, сэр, конечно. Руфино первым вбегает в таверну, желая поскорее забыть пропитые обличия соседских мужиков. Дядя Хуан, сидящий за прилавком, радостно улыбается от вида юных лиц. — Мальчики! А я вас в окно видел, — сообщает Хуан, следя за садящимися парнями. — Вам как обычно? — кивок. Он достаёт стаканы, разворачиваясь к стене с напитками. — Вам даже выдохнуть не дают, как погляжу, — подмечает Руфино. — Да куда уж мне отлынивать, — отвечает, возясь с приборами, — когда тут такие под окнами расхаживают, — слышит презрительный смешок. — Вот я сегодня утром как проснулся, так сразу Чию проведал, — Хуан ставит два стакана перед бочкой. — Видели гвоздики? Мои, — он с гордой улыбкой поворачивается на парней, видя такую же лёгкую на лице Чонгука. — Да, красивые, — подтверждает Чон. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, Гук-и, — Хуан выставляет перед ними стаканы. — Для твоей бабушки не жалко. Несладкий напиток приятно расслабляет голову, тем более в очередной жаркий день в Новой Испании. Руфино и Хуан снова начинают свои задушевные беседы, в которых Чонгук побоялся бы участвовать, поэтому он разглядывает пузырьки в стакане, нехотя отдаваясь душевным терзаниям. Как бы сильно Чонгук не хотел показаться сильным духом человеком перед самим собой, беспокойство затягивало его в свои крепкие объятия, неспешно таща обессиленного парня в бездну. Его рука снова тянется к ракушке, ища в ней одной спасение, пока глаза застилает невидимая пелена. Он делает неспешный глоток, чувствуя приятное тепло от градуса в горле, слегка отвлекающее его от мрачных мыслей. Он пообещал. Он обязан стать сильнее. Чонгук поворачивается в сторону беседующих друга и владельца таверны, пытаясь вникнуть в суть разговора о том, как бы было здорово, если бы существовала вещь, позволяющая общаться на дальнем расстоянии. Вот же дураки. Предпринятая попытка присоединиться к их разговору вполне не оказалась провальной. Они просидели так целый обед, пока в таверну не стало заглядывать всё больше и больше народа. Не став отвлекать дядю Хуана от работы, парни прощаются с ним, выходя на улицу. Солнце светит почти в зените, поэтому находиться снаружи становится слишком душно. Чонгуку всё ещё хочет установить алтарь, что он и спешит поскорее сделать. — До завтра, тогда? — спрашивает Ру, засунув руки в карманы. — Ага, — Чонгук кивает. — Я зайду после обеда… как раз сходим с третьей группой сети забросить, — слышит утвердительное мычание и прощается с другом, разворачиваясь в сторону дома. Почти всё необходимое было собрано уже с вечера. Чонгук освобождает небольшую полку в самом углу, расставляя новые свечи, миски для подношений, небольшой вазон для цветов и любимый головной платок бабушки. Оглядев алтарь со стороны, Чонгук мысленно хвалит себя. «Вот чего точно не хватает, так это вещи, изображающей людей на бумаге. Я бы хоть картинку ба поставил», — проносится в голове. На Чонгука наконец снизошёл голод, поэтому он слабыми руками осматривает ящики, найдя там залежавшуюся тамале с мясом и томатами. Захватив ещё пару бананов, Чон усаживается на любимый диван, моментами поглядывая в сторону алтаря. В горле постепенно начинает жечь от еды, и Чонгук снова корит себя за излишнюю немощность. Он спешно выходит из дома, желая доесть там, где на него не будет давить горечь. Чонгук укладывается на стопку сена, вздохнув с трудом от обречённости своего мягкого характера. Тарелка осталась лежать где-то внизу на траве, а банановая кожура полетела на задний двор. Лёжа под теньком, Чон обдумывает свою нынешнюю приспособленность к сложившейся жизни. Начиная с ужасающей картины бездыханной бабушки и по сей день, мир Чонгука приобрёл не имеющие смысла действия, которые все зовут бытом. Его существование прекратило иметь значение, как не стало человека, с которым он его делил. Чонгук устал лить слёзы, но более он устал им сопротивляться. Закрыв глаза, вновь тихо глотает всхлипы.

