Дай мне знак

Больше всего на свете Дин любил запах густого, тёплого машинного масла. Он успокаивал и напоминал Дину о его физическом, честном труде, о солнечных днях, о Джо и Бобби, и о том, как в глубоком детстве отец учил его заботиться о Детке. Запах дарил чувство принадлежности к любимому делу. Он пришёл на утреннюю смену пораньше, в надежде, что работа и запахи гаража отвлекут его от гнетущих мыслей. К несчастью, вышло всё не так радужно, как он рассчитывал. Дин оттёр с рук большую часть чёрного масла сморщенной тряпкой. Засунув её в задний карман джинсов, он осторожно донёс поддон к бочке для отработанного масла и вылил туда его содержимое. — Быстро ты, — заметила Джо, вешая обратно на стену гаечные ключи. Дин кивнул и, склонившись над небольшой напольной раковиной, включил кран. По рукам приятной прохладой потекла вода. Снаружи стояла жара, а кондиционеры в мастерской висели больше для украшения, поскольку почти весь фасад, выходивший на солнечную сторону, был постоянно открыт. К сожалению, холодной водой масло было не смыть, поэтому Дин перевёл кран на горячую. Джо щёлкнула пальцами перед его лицом. — Да что с тобой? — Джоана Бет, не суй свои грязные руки мне в лицо, — осадил её Дин, сузив глаза. — Необходимая мера. Ты всё утро носишься по этажу как в задницу ужаленный. Дин уставился в глубины раковины, куда продолжала исчезать бегущая по рукам вода. Наконец, он посмотрел на Джо. — У меня всё нормально. — А у меня железное терпение. Дин со вздохом выдавил на ладонь густое мыло из оранжевого пузырька, стоявшего в углу древней раковины, и задержал взгляд на руках, прежде чем перевести его на Джо. — Поругался кое с кем, вот и всё. — Да ну? — сказала Джо. На лице её проскользнула тень ухмылки и раздражения. — Думаю, тебя это не касается, — буркнул Дин. — Касается, ведь ты меня любишь, а мне приходится терпеть твою истерику. Давай, жги. Дин принялся тщательно оттирать масло с рук, уделяя особенное внимание сгибам фаланг пальцев, в складках которых скопилось больше всего масла. В упрямстве Джо почти не уступала ему. Она со скрещенными на груди руками ждала его рассказа, который он начал, когда стекающая с ладоней вода наконец стала прозрачной. — Кас это, понятно? — угрюмо признался Дин и, стряхнув с рук остатки мыла с пемзой, повернулся к Джо. — Мой переводчик из колледжа, Кас. Джо кинула ему в грудь висевшее над раковиной полотенце и закатила глаза. — Да в курсе я, кто такой Кас. Ты только о нём и трындел с первого дня в колледже. Шею и уши Дина объял горячий румянец. — Не было такого. Не преувеличивай, — проворчал он, вытирая руки. Джо продолжала выжидательно смотреть на него. — Ну ладно… в общем, это с ним я поругался. — Из-за чего? Дин со злостью скрутил влажное полотенце и, кинув его в сторону, взглянул на Джо. Ладно. Рано или поздно, она всегда добивается своего. Он поведал о произошедшем во время вчерашнего обеда с Касом и особое внимание заострил на том, какого высокого мнения о себе оказался этот придурок. Но Джо, вздёрнув бровью, своим ответом обратила его надежду на дружескую поддержку в прах. — Значит, вы не поругались. Дин нахмурился. — Да, он… — Ты просто накричал на него и смылся. Дин стиснул челюсти и сделал медленный выдох. Злость на Джо ему ничем не поможет, напомнил он себе. Прочистив горло, он возразил: — Он вёл себя высокомерно, сильно давил и... — Ни черта подобного, Дин. И за твою истерику. Ты… — схватив лежащее сбоку полотенце, она с суровым выражением тыкнула им в Дина и закинула его в корзину с грязными вещами. — … должен перед ним извиниться. Дин что-то буркнул, но когда собрался возразить, услышал на краю сознания предупреждающий звон. Внутри всё начало сжиматься от чувства вины. А что, если… — Тебе не приходило в голову, что, возможно, Кас хотел помочь тебе, потому что у него есть навыки, которые смогут облегчить твою жизнь? Что он хотел поступить, как хороший друг? Что — как бы невероятно это ни звучало — возможно, он хотел, чтобы ты не просто мог посещать мероприятия сообщества глухих и заводить там друзей, а потому, что он хотел сходить на них с тобой? Спорить с Джо в принципе было бесполезно, но если она настаивала на своей правоте — то вовсе гиблым делом. Дин сокрушенно вздохнул и покачал головой. — Пойду отдохну. — Хорошо. Напиши Касу и исправь то, что ты наворотил, Винчестер. Тот не удосужился ответить. Он зашагал прочь по оживленному отсеку, увернувшись по пути от Коула и всего того, что