Непарадный Петербург

      Когда дежурный отпер замок и открыл дверь камеры, я ожидал, что Лекс хотя бы как-то отреагирует. Не то чтобы я надеялся увидеть радость или облегчение, или хотя бы некое подобие улыбки, но он не удостоил меня ни единой эмоцией. Я не мог прочитать его или даже предположить, что он чувствовал. Вся фигура Лекса излучала усталость. Видя её сейчас более отчётливо, с близкого расстояния, мне казалось, что эта самая усталость навсегда застыла в выражении его лица.       Лекс, выйдя из отделения, подпер спиной каменную стену и демонстративно закурил. Он откинул голову назад, касаясь разгоряченным затылком холодного камня, и как будто расслабился. — Ты очень торопишься домой? — обратился я к нему. — А меня там кто-то ждет? — с кривой усмешкой ответил Лекс, выпуская облако дыма.       До этого момента я никогда не обращал внимания на то, как курят люди. Но в движениях Лекса было что-то красивое. — Меня тоже дома никто не ждет, я живу один, — я встал возле него, так же опираясь спиной на каменную стену. — Мне на это поебать, — фыркнул он. — Я не собираюсь делать развлечение для тебя тут только потому, что тебе вдруг скучно.       Предложения Лекса приятно резали слух. Он говорил понятно, чётко, с едва уловимым, но волнующим слух акцентом (либо я превратился в фетишиста) и немного странно расставлял слова в предложениях. До моей беседы с Лексом в отделении мне не доводилось подолгу с ним общаться — чего уж там говорить, я вообще не общался с ним. Каждое лишнее сказанное им слово воспринималось как награда за то, что я вообще сумел с ним сблизиться, если это можно было так назвать. — Мне совсем не скучно благодаря тебе, — я улыбнулся ему в ответ, а он закатил глаза. — Очень рад за тебя, — огрызнулся Лекс и демонстративно затушил сигарету о стену здания, пристально глядя мне в глаза.       Я сделал вид, что ничего не заметил. — Да и вообще… — он поднял голову вверх, разглядывая нежно-жёлтое небо петербургского заката. — Что в этой конуре, что на улице — всё это одна хуйня… — И все же мне кажется, что в «конуре» получше, — осторожно заметил я. — Да откуда тебе, блять, знать это? — Лекс швырнул окурок в урну и медленным шагом пошёл вдоль Малой Садовой по направлению к Невскому проспекту.       Я поплёлся следом за ним, почему-то вдруг вспомнив слова Антона, что не стоит оставлять Лекса одного. Лекс не сказал мне ни слова, но и не прогонял. Поэтому я решил просто молча идти рядом с ним. — Зря ты устроил всю эту хуйню с освобождением, — вдруг заговорил он, нарушая им же выстроенное молчание. — Это было бесполезно.       Я шёл, держа руки в карманах, от скуки перебирая ключи от своей квартиры. Когда Лекс сказал то, что сказал, я вздрогнул, и ключи в моих руках издали звякающий звук. — Почему бесполезно? — я уставился на него, моргая. — Тебя же могли закрыть за то, что ты не совершал.       С губ Лекса сорвался хриплый смешок. — И что с этого? — он бросил на меня усталый взгляд. В его руке снова оказался помятый спичечный коробок. — Сгнить в тюрьме не такая уж и плохая участь.       Я уставился себе под ноги, тщательно обдумывая его слова. — Разве свобода не слаще? — ничего умнее я не придумал в ответ.       От звука хрипловатого смеха я резко поднял голову. — Какая же, нахуй, это свобода? — смеясь, выкрикнул он. — В рот я целовал такую свободу, когда ты связан по рукам и ногам и ничего не можешь сделать…       От звука «ц», произнесённого им, по моей спине пробежала дрожь. — Но выбор же всегда есть, и…       Лекс уставился на меня, как на сумасшедшего, и я тут же замолчал. — Выбор есть у таких белых воротничков, вроде тебя, — он ткнул в меня вновь зажжённой сигаретой. — Это такие люди, как ты, приходят в бары забавы ради, за «новыми эмоциями», — он смачно сплюнул себе под ноги. — Вам, всем вам даже ничего неизвестно о том, как может жить другой человек. Was koennen die Pimmeln wie du verstehen. Die Verarsche und nichts mehr. — А что тебе мешает найти нормальную работу? — я проигнорировал его немецкую ругань, хотя спросить, о чём он ругается, мне хотелось. Наверняка он опять обозвал меня мудаком. — Долг, — прохрипел Лекс. — Я не ищу работу. — Долг есть, но работу ты не ищешь, — медленно повторил я. — Это звучит странно.       