Лисий жемчуг

У Дазая есть цель: убить как можно больше членов «Рюдзин» и, желательно, пустить пулю в лоб их главе. У Дазая, кажется, трясутся руки. Так не должно быть. Ох, нет, он не всесилен, как раз наоборот. Он всё ещё жив только из-за благосклонности судьбы, везения и умения пользоваться иллюзиями — иначе ему не удалось бы дожить и до двадцати человеческих лет. Он обходит здание кафе кругом, скрытый иллюзией, и останавливается перед дверью. Сквозь стеклянные вставки видно, сколько внутри человек — кажется, около десяти, и каждый из них наверняка вооружён. Дазай и не думал, что его встретят с такими почестями. Дверь скрипит, открываясь настежь, а десяток пистолетов тут же направляются в её сторону, держа на мушке лишь звенящую пустоту зимней ночи. Слабое освещение от нескольких мигающих на потолке лампочек позволяет Дазаю скользнуть внутрь, играя по правилам света. Никто его не видит, но это ненадолго: скоро придётся бросить все силы на драку, тогда на маскировку их не останется вовсе. — Он где-то здесь, — громким голосом объявляет один из «драконов», обращаясь к остальным. — Уже внутри. Он может использовать иллюзии, действуйте осторожно. И Дазай наблюдает, как десяток вооружённых людей, переговариваясь и посмеиваясь, рассредотачивается по полупустому помещению. Прятаться здесь негде: несколько шатких столиков и прилавок, за которым стоит тот, командовавший. Но на главу он не похож. Лис не знает, как выглядит глава, но точно не так. В паре метров от него останавливается невысокий паренëк, крепко держащий пистолет. Кажется, боится: Дазай усмехается про себя, потому что боится тоже, но в этой игре на выживание кто-то должен быть убит. Поэтому в воздухе зависает резкий тихий свист сюрикена, а после раздаëтся болезненный вскрик. «Дракон» роняет пистолет с громким звоном, разрушающим зловещую тишину, и хватается за правый глаз, из которого торчит удачно брошенная металлическая «звëздочка». — Там! — тишина внезапно сменяется на оглушающий крик, словно звуки издают даже стены. Люди со всех углов комнаты бросаются туда — в сторону раненого товарища, но не чтобы помочь ему, а чтобы обнаружить Дазая. А тот тихими шагами оказывается уже в другом углу, оценивая свои возможности. Небольшими сюрикенами или тонкими лезвиями нельзя так просто убить, а пуль хватит едва ли на половину этого сборища жалких бандитов. — Пистолет! Где твой пистолет! Отвечай! — юношу с окровавленным лицом трясут за плечи, пытаясь добиться ответа, но тот только хрипло плачет от боли. Дазай безучастно скользит глазами по полу и видит его — этот пистолет, в котором наверняка полный барабан пуль. Он-то ему и нужен. Кицунэ скользит мимо людей, наклоняясь ближе к полу, чтобы подобрать эту спасительную соломинку, и вот уже холод металла находится в миллиметрах от его руки… — Я так и знал, — тот человек, отдававший команды остальным, появляется совершенно неожиданно, говоря насмешливым и грубым голосом. Дазай не успевает опомниться, как чувствует резкую боль в одном из своих хвостов. В комнате снова воцаряется тишина, нарушаемая только поскуливаниями раненого. — Я поймал, — спокойным голосом говорит этот человек, сильнее сжимая лисий хвост в одной руке, а другой хватает кицунэ за шею. — Так ты можешь меня видеть? — Дазай недовольно размахивает свободными хвостами, так и не снимая с себя иллюзию. — Душу дьяволу продал? — А тебя это не касается, псина подзаборная, — его голос всё ещё спокоен, даже когда кулак приземляется прямо на нос Дазая с характерным хрустом. — Это тебе за Ичиро. — Я не знаю никаких Ичиро, — Дазай даже не дëргается, ушами улавливая движения остальных людей по комнате: даже если они его не видят, то знают примерное расположение. Он чувствует, как по лицу растекается собственная кровь, но продолжает нахально улыбаться: не рыдать же ему теперь перед врагом. — Ямада Ичиро, — цедит сквозь зубы мужчина. — Ах, а я так не хотел знать его имя, — наигранно грустно вздыхает Дазай, получая кулаком по лицу ещё раз. Но сдаваться рано. Промахом было оставлять его руки свободными. Лис как только может быстро выхватывает пистолет Ямады из рукава и стреляет, едва целясь. Звук от выстрела оглушает на секунду, а по руке проходит дрожь, застревая где-то в костях плеча. — Шваль! — рычит мужчина, на долю секунды отпуская быстро ускользающий хвост, и хватается за задетую руку. Наконец-то он перестал быть пугающе спокойным. — Ты до сих пор меня видишь? — интересуется