изверглось из его поганого рта. Протопав через крошечный кабинет Бобби, Дин оказался в комнате отдыха, где пахло дешёвым мясом и почти просроченной фасолью, однако эти привычные запахи не изменили его настроение в лучшую сторону. Он почувствовал, как за ним отскочила от стены распахнутая дверь, за которой его встретил недовольный хмурый взгляд сидевшего за кофейным столиком Бобби. — Чем тебе не угодила моя дверь, юноша? — Ничем, Бобби. — Дин со вздохом плюхнулся на диван, а затем наклонился вперёд, уперев локти в колени. Он запустил не до конца высохшую руку в волосы и устало провёл ею туда-обратно. Подняв голову, Дин обнаружил на себе выжидающий взгляд Бобби, в чьей руке до сих пор был недоеденный сэндвич с болонской колбасой. Каждый день Эллен готовила ему обеды, с тех самых пор, как двадцать лет назад умерла его первая жена Карен. Внутри у Дина теплело при виде такой заботы, но сейчас там едва ли что-то шевельнулось. — Нашёл кому мозги пудрить. Что ты натворил? — Да вы издеваетесь, — простонал Дин. — Дайте мне отдышаться. Джо уже проехалась по мне. — По заслугам? Дин смерил его невыразительным взглядом через побитый жизнью столик. — Так, сынок. — Бобби отложил сэндвич и откинулся на спинку дивана. — Рассказывай, что случилось. — С каких это пор здесь кабинет психолога вместо автомастерской? — С тех самых, как ты притащил на работу свой эмоциональный багаж. Выкладывай. И вот, второй раз за день, Дин пересказал события вчерашнего обеда с Кастиэлем. К моменту, когда он закончил перечислять кто кому что сказал, густые брови Бобби начали жить своей жизнью. Дин ощутил в них угрозу. — Какой же ты балбес! — воскликнул Бобби, качая головой, будто Дин уже довёл его до точки кипения, хотя разговор только начался. — Бобби, я... — Слышать не хочу. Перестань закрываться и думать обо всех только худшее. Ты не такой, каким тебя воспитывал Джон, так веди себя соответствующе. В груди болезненно запульсировало. Ему и без напоминания Бобби о том, что он возвращается к винчестерскому «никому не доверяй» поведению, было хреново. Словами не выразить его благодарность Бобби за то, что тот открыл ему глаза на то, каким ненормальным было его детство. — Прости, Бобби. Поза пожилого механика тут же смягчилась. — Не передо мной надо извиняться, Дин. Меня ты ничем не задел. У него проси прощения. И если он будет готов выслушать тебя — объяснись. Раз ему придётся терпеть твои перепады весь год, то ты обязан сделать первый шаг. Дин кивнул и опустил взгляд на стол, обозначив тем самым конец разговора. Телефон в кармане джинсов неприятно упирался в бедро. Можно было написать Кастиэлю. Они обменялись номерами ещё на второй день знакомства, на случай, если кто-то из них будет опаздывать или по каким-то причинам не сможет прийти. На плечо внезапно приземлилась ладонь. Дин вскинул голову и увидел, что Бобби встал с дивана и направился в гараж. — Просто поговори с ним. Это не сложно. У людей так принято — говорить. — С этими словами Бобби неторопливо вышел за дверь, по пути водрузив на голову поношенную кепку. Дин обдумал сказанное. Правда. Но слова, слова извинения и те, что обнажали уголки его души, которыми он не гордился… они всегда давались ему нелегко. За это, среди всего прочего, следовало поблагодарить отца. По словам знавших Джона Винчестера людей, тот не отличался жизнерадостностью даже до смерти жены. Дин в то время был слишком мал, поэтому не мог сказать наверняка. Зато он отчётливо помнил начавшиеся после этой трагедии отцовские вспышки гнева, а также частые прикладывания к бутылке, в результате которых он на скорости влетел в фонарный столб пару лет назад. Дин, разумеется, его оплакивал — в конце концов, тот был ему отцом. Но скучал ли он по нему? Это уже совершенно другой вопрос. Дин делал всё возможное, чтобы оградить Сэма от горячей руки Джона в особенно поганые дни, однако с годами он стал понимать, как много отцовского гнева впитал в себя. Как много захваченного яростью образа мышления он перенял, не отдавая себе в том отчёта. Это ненормально. Но Дин — не такой, как отец, о чём Бобби всегда кстати напоминал. Посидев долгие несколько минут, Дин отлепил себя от дивана и направился в ремонтный отсек. С Кастиэлем он поговорит потом, при встрече. А пока ему нужно поправить литые диски на только что привезённом Крайслере, и управиться с этим побыстрее, чтобы не опоздать на пару. Весь путь до отсека он чувствовал впившиеся в затылок взгляды Бобби и Джо.