Лекс сверкнул на меня взглядом, полным ненависти, смешанным с той знакомой мне усталостью. — Мне похуй, как это для тебя звучит.       За нашей «беседой» я не заметил, как мы подошли к Думской. Лекс уверенно свернул на улицу и направился в сторону уже знакомого мне бара. Лекса не заботило, иду ли я за ним. Не оборачиваясь в мою сторону, словно меня и не было, он зашёл в душное помещение бара, уверенно направляясь к стойке. За стойкой я увидел уже знакомое мне лицо сменщика Лекса — бармена Андрея. Когда Лекс подошёл ближе, а следом за ним я, глаза Андрея заметно округлились. Наверняка он подумал, что разбитая губа Лекса — это моих рук дело, а я очередной его жестокий клиент. — Я одолжу немного бухла из подсобки, — бросил Лекс Андрею, а тот рассеянно кивнул, снова переводя ошарашенный взгляд на меня. — Я его не бил, — зачем-то сказал я, обращаясь к Андрею. Тот быстро заморгал. — Вам стоит быть осторожнее, — Андрей быстро постарался вернуть на лицо бесстрастно-приветливое выражение, так привычное персоналу бара. — Вы не туда ввязываетесь.       Теперь пришла моя очередь удивляться. — Это в каком смысле осторожнее? — не понял я. Андрей лишь покачал головой. — Во всех, — буркнул он, тут же отворачиваясь от меня.       Из подсобки показался Лекс, в руках которого блестела бутылка из тёмно-зелёного стекла. Проходя мимо барной стойки, он кивнул Андрею и, не глядя на меня, двинулся на выход из бара, сжимая ту бутылку в руке. Я поспешил за ним следом.       Уверенной походкой Лекс шагал прочь с Думской снова в сторону Невского проспекта. Наверное, мне показалось, но он как будто спешил покинуть эту улицу как можно скорее. Нагнать его не составило мне никакого труда, а Лекс, отойдя от Думской на небольшое расстояние, свернул на набережную канала Грибоедова. Только тогда он замедлил шаг и, мне показалось, что он облегчённо вздохнул. — Похоже, я их напугал своим присутствием, — решил начать разговор я, хотя догадывался о том, что едва ли Лекс мне что-то расскажет. — Причем тут ты, Blödser? — Лекс принялся открывать бутылку. Только я собирался предложить помощь, как он ловко расправился с ней и припал губами к горлышку. — Мы всегда опасаемся, когда приходят менты. Ничего хорошего от них нам не ждать.       Он снова приложился к бутылке.       Несмотря на такой поздний час и потемневшее небо, на улице гуляли люди. Их было немного: они ходили небольшими группами или парами. Кто-то из прохожих был уже пьян, а кто-то так увлечен компанией друг друга, что нас с Лексом все оставляли без внимания. Лекс же тем временем жадно пил нечто из бутылки, этикетку которой мне так и не удалось прочитать. — В любом случае, тебе нечего бояться. То дело будет продолжено уже без тебя, и я обо всём позабочусь, — продолжил я свою тему. — А я и не боюсь, — криво усмехнулся Лекс, отрываясь от бутылки. — И мне поебать, что ты заботишься о чём-то. Я не просил. — И всё равно я позабочусь, — развёл я руками. — Надеюсь, ты не будешь против. И ещё не будешь против того, что я сейчас здесь с тобой. — Scheissegal, Großtuer, — Лекс пожал плечами, но, вопреки его ругани, я не замечал в нём агрессии, как в наших прошлых встречах (или же я убеждал сам себя, что её не было). — Если тебе нехуй делать, то можешь болтаться тут сколько хочется. Не запрещаю.       