Дазай с другого конца помещения, пугая своим бестелесным голосом другого «дракона», начавшего опасливо оглядываться. — Заткнись, — он достаёт свой пистолет и стреляет в сторону Дазая, даже не задевая его. — Получается, видишь, — задумчивым голосом тянет кицунэ, давится собственной кровью, вытирая её рукавом с лица. Нос, кажется, сломан — нещадно саднит, мешая сосредоточиться. Дазай не попадëт в него из пистолета, даже если постарается прицелиться — только если удача будет на его стороне, но оставшиеся три пули растрачивать не хочется. — Араи-сан! — к задетому пулей мужчине подбегают товарищи, очень обеспокоенные его раной. Дазай хмыкает — как лицемерно, когда в нескольких метрах сидит человек с сюрикеном в глазу, которому до сих пор никто не помог. — Ловите его! — Ловите! Дазай с трудом уворачивается от нескольких пуль, едва успевая опомниться после громкого звука выстрелов: крадëтся вдоль стен, пытаясь подобраться к этому Араи со спины и пустить пулю в затылок. Не выходит. Он видит его. Почему? Удачно получается проткнуть лезвием шею одного из людей, чуть запачкавшись в его крови; но уже без разницы, своя на нём кровь или чужая. Заложников брать нет смысла, ведь ими наверняка пожертвуют без раздумий: он среди людей без чести и совести, бессмысленно пытаться давить на них. Крики и выстрелы продолжаются ещё несколько минут, закладывая уши и звеня внутри черепа. В такой суматохе, будучи невидимым, ничего не стоит раскидать букет сюрикенов и лезвий по чужим глазам и шеям: не все попадают, но кровь «драконов» капает по всему полу. Но когда среди этой вакханалии раздаëтся чужой громкий голос, всë мгновенно затихает. — Стоп. Все присутствующие, ещё живые, но во многих местах истекающие кровью, одновременно оборачиваются и смотрят на говорящего. Мужчина в выглаженном костюме и круглых очках с брезгливым выражением лица рассматривает людей перед собой. Дазай видит его впервые, но, кажется, это именно глава. Он выглядит уставшим. — Что вы здесь устроили? Я разве об этом говорил? — он оглядывает своих людей, вздыхая. — Дазай, можешь показать себя? — А что мне за это будет? — прямо ему в ухо спрашивает Дазай, подходя сзади и приставляя тяжёлый пистолет к его виску. Тот ощутимо вздрагивает. — Я хочу предложить перемирие, — всё таким же усталым голосом говорит человек. — Меня зовут Сакагучи Анго. Я не хочу, чтобы сегодня кто-то умер здесь. — Это ты убил Одасаку, я прав? — Дазай чувствует, что силы на поддержание своей невидимости заканчиваются, но как раз вовремя, чтобы закрыться от выстрелов этим человеком, в которого стрелять точно не будут. Его когти впиваются в плечо сквозь ткань пиджака. — Ты прав, но… — Что бы ты сейчас ни сказал, я выстрелю. — Ода сам согласился на это. Это была жертва, а не моя прихоть, — по плечам Анго пробегает дрожь. Дазай видит сейчас только возможность немного отдохнуть и восстановить силы, пока будет слушать оправдания Сакагучи, поэтому не перебивает. — Это произошло ради Эдогавы Рампо. Лис дëргает ушами, услышав знакомое имя. Рампо? Почему снова Рампо? — Я… Я не могу рассказать всего, но… Я стал главой совсем недавно, а убийство Сакуноске обеспечило Рампо безопасность… — Внятнее. — Ты наверняка знаешь, что Рампо состоял в «Рюдзин» и что Ода вытащил его отсюда. Это было около трёх лет назад, — Анго судорожно выдыхает, не рискуя шевелиться. — Я… знаком с ними обоими с самого детства. Мне пришлось пойти по кривой дорожке, потому что… — Ближе к делу, — шипит Дазай, которому всё равно на личные мотивы этого человека — важна только связь, только правда о смерти друга. — Ода попросил меня помочь спасти Рампо. И я не мог отказаться. Но предыдущий глава, секретарём которого я был, не допустил бы безнаказанности. Ода знал это, и всë равно… Это была жертва. — Почему ты убил его только сейчас? Почему именно ты? — Это было моим поручением… Но я отсрочил его так надолго, как только смог. Все эти три года он был под наблюдением, я должен был, должен… Но смог только тогда, когда глава стал угрожать, что направит людей разгромить детективное бюро и убьёт всех причастных. — Какая трусость, — скучающе вздыхает Дазай, не смея показывать своего внутреннего смятения. — Мы условились о том вечере, о букете вербены, словно это было свиданием. И я убил его — ради безопасности Рампо. — И разве помогло? — Да. Мне передали пост главы. Никто теперь не посмеет навредить ему. Мы на одной стороне, Дазай, пойми меня.