***

К тому времени, как он закончил с Крайслером и проглотил принесенный из дома обед, солнце разогрелось не на шутку. От забега до корпуса на лбу проступили бисерины пота, а вдоль линии роста волос от него начало неприятно зудеть. Всё утро он пробыл в скверном настроении — и виноват в этом, как выяснилось, был только он сам, — а перед отъездом всячески избегал случайной встречи с Джо и Бобби. В дороге у него появилось время обдумать, что он скажет Кастиэлю до начала занятия, и составить какую-никакую речь. Главное приехать пораньше, чтобы успеть поговорить с ним. Ему не хотелось оправдывать своё поведение. Но от отца Дину также досталось неумение говорить такие важные слова, как «извини», поэтому он решил хотя бы объяснить Кастиэлю причину собственного гнева. Во дворе перед инженерным корпусом собралось много людей, греющихся на солнце после утренних пар или в ожидании начала дневных. Весь путь ко входу Дин ощущал исходящие от них волны радости. Вот только ему некогда было присесть и насладиться безоблачным небом. Он с опущенной головой пробрался к корпусу, где проходило большинство его пар, и взбежал по ступенькам внутрь. Преодолев два лестничных пролёта и два душных коридора, Дин добрался до нужной аудитории. По спине бежал ручеёк пота от жары ранней канзасской осени и не отпускающей тревоги. Он остановился отдышаться, чтобы, глядя на него, студенты не подумали, что случилась какая-то беда. Он приехал на пятнадцать минут раньше, и теперь у него появилось время успокоиться и мысленно отрепетировать заготовленную речь. Он всё расскажет, как только придёт Кастиэль. Тот появился ровно через пятнадцать минут. Он вошёл в аудиторию и сел рядом с Дином, когда Адлер уже запускал ноутбук. Приветствие его обошлось кратким кивком. Он быстро подготовил к работе ноутбук и обратил всё своё внимание на Адлера, который уже открыл презентацию и минуту спустя начал семинар. Здорово. Пара тянулась мучительно долго. Кастиэль проявил верх профессионализма и учтивости. По ходу занятия он лишь задавал ему короткие точные вопросы, либо отвечал на вопросы Дина с той же лаконичностью. Он печатал вслед за словами Адлера, а к Дину поворачивался только тогда, когда ему нужно было что-то у него спросить. Дин едва ли усвоил треть материала, за что проклинал самого себя. Трудно представить, что бы он делал без записей Кастиэля: стоило ему прогнать в голове всю лекцию, как он пришёл к неутешительному заключению, что сегодняшняя тема напрочь от него ускользнула. Придётся сидеть до глубокой ночи, чтобы наверстать упущенное. От полнейшего провала его спасла только удача: Адлер не задал ему ни одного вопроса. Хотя, по правде говоря, это было обычным порядком вещей. Тот с равнодушием относился ко всем студентам и однозначно недолюбливал того, кому для общения нужны были небольшие условия. Дину повезло, что в те разы, когда он просил у него копии презентаций или расшифровку видео без прилагавшихся к ним субтитров, рядом сидел готовый вмешаться в любую секунду Кастиэль. По тому, как оживились студенты, Дин понял, что в коридоре отзвенел звонок (или гудок, или что бы там ни было). Они подорвались с мест с такой скоростью, на какую, по мнению стариков, зуммеры не были способны. Кастиэль тоже закрыл ноутбук и встал из-за парты всё с тем же нейтральным видом, что Дин лицезрел последние полтора часа. — Кас, подожди, — сказал Дин, схватив его за предплечье, когда он стал засовывать ноутбук в сумку. — Пожалуйста. Кастиэль повернул к нему голову и замер. Он слабо улыбнулся, но ничего не сказал - просто стал ждать, как и попросил Дин. Лицо его не выражало ни раздражения, ни гнева, однако на нём также отсутствовали теплота и дружелюбие, что стали всё чаще появляться за последние недели их развивающейся дружбы. В животе у Дина всё сжалось от чувства вины. — Я должен извиниться и… и объяснить кое-что, если ты позволишь мне высказаться, — сказал Дин. Ему пришлось заставить себя посмотреть на Кастиэля, чтобы не упустить ответ, поборов при этом желание стыдливо