Он криво ухмыльнулся и неспешным шагом пошёл дальше, сворачивая в сторону Площади Искусств. Я украдкой наблюдал за ним, стараясь прочитать хоть что-то в его усталом лице. Мне не хотелось обрывать наш разговор, который, несмотря на брань Лекса, постепенно выстраивался. Я тешил себя иллюзией того, что с каждой фразой могу сближаться с ним, и я по-настоящему боялся нарушить это хрупкое равновесие между нами, если это можно было так назвать.       Оказавшись возле Михайловского театра, Лекс замер. Он стоял перед красивым зданием нежно-жёлтого цвета, на котором играли световые блики от ночной подсветки. Выражение его лица изменилось: пелена напряжения спала с него, уступая место спокойствию и какой-то расслабленности. В обычно тусклых глазах Лекса словно мелькнуло несколько искр. Я затаил дыхание, глядя на него. Он внимательно разглядывал темные окна театра, а я с не меньшей внимательностью разглядывал его, отмечая красивый профиль и слегка вздёрнутую верхнюю губу, которую я посчитал очаровательной.       Я не сразу сообразил, когда он резко отвернулся от театра и пошёл прочь по Итальянской улице. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Сейчас он выглядел задумчивым, явно что-то гоняя в голове. Что-то подсказывало мне, что нарушать его молчание мне не следовало. Так мы и шли молча по Итальянской улице, завернули на Садовую и, пройдя вдоль Михайловского сада, пересекли Мойку по Садовому мосту. Один раз Лекс бросил на меня раздражённый взгляд, но, словно тронутый моим упрямством следовать за ним, только усмехнулся и продолжил свой путь по Марсову полю.       Остановился Лекс только тогда, когда, обогнув памятник Суворову, вышел на Дворцовую набережную, прямо к Троицкому мосту. Его напряжённые плечи слегка приподнялись, и он с удовольствием сделал глубокий вдох полной грудью. Всё так же молча, он поднялся на гранитную скамейку и, ловко перекинув ногу через высокий парапет, уселся прямо на холодный камень.       Я стоял у него за спиной, смотрел в желтое небо, со странной улыбкой думая, что же буду делать дальше. В поведении Лекса я не видел ничего странного или страшного. Мне стоило признаться в том, что я боюсь оставить его одного. Отчасти от того, что боюсь больше не увидеть. Я почему-то подумал, что он боится людей, а потому всегда сразу переходит в нападение, чтобы не подпустить их близко. Вспомнились мне случайно строчки давно забытого стихотворения: — Отчертыхаюсь да пойду. От трехэтажного проблема не решится. Сколь матюги не складывай, жизнь дальше копошится.       Мне показалось, что Лекс улыбался. Я присел рядом с ним, в непонимании посмотрел на его лицо, потом огляделся по сторонам и снова застыл. Лекс сидел на гранитном парапете, а рядом стояла наполовину пустая бутылка из зелёного стекла. Его спина была прямая, плечи расправлены — сразу и не скажешь, что он был усталым. Лекс тем временем снова потянулся к бутылке, даже не удостоив меня взглядом. — Откуда ты? — спустя столько времени взаимного молчания спросил я, и мой голос показался мне чужим.       Лекс усмехнулся и перестал пить из бутылки. — Допрос, да? — с явной хрипотцой отозвался он. — Город Штутгарт знаешь? В Германии. Вот я там родился. А если бы не мой фанатик-отец, там бы я и оставался.       