***

На губах Одасаку играет улыбка: он смотрит на Анго в парадном костюме, с глупым букетом цветов в одной руке и пистолетом в другой. — Можешь войти. Не разувайся. — Спасибо. — Когда будешь уходить — забери цветы с собой. И, пожалуйста, не позволь никому найти тебя — иначе умрёшь. — Я не могу умереть, — цыкает Анго, кладёт букет на стол и делает глоток из предложенной чашки чая. — Все мы смертны. Анго не понимает, как он перед смертью может улыбаться так тепло, будто просто отправляется в путешествие; разве ему не о чем жалеть, разве у него не осталось надежд или желаний? Разве он готов жертвовать собственной жизнью ради другого человека? — Не волнуйся ты так, — Ода берёт его руку в свою, и Сакагучи вздрагивает от прикосновений. — Я очень рад, что был знаком с вами, правда. Даже если мы встретились обычной кучкой беспризорников в детском приюте. — Прекрати, — Анго не смеет убрать руку, только тяжело вздыхает. — Я даже не знаю, эгоистом тебя назвать или тупым альтруистом. Как только умудряешься сочетать всё это в себе? Смех разливается по комнате, освещённой закатом, будто через минуту Анго не нажмёт на курок дрожащими пальцами, не заберёт с собой букет и не уйдёт быстрым шагом, теряясь в переулках и сдерживая рыдания. Разве нельзя было сделать по-другому? Разве?.. Выстрел прогремел неозвученными словами любви. Безупречный… Вот как.

***

— И ты рассказывал мне об этом так долго, пока твои люди истекают кровью? — насмешливо спрашивает Дазай, крепче прижимая дуло пистолета к виску своего врага. — Я говорил не об этом, — Сакагучи, кажется, намерен снова повторить всë, что сказал ранее, но впивающиеся в плечо когти останавливают его. — Я хочу мира. — И именно поэтому ты убил Оду Сакуноске, да? Своими руками из своего пистолета. — Я надеюсь на твоё благоразумие, Дазай. Я позволил себе прийти безоружным, чтобы показать, что я не хочу смертей. Я позволил оставить оружие в руках тебе, — он хмурит брови, кажется, не слишком уже веря в успех этого плана. — Как же так, я не оправдал твоих надежд, — наигранно вздыхает Дазай, вовсе не раскаиваясь. — Ты убил его. Я пришёл убить тебя. Всë честно, разве не так? — Не делай этого, — Анго подает знак «драконам» и они окружают их, выставив оружие. — Если ты выстрелишь, они разорвут тебя в клочья. — Мне наплевать. И Дазай спускает курок. Ему всë равно, что сделают с ним. Всë равно, что он не позволил Анго Сакагучи сказать что-нибудь пафосное напоследок или позволить вызвать у него сочувствие. И всë равно, сколько боли он испытает прямо сейчас — умирать всегда больно. Он чувствует, как на руки брызжет чужая кровь, как тело обмякает и падает с грохотом на пол. Слышит звон разбитых круглых очков. Ему не жаль. А в следующий момент, когда хлопок выстрела затихает в ушах, комната превращается в настоящий ад. Сил сопротивляться, скрываться, отбиваться просто не осталось, да и разве он шёл сюда не с готовностью к смерти? А может, к смерти и нельзя подготовиться. Как и нельзя было быть готовым к правде, услышанной сейчас. Не этого он хотел. Почему-то эти люди не стреляют в него, доставая только ножи. Первое прикосновение холодного металла к коже сопровождается тем, что его снова схватили за хвосты, до боли оттянув шерсть. Правый глаз заливает кровь, кажется, его полоснули по лицу: всë горит, и кровь, кажется, кипит, пока течёт по его коже, оставляя за собой очередные шрамы от ожогов — или это только кажется? Уже ничего не видно, вокруг только темнота и злорадный гомон, и кицунэ чувствует, как сталь прикасается