⚓︎⚓︎⚓︎

Он уже давно сбился со счёта дней. Последние ночи проходят в душащей тишине, от которой никак убежать не получается. Чонгук пытался заглушить это чувство, но каждый раз не нёс за собой успеха. Любой сон приходил либо через долгие часы работы в деревне, либо через пролитые до изнеможения слёзы. По ощущениям давно прошла вечность. А ему и этой вечности было бы мало, чтобы безразмерное горе заглушить. Сам смысл жизни потихоньку стал теряться. Все его цели обесценились, и он не понимал, чего истинно хочет он сам. Пусть хоть пройдёт четыре столетия — он вряд ли на свой нынешний вопрос сможет дать ответ. В действительности только неделя подходила к концу. Всё время Чонгук пытался держаться дальше от родного дома, что вмиг стал чужим. Он не помнит на какой день стал хвататься за любую предложенную работу, да и содержание этих дней также слишком быстро стиралось из его памяти. Доводил себя до бессилия каждые сутки, надеясь, что сможет отвлечься от навязчивых мыслей… …что сможет уснуть в тишине. Беспокойный взгляд Руфино он постоянно на себе ощущал, но ничего не слышал. Это выражение лица стал видеть на каждом человеке, и вскоре оно стало для него невыносимым, хоть и с самого начала был благодарен. Очередную ночь проводит на стоге сена во дворе, потому что стены душат чрезмерно сильно. Днём снова бродит по деревне, снова занятие себе ищет. А сегодня как раз сети достают, что несколько дней назад были заброшены при его с Руфино помощи. Мужики ворчат недовольно рядом, но Чонгук в их разговор не вслушивается, смотрит на спокойное море, мечтая то же на душе своей почувствовать. Днём на него часто обращал всё своё внимание, пытался будто что-то разглядеть. Мечтал часто о скорейшей службе. Впервые хотел отсюда сбежать, хотя всё детство оставить гавань боялся. — Чонгук, — чужой зов его отвлекает. — Подкинь-ка ведёрко, что у твоих ног. Голову неспешно поворачивает, находя нужное ведро, и отдаёт его мужикам. Улов сегодня был большой. Лучше, чем в прошлые разы. Должно хватить на многих, если губернаторы не решат всё отправить в Империю на другом материке. Жить в колонии не всегда было просто, но и к этому людям удалось привыкнуть. Все к сложностям со временем привыкают. А Чонгук сможет?.. Сено немного колит его спину, а он на небо смотрит беспрерывно. Там звёзды сверкают так красиво, и он пытается будто нужную ему найти, но каждый раз не на ту натыкается. Ночное небо сегодня чистое, луна свободно земли освещает, и она так же красива… полная этой ночью. Провалявшись так до глубокой темноты, Чонгук без желания поднимается на ноги. Его зрачки снова пусты, хоть в них и продолжает небо отражаться сверкая. Ноги сильно онемели, поэтому он стоит некоторое время, приходя в себя. Идёт к входной двери, замечая кучки людей, отдыхавших после рабочего дня. Те костры развели в своих дворах, смеются заразительно, поют, танцуют. Беззаботно время проводят. Тяжёлая дверь пропускает парня внутрь, в очередной раз он глазами касается угла комнаты и в очередной раз проклинает свою ничтожность. Не может отступить, как бы не старался. Силы покидали Чонгука в конце дня, чего он и пытался добиться. Идёт к своей кровати с ложной надеждой на очередной урванный сон и падает ослабело. Не старается даже накрыть себя одеялом, только лишь вновь в окно смотрит. Звёзды снова и снова зазывают парня посмотреть на них. Он думает, что хотя бы сейчас, ему удаётся прийти в себя, но его воспоминания — его кошмар. За спиной Чонгука не слышится привычный мотив. За спиной Чонгука не слышится привычный голос. Строчки про могучего кита звенят только у него в голове. Какой же он слабак… Выбежав из дома, Чонгук зажмуривается, не желая там оставаться. Прохладный ночной воздух приводит его немного в чувства, пальцы сжимавшие рубашку, чуть расслабляются. Парень быстрым шагом направляется в сторону северного берега, уже не глядя вперёд, пробирается через редкие кусты и пеньки. Сбавив шаг на полпути, чонгуков взгляд цепляется за море. Высохшие тропинки слёз стягивают его лицо, пока в глазах блестит лунный свет. Он неосознанно держится рукой за ракушку, ощущая свежее дуновение в своих волосах. Краем глаза видит место его