Последнюю фразу он пробубнил себе под нос, но я её расслышал. К моему удивлению, Лекс протянул мне бутылку и небрежно кивнул на неё, тут же отворачиваясь. Если я правильно понимал его, он предлагал мне выпить. Моё сердце внезапно забилось быстрее, а кончики пальцев начали зудеть. — Ты специально учил язык? — продолжал я «допрос» после глотка чего-то холодного и горького. Я так и не понял, что он пил, но это было вкусно. — Если бы ты не был таким идиотом, то уже понял бы, что мне пришлось, — пробурчал он, принимая у меня из рук бутылку. — Тебе очень тяжело говорить? — я заметил, как немного скривилось его лицо. Он поставил бутылку между нами. Если бы не холодное зелёное стекло, наши ноги могли бы соприкоснуться. — Мы приехали с отцом в Россию, когда я был ребенком, мне было одиннадцать, — начал Лекс спокойным тоном. — Поступая в училище, я понимал, что мне нужно будет учиться на русском, поэтому стоит хорошо знать язык.       Я нахмурился, но не прервал его. — Они не знали, что со мной делать, потому что я ничего не понимал, — продолжал он. — Потом я познакомился с Антоном, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Для того, чтобы освоить разговорный русский, мне потребовался где-то год.       Я кивнул, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Училище в одиннадцать лет? — не понял я. — Не твоего ума дело, — огрызнулся Лекс и снова окинул меня своим фирменным злобным взглядом.       Он резко схватил бутылку и снова жадно припал к ней губами. Несмотря на жаркую июльскую погоду, ночью в Петербурге, особенно у воды, было прохладно. Я сидел в своем пиджаке, так и не переодевшись после работы, а на Лексе всё ещё красовалась моя футболка. Он ни разу не поёжился от мурашек и совсем игнорировал холод камня, на котором сидел. — Если будешь так сидеть, то отморозишь себе все внутренности, — тихо проговорил я, но он чётко расслышал мои слова, ведь на набережной мы сидели практически в полном одиночестве. — Scheissegal. Может я этого хочу, — криво усмехнулся он и даже немного посмеялся. Но в этом смехе не звучало ни намёка на какую-то радость. — Чего ты хочешь? — не понял я. — Заболеть и сдохнуть, — он практически выплюнул эти слова мне в лицо.       Бутылка в его руке была почти опустошена, и сам Лекс, как мне показалось, слегка пошатнулся. Я инстинктивно схватил его за предплечье, помогая удержаться, на что Лекс снова рассмеялся. — Что, боишься, что тебя загребут менты за то, что я упал и сдох в Неве, да? — голос Лекса звучал страшно. — Не бойся, им нет дела до такого мусора, как я.       Лекс отвернулся. Его слова больно резанули меня. Он прикрыл глаза, и тут я понял, что не хочу видеть то, что может произойти. Я не хотел видеть его слезы. Не знаю, были ли они… Я отвернулся, переждал, а когда повернулся обратно, Лекс держал глаза открытыми, снова смотрел вперёд себя на серую Неву и даже поболтал ногами. Лопнувшие капилляры расчертили белки, а над ними нависли тяжёлые веки, которые страшно хотели закрыться. Как же он устал. — Ты говоришь страшные вещи, — прошептал я. — Устал я… — тихо отозвался Лекс. — Ты представить не можешь, как я устал от такой жизни собачьей. — Так, может, нужно что-то делать с этим?.. — неуверенно спросил я.       В считанные мгновения Лекс изменился в лице и почти закричал. — Verdammte Scheiße! — бутылка из его рук выскользнула и ударилась о брусчатку, брызгами задело даже меня, но вида я не подал. Видно было, что он рассердился, а я снова не понимал, что он говорит. — Ты думаешь, что я ничего не делаю?!       Я молчал, прекрасно понимая, что сболтнул что-то не то, разом обесценив все его проблемы. Мне нужно было что-то сказать, предложить уйти, пойти домой или еще выпить, но я просто смотрел на него в моей одежде, такого уставшего и немного пьяного, и хотел обнять его. Лекс совсем не ласковый, и он с огромной вероятностью бы просто оттолкнул меня, а потому я так и не решился. Чуть коснулся его жилистой руки, после чего пальцы сразу же соскользнули.       Мы снова молчали, Лекс попросил у меня сигарету, потому что скурил всю свою пачку. Ветер усиливался, за нашими спинами сияли красно-синие проблесковые маячки, а потом движение на набережной встало. Я крайне поздно понял, что из-за открывшейся навигации не смогу попасть домой на Петроградскую сторону. Этот день казался мне невозможно длинным. — В твоей комнате найдется лишнее спальное место? — с горькой усмешкой спросил я Лекса, а он посмотрел на меня с такой озорной улыбкой, что я не мог не улыбнуться ему в ответ. — Ну ты и дурак! — рассмеялся он так, как не смеялся никогда. Кажется, его забавляли мои неудачи. — Сделай одолжение, называй меня идиотом по-немецки, — улыбнулся я ему, наблюдая за поднимающейся створкой моста. — Кажется, мне так нравится больше.       С первой показавшейся баржей мы поднялись и пошли им навстречу, в сторону Дворцовой площади. Лекс так и не сказал, примет он меня на ночь или нет, только каждый раз ему смешинка в рот попадала, как только он пытался пародировать мой вопрос о спальном месте.       Я отвернулся от него всего на какую-то долю секунды, но ему этого хватило. Только краем глаза я успел заметить вскочившего на высокое ограждение набережной Лекса, успел испугаться, но кое-как удержался от крика. Огляделся по сторонам и с замершим сердцем смотрел, как Лекс осторожно переставляет ноги. Носки его стоп были вывернуты в стороны, колени прямые, а руки расставлены в стороны. Они были легкие, почти невесомые, а пальцы странно изогнуты. — Слезь сейчас же, — тихо попросил я Лекса и заметил на его губах улыбку. — Ты боишься? — посмеялся он, продолжая все так же идти вперед, будто и не он только что выпил бутылку чего-то крепкого. — Мне страшно, — поправил я его, кивая. — Дай мне руку, я помогу тебе слезть.       Лекс покачал головой, грациозно переставлял ноги, словно канатоходец, и что-то изображал плавно вращающимися кистями рук. При всем желании я бы не смог дотянуться до его руки, чтобы перехватить, а еще я боялся, что упасть в реку он может именно по моей вине. Упрямый пьяный дурак. — Я нахожусь перед пропастью, в которую могу упасть, — услышал я его твердый голос. — Но я не боюсь, а потому не упаду. — Это же глупо, — я шагал рядом и протянул ему руку, надеясь, что он сам за нее ухватится. — Это гениально, — перебил меня Лекс, а его кеды все так же ловко двигались на уровне моей груди. — И это сказал не я. Мне это нравится, и я этому верю. — Ладно. Только дай мне руку, а потом расскажешь, что и кто тебе нравится, хорошо?       Он резко остановился, и мое сердце вместе с ним тоже приостановилось. Я решил, что он падает, выбросил обе руки вверх и замер, как полный дурак. Лекс откровенно смеялся надо мной, стоя, как он выразился, над пропастью. — Не бойся, — хохотнул он. — Мне суждено умереть не так. Или ты боишься, что без меня придется ночевать на улице?       Я покачал головой и, как только решил убрать руки, чтобы не выглядеть дураком, Лекс крепко сжал мою правую ладонь. Она оказалась мягкой и прохладной, я даже чуть потер ее пальцами, делая вид, что хочу перехватить удобнее. Так мы и дошли почти до самого Зимнего дворца, а затем нам следовало перейти на другую сторону. Лекс подал мне вторую руку, а я ухватился за нее, готовый его поймать. Играясь со мной или нет, при прыжке вниз Лекс обхватил меня за пояс ногами. Это длилось всего несколько секунд, но я успел почувствовать его крепкое тело. Момент был потерян, и мы быстро побежали через дорогу, отпустив руки друг друга.       Вот уже второй раз за день я боролся с ветром на площади, а рядом со мной шел беспечный парень, который выглядел так легко и свободно. Его волосы сдувало назад, обнажая красивый лоб и аккуратные уши. Я смотрел на его чуть приоткрытые губы и прищуренные глаза. Никогда в жизни не видел таких глаз. Больших, выразительных и глубоких. Это было самое красивое, что я когда-либо видел. — Что ты сказал тому дураку, который меня задержал? — спросил меня Лекс, когда мы ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Невский проспект.       