к его горлу, оставляя после себя ожерелье из маленьких капель крови. Ещё одно движение — и он будет мëртв. Это конец. И тогда комната словно озаряется солнцем. Дазай чувствует это даже сквозь закрытые веки, хотя слышит только лязганье ножей и хлопанье крыльев. Если он здесь — значит, либо грешная душа Дазая отправляется на небеса, а он играет роль ангела-хранителя, сопровождающего его в последний путь, либо… Ох, это странное ощущение дежавю, которому Дазай не может не улыбнуться даже с измученным и залитым кровью лицом. Но разве он достоин спасения? — Стоять можешь? — сверху раздаётся успокаивающий твёрдый голос, который так инородно звучит после шума выстрелов, битого стекла и криков. — Я ничего не вижу, — усмехается Дазай, пытаясь открыть глаза: правый до сих пор отдаëт сильной болью. — Ты убил их? — Нет. Пошли, — и Куникида, почему-то всё-таки оказавшийся реальным, настоящим и осязаемым, закидывает его руку себе на плечи и выводит на улицу. Они словно вихрем отдаляются от злополучного кафе, и Дазай понятия не имеет, где находится. Его оглушает зимняя тишина, кажущаяся такой искусственной. Спиной его толкают в ствол дерева, не сильно, но ощутимо. — Ты, невыносимый лис! — голос Куникиды на грани крика, и, думается, на Дазая есть за что кричать. — Ты обо мне не подумал? Решил так просто сдохнуть? Дазай молчит, чувствуя, как тенгу осторожными, но резкими движениями пытается остановить кровь, до сих пор текущую из пореза поперёк правого глаза. Куникида не даëт ему вырваться и уйти, прижимая к стволу и продолжая вытирать следы на лице. — Ты, глупый, невыносимый, бесполезный, ты же знал, что не справишься с ними в одиночку, зачем тебе понадобилось умирать? Зачем? Ты вообще не думаешь о других? Откуда-то из бездонных рукавов он достаёт бинты, пытается перемотать ими раны на шее и лице, но белая марля только краснеет, напитываясь кровью. — Но я хотел умереть, — безразличным тоном бормочет Дазай, возвращая наконец зрение левому глазу и рассматривая картину перед собой. Он кладёт ладони на чужие щеки, оставляя на них кровавые следы, но это не беспокоит его вовсе. И лучше бы он не смотрел. Мечущий молнии взгляд Куникиды, горячий, как раскалённое железо, выжигал в нём дыру за дырой. Но в этом взгляде, кроме злости, читалось ещё и… беспокойство? И эти капли крови на его лице. И трещина на очках. Всë это из-за Дазая. Ради Дазая. Лис смотрит в его глаза ещё раз и осознаëт, как же сильно он влюблëн. Это открытие ошарашивает, и левый глаз постепенно округляется, Дазай не хочет верить самому себе. Это не может быть так, нет, вовсе нет… Он чувствует себя оглушённым после того, что узнал и понял сейчас. Он не был готов. Но отрицать поздно, когда сама мысль о чувстве далась ему так легко. Кицунэ закрывает лицо руками и постепенно оседает на землю, лихорадочно шепча: — Но я был так близко… Я почти мëртв… Я почти… — Ты не мëртв, — Куникида заканчивает с ругательствами и смотрит на него сверху вниз со всей серьёзностью. — А убийца твоего друга — да. Дазаю не хочется верить ни в чувство, ни в то, что месть совершена. Он поднимает взгляд. — Твои волосы… — Я отдал их Ямаубе. — Зачем? — Иначе было нельзя. Дазай больше не спрашивает. Он поднимается с земли, окидывает взглядом лицо тенгу ещё раз, собирается с последними силами и бежит. Он не может больше здесь оставаться. Нечто более сильное, чем просто привязанность — то, чего нельзя было допускать. Он уйдёт. Сбежит. Его больше не держит здесь месть, и не должно держать ничего. Только бы кровь снова не пошла.