назначения, поэтому отворачивается от берега и чуть ускоряется, воровато оглядываясь по сторонам. Уже родная пещерка принимает его неприятным сквозняком. Она находится в значительном расстоянии от главного селения, и Чон не боится оставаться здесь надолго. Особенно тогда, когда искать больше некому. В конце небольшой пещеры есть удобный выступ, на который юноша садится. Облокотившись об холодный камень головой, Чонгук впервые за день ощущает неоспоримый прилив осознания. Он закрывает глаза, слушая тихие всплески волн, всё крепче сжимая ракушку. Морской бриз говорил самым красивым для юноши языком: ничего так не успокаивало его, как песни океана. Открыв глаза, Чонгук слабо прокашливается и мягко, бережно проходится кончиками пальцев по жемчужинам. — И жил, и жил могучий кит… что м-море наше защит… Гук запинается об свой собственный всхлип. Первые строки даются ему с непобедимым трудом, но, вдохнув больше морской прохлады, продолжает услаждающую его сердце колыбельную: — Отваги, силы в нём полно, йо-хо, йо-хо… — вздох. — Врагов зловещих победит, п-покоем всех он наградит. Не осядет кит на дно, йо-хо, йо-хо… Сам не замечает, как к концу строк его глаза больше не жжёт слезами. На сердце становится просторнее, напряжённое тело наконец снова чувствует долгожданную истому. Чонгук мягко проводит пальцами по ракушке, его не так давно перестал беспокоить повод, по которому он получил такой подарок, ведь вряд ли ему доведётся об этом когда-либо прознать. Не в скором времени он смирится со своей потерей, но он не хочет в который раз разочаровываться в самом себе. Чонгук уверен, что Чию была бы рада, если бы он преодолел горе самостоятельно. Возможно, именно поэтому сейчас её внук держит в руке жемчужное ожерелье. Из размышлений Чонгука выводит пронзительный крик со стороны деревни. Он цепенеет на момент, вслушиваясь сквозь толстую каменную стену. Через пару секунд в воздухе разносится звон колокола, и изобилие голосов уничтожает тишину. Чонгук не может сдвинуться с места, не имея малейшего понятия, что могло потревожить покой сельчан в такое позднее время. Старается прислушаться к крикам, но все слова тщетно сливаются в один ужасающий звук паники и страха. Встав на ноги, он делает пару пробных шагов к выходу из пещеры. И до его слуха долетают сокрушительные слова, лицо резко бледнеет. — Пираты! — истошный вопль где-то на юге. — Пиратский корабль! Держась за холодную скалу, он выходит наружу. Глаза расширяются, когда видят перед собой пиратское судно, что прячет за собой ночной горизонт. Оно возвышается на береговой линии могущественно, бордовые паруса заставляют задохнуться от очередного осознания того, что сейчас происходит с его родной деревней. Обезумевший взгляд бегает по мачте, разглядывает отверстия для пушек, фигуру на гальюне, редкий свет в каютах. Голова Чонгука рвано поворачивается в сторону деревни, где стоит пугающий лязг металла, слава Господу не сопровождавшийся огнём. Он резко отмирает и срывается, оббегая скалу, дальше от деревни. Чонгук с ужасом не может уложить в голове, как пираты так быстро здесь появились, ведь на берегу не было даже ни одной шлюпки. На горизонте он не видел ни одного корабля, когда бежал от своих мыслей прятаться. Выкинув последние мысли из головы, Чонгук прикладывает усилия на подъём в небольшую горку. Ещё раз оглядываясь в сторону гавани, в очах отражается неподдельное волнение за своих людей, лицо в боли кривится. На улицах не утихают крики и ругани, сквозь дома видны обеспокоенные силуэты. Вдохнув побольше воздуха, парень поворачивается обратно, но застывает на месте, переставая вмиг слышать все звуки. Перед ним возвышается мужчина в чёрном плаще, под которым прячутся узорчатые ножны и кобуры для оружий на бёдрах. Заплетённые в косы волосы колышутся на ветру, сдерживаемые кожаной треугольной шляпой. Незнакомец смотрит на Гука так пытливо. Его не заботила бойня за чужой спиной. Взгляд насквозь прорезает, ищет в испанце что-то одному ему известное. А тот вздохнуть боится, перед глазами всё мутно. Последнее, что ему даётся в этот момент запомнить, так это его собственный задушенный выдох. Сердце Чонгука так и не смогло успокоиться.