опустить глаза. Тот кивнул и повернулся всем телом к Дину, однако не сел за парту, а просто чуть склонился над ней. — Ты не должен ничего объяснять, если не хочешь, Дин, — ответил он. — Как ты и сказал, это не моё дело. Я всего лишь твой переводчик. Слова корябнули по душе. Кастиэль продолжал излучать образцовое спокойствие и профессионализм, и перед глазами Дина возникло воспоминание о том, как он прокричал всё это ему в лицо. Получить эти слова обратно, наверное, было справедливо. Безусловно, он задел чувства Кастиэля намного сильнее, чем тот показывал под стоической маской. К солянке из гложущих чувств в животе Дина прибавилось очередное чувство вины за свой поступок. Будто до этого она не была уже пересоленной и чрезмерно густой. — Ладно, поделом мне, — ответил Дин, на мгновение опустив глаза. Затем, вздохнув, он встретился взглядом с Кастиэлем и начал рассказ: — Моя мама умерла, когда мне было четыре года. Кастиэль тут же присел. Он выглядел озадаченным — вероятно, силился понять, каким образом это связано с их ссорой, — но брови его сочувственно свелись на переносице. — Мне жаль это слышать, Дин. — Она тоже была глухой, — продолжил Дин, крепко сжав одной рукой костяшки другой. Из него полились слова, отрепетированные не один раз по пути в университет. — В нашей квартире произошёл пожар, пока мы с братом гостили у дедушки с бабушкой. Пожарная тревога прозвенела, так что все соседи выбежали на улицу, но светового сигнала не было. Отец был слышащим, но в тот момент он был на работе. Мама слишком поздно поняла, что произошло. Брови Каса нахмурились сильнее. Теперь уже от печали, но своим молчанием он позволил Дину продолжать. — После этого отец сильно изменился. Он часто говорил мне: «Ты знаешь, что люди с тобой сделают? Они пережуют тебя и выплюнут. Ты должен научиться жить в мире слышащих как все, иначе ничего не добьёшься. Учись превозмогать». — Дин, — позвал Кастиэль, печально качая головой. — Орализм и запрет на интеграцию в среду глухих — распространённое явление, особенно в семьях со слышащими родителями или опекунами. Но это не... — Я знаю, Кас. Знаю. Но меня так воспитали. Мне напоминали об этом каждый день. Мне никогда не разрешали… — Горло сдавило. Дин не сомневался, что его голос дрогнул. Хорошо, что он дождался, пока в аудитории не осталось всего несколько человек. — …использовать жестовый язык дома или учиться ему на курсах. Отец настоял на том, чтобы я ходил в обычную школу и просто… просто «превозмогал», как он говорил, хотя в городе была школа для глухих. В мире Дина всегда царило беззвучие, но каким-то образом Кастиэль, внимательно наблюдая за ним и слушая, казался тише, чем всё его окружение. — Я понимаю, что это всё не оправдывает моё дерьмовое поведение, — сказал Дин, виновато сжимая пальцы до белых костяшек. — И я не хочу, чтобы оно повторилось. Я всего лишь… я лишь пытаюсь объяснить, что дело было не в тебе. А во мне. В том, что я любую помощь воспринимаю в штыки, в моём полнейшем отсутствии представления, как… как со всем этим быть. Кастиэль поймал его нервно жестикулирующие руки. — Всё хорошо. Спасибо, что поделился. Дин мотнул головой. — Не хорошо, и я это понимаю. И я не могу поклясться, что больше не буду пытаться тебя оттолкнуть. Но… я работаю над этим. Кастиэль серьёзно кивнул. — Я понимаю. Дин с усилием прочистил горло и выдавил слабую улыбку, вставая с места. — В общем, я хотел сказать… — Медленно и с запинками, он прожестикулировал по буквам «прости меня», скривившись от собственной неловкости в изображении таких простых букв. Лицо Кастиэля озарила ухмылка, разрядив напряженную атмосферу последних полутора часов. От смеха слабо затряслась его грудная клетка. — Знаешь, для этой фразы есть жест, — поддразнил Кастиэль, встав напротив него. — Я знаю, — ответил Дин. На него нахлынуло облегчение. Он с надеждой улыбнулся ему и пожал плечами. — Просто я надеялся, что предложение научить меня жестам ещё в силе. Кастиэль ответил такой же улыбкой. — Думаю, мы сможем договориться, Дин.