Мои глаза откровенно слипались, мне хотелось спать, и я смотрел перед собой, считая метры даже не до своего дома. Мог ли я представить, что буду ночевать в таком месте? Нет. Мог ли я представить, что буду ночевать в таком месте с Лексом? Я взглянул на него, чтобы найти ответ, и он тоже оказался отрицательным. Все было похоже на сон, если бы я еще не знал, что кроется за фасадом этого здания. — Я сказал ему, чтобы он спал вполглаза, — пробубнил я и снова услышал, как Лекс рассмеялся.       Я уже любил его смех. Этот парень не казался простаком или добряком, и смех его был не добрый и не ласковый, но я упивался, слушая его. Оказывается, даже у смеха есть интонация.       Зайдя в квартиру, я снова ощутил тот запах старости, гнилого деревянного пола и отвратительной еды. Мы шли по коридору, стараясь не шуметь, хотя, как мне показалось, никто тут не спал. Молодая девушка выкатывала белый пластиковый чемодан из комнаты и на ходу надевала кофту. Похоже, она опаздывала на самолет или поезд. Дед, открывший нам с Антоном дверь, мучился бессонницей и коптил маленькую кухоньку сигаретами без фильтра. Грузная женщина звала свою кошку, и та мигом пробежала мимо наших с Лексом ног. — Алекс, я купила тебе таблетки, — голосом заботливой мамаши окрикнула она Лекса, и тот кивнул, пропуская меня в комнату. — Положила тебе на столе. Чтобы завтра вернул мне деньги!       После ее крика я взглянул на круглый столик, стоящий у самого окна, и заметил там несколько немытых чашек, блюдечко с крошками от хлеба, провод для зарядки и упаковку таблеток. Названия разглядеть не успел — Лекс сразу прихватил упаковку и бросил под подушку. Наверное, это было не мое дело.       Кровати в комнате не было, на полу лежал только матрас, застеленный розовой простыней, две прямоугольные подушки с разными наволочками и совсем тоненькое одеяло, скомканное в ногах. — Мы будем спать тут? — спросил я, но, если говорить честно, то готов был на все.       Я сразу же уселся на край матраса, сбросил ботинки и откинулся на выставленные назад руки, пока Лекс занавешивал окна, попутно запивая водой из грязной чашки пару таблеток. — Ты можешь спать хоть на улице, Blödser, — пожал он плечами, скинул мою футболку и швырнул ее на спинку стула.       Пока он раздевался, я ногой толкнул дверь, чтобы она захлопнулась, и заметил валик из старых тряпок, которым, очевидно, Лекс закрывал щель под дверью. Ему настолько мешал свет, или так он спасался от вездесущего запаха табачного дыма и кошачьей мочи? Я не стал спрашивать, разделся и откинулся на спину на старом матрасе.       Я видел, как Лекс ходил по комнате и постоянно на меня поглядывал. Я чувствовал, что напросился, что мне тут не очень рады, ведь никакие мы с Лексом даже не друзья. Он со скрипом открыл балконную дверь, присел на порожек и закурил, достав сигареты из моей пачки.       Не знаю, сколько прошло времени, но глаза я открыл уже в полной темноте. Увидел, что задернуты все шторы, не услышал шума с улицы и болтовни жильцов, только надо мной склонился Лекс и совсем не нежно приложил ладонью по моей щеке. — Эй, Dummkopf, это мое место, — разобрал я его голос и под натиском сильных рук сдвинулся влево. — Я всегда сплю у стены.       Подложив ладонь под подушку, я наконец позволил себе расслабиться и нормально заснуть. Это было непривычно, немного неудобно, но отчего-то спокойно. Я знал, что проснусь утром и не буду искать Лекса, который не может жить без своеобразных приключений. И только под утро я почувствовал, как он нагло прижался спиной к моей спине.