Эпоха Петра Великого

      Ханна спала очень сладким сном, чувствуя аромат свежих духов Франциска, пока она, не открыв глаза, не поняла, что Франциск уже собирался куда-то.       — Франциск, ты куда пойдёшь?       — Извини, моя дорогая, я пойду подкреплюсь, не волнуйся, если что тазик рядом с твоей кроватью, шкатулка с лекарствами и травами вон там, — Франциск указал на маленькую шуфлядку, где была шкатулка.       — Спасибо, Франциск, за прекрасную ночь, ты проверь, пожалуйста, Грая и Павла, — Ханна держалась за живот, смотря на суженого.       — Конечно, мисс Ханна, — Франциск поклонился и отправился по делам.       Ханна посмотрела на свой живот, ощущая что-то новое, необычное для себя. Она чувствовала себя нормально, но со временем ей что-то напирало. Вдруг она неожиданно почувствовала лёгкое недомогание, вытошнив то, что было у неё внутри, в тазик. Ханна взяла свою прелестную шкатулку, открыв его, она сначала вытерла рот тряпочкой, которая была внутри, затем взяла маргарин и тут…       — Апчхи! — Ханна засияла от счастья, она беременна. Она пустила слезу счастья, как Франциск будет благодарен за своего маленького наследника. Только теперь Ханне предстояла эти ближайшие года воздержаться от войны, ведь она могла потерять плод, а ей надо следующего года родить от Павла и Грая.       Ханна вздохнула, положила шкатулочку на табуретку:       — Извините, императрица, что задержалась, просто надо было разбудить ваших сестёр, а они не поднимались даже от Вероники и Фиалки! — Эвелин подошла к кровати и тут. — Мисс Ханна, вам плохо?       — Нет, я беременна от Франциска, — Ханна увидела счастье у Эвелин, как её милые глаза округлились.       — Это такое счастье, только... Нам придётся два года ждать вашего наследника, ведь Павел будет императором, — Эвелин открывала шторы, смотря на солнышко.       — Да, как там Павел с Граем?       — Не волнуйтесь, вчера они не опьянели, они спокойно легли спать в своих комнатах. Кстати, Око ночью спал со своей любимой, — Ханна слушала свою служанку, пока та помогала ей готовиться. — Они такие милые!       — Знаю, Эвелин, сегодня у меня кучу дел с документами и гостями, так что с моим малышом всё будет хорошо! — Ханна уже была практически готова, даже длинные распущенные волосы оставались прежней её привычкой, осталась только корона.       — Сейчас твои суженные, сёстры и Меншиков завтракают, тебя ожидая, — Эвелин не могла наглядеться на свою императрицу, видя, как она счастлива.       Бывали проблемы у беременных, что живот, то кушать много хотят, то капризничают. Но сейчас, когда первая стадия, Ханна будет более спокойной. Но плод — это такое счастье, когда у тебя внутри маленький наследник, который ждёт не дождётся своего рождения.       Ханна отправилась к ребятам, чтобы рассказать о событии, который должен ожидать каждый. Каждый будет ждать наследника или наследницу, потому что теперь не было проблем с закона престолом, ведь Ханна в будущем могла сама избирать, кто будет правителем. И вот перед входом в огромный зал она успокоилась, чтобы выровнять своё дыхание, ведь нельзя было перенапрягаться при ребёнке, она открыла двери и увидела своих любимых, суженного Лизы, своих сестёр и Ринальдо, которому скоро предстояло поехать обратно в Италию.       Ханна подметила, что за то время, что прошло, когда Марии и Карл уже давно уехали, как и Людовик, Ринальдо уже смог оправиться после события. Его волосы стали прежним, чёрными как смола, его вид не был напуганным, неуверенным. Он спокойно разговаривал с ней, Лизой, познакомился с суженными Ханны, но самым лучшим был Око. Ринальдо и Око стали как друзья, общаясь между собой, интересуясь, и Око единственный мог поддержать состояние Ринальдо.       Все взглянули на Ханну с изумлением, ведь она порхала, нет, даже чуть не прыгала.       — Что случилось, сестра? Ты такая воодушевлённая, — Елизавета взглянула на запыхавшую Ханну, начала догадываться.       — Франциск, у меня для тебя счастливая новость, ну и для всех! — Ханна набрала воздух в лёгкие. — Я беременна!       Все были поначалу неимоверно шокированы, кроме Анны, которая сразу спрыгнула со стула.       — Ура! У меня будет племянник! — Анна сразу со скоростью чуть не повалила Ханну с ног, та удержалась и засмеялась. — Ура!       — Моя миленькая, ты в свои четырнадцать лет будешь ему тётей, — Ханна погладила Анну по голове, Франциск сразу взял руку Ханны, сказав.       — Это самый лучший подарок, который я получал, ты прекрасна, — Франциск взял за талию Ханны, смотря с нежностью и любовью на неё.       — О... Павел, готовься к ночи и к наследнику, совсем скоро осталось, — Око добавил сарказма в свой голос.       — Ничего, подожду! — Ханна резко поцеловала шею Павла, что ему пришлось отвести голову. — Любимая!       — Милый, какой ты милый, когда краснеешь. Ладно, буду кушать, — Ханна поцеловала того в щёчку, села на стул.       — Я вас поздравляю, Ханна Петровна, за наследника, знаете, вы первая женщина, я даже не припомню, чтобы были трое суженых!       — Ринальдо, а вы очень редкий мужчина, любящий свою жену и даже не сразу вышли замуж, — Ханна взяла руку Ринальдо. — Вы волнуетесь?       — Немного думаю о том, что люди не примут меня и тогда, что вы будете делать? — Ринальдо отвернул взгляд, понимая, что он обещал Италии многое.       — Послушайте, ваш народ любит вас, во время кандидатуры они отказали мне, ведь в вас они видели правителя. Главное не то, что вы король, люди любят вас за то, что вы человечны, наравне с людьми и видите их мечты, — Ханна погладила его по голове. — Не бойтесь сказать им, объяснить ситуацию и я точно уверена, что люди примут вас.       — Ринальдо, дружище, можешь не переживать, я же с тобой поеду, с Ханной. Я буду твоей поддержкой! — Око погладил свою невесту по руке.       — Не волнуйся, Лиза, Око вернётся в целости и сохранности! — Ханна улыбнулась.       — Мне главное, чтобы вы втроём доехали, а третьего я имею в виду моего будущего племянника или племянницу, чтобы я могла воспитать в наследнике манеры, а мой муж будет физически тренировать.       — Извините, мои дорогие, но наследник поедет до отца, то есть, получается, я накрываю малыша и подарю Франциск. Вы только ребёнка моего и Павла сможете обучить, — Ханна почесала затылок.       — Не волнуйтесь, Ханна, Лиза не будет переживать. Правда, моя куколка? — Око дотронулся до носа Лизы.       — Правда!       Двери резко открылись, вошёл недовольный Меншиков с документами, тяжело дыша и запирая двери:       — Извините, мисс Ханна, что так вмешался, но вы на время смотрели, уже семь утра! — Меншиков показал на часы.       — Чего указываешь?! Императрица беременная, а ты на неё кричишь! — закричал Грай, смотря на Меншиков, с того случая он так и не был доволен.       Меншиков, как будто очнувшись, осознал всю ситуацию, держась за голову.       — Простите меня, мне не надо было волноваться так, документы же, а я-то думал... Эвелин была права, — Меншиков хотел уйти. — Императрица, приятного аппетита!       — Меншиков! — окликнула его Ханна. — Не переживай, я скоро приду! Я не сержусь за тебя и спасибо, что напомнил мне.       Меншиков ушёл, а Грай держался за голову:       — Не понимаю, но Меншиков начал меня бесить, с той ситуации неделя прошла, а я ещё негодую!       — А что произошло? — спросил Ринальдо.       — Меншиков просил не рассказывать, поэтому спросите у него, — Грай немного успокоился.       — Ладно, давайте начнём новый день!       Все согласились со слов Ханны и начали продолжать трапезу.

***

      Прошло не мало времени, Ринальдо, Ханна, Меншиков, Франческо и Око поехали на карете, чтобы оказаться в столице Италии. Советника Ринальдо успели предупредить, чтобы он собрал людей на площадь сразу, чтобы, когда они доехали, Ринальдо мог сказать свои слова.       Ринальдо взглянул в окно, думая о ситуации. Что ему сказать людям? Как поступить? Как отреагируют люди? Примут ли его.       — Отец, ты в порядке? — Франческо взял руку своего отца, видя его переживания. — Ты думаешь снова об этом?       — Да, ведь я не оправдал ожидания народа, подвёл, — Ринальдо держался за голову, немного шипя.       — Ринальдо, с кем не бывает, просто расскажи, объясни народу свою ошибку, кто тобой манипулировал, люди поймут тебя. Простят! — Око похлопал друга по коленям. — Ты верен мне?       — Конечно, друг! — Ринальдо чуточку успокоился, принимая поддержку друга. — Спасибо!       Ханна с облегчением вздохнула, ведь Око всегда им помогал, несмотря на то, что в начале Ханна уничтожила их дом, и Око её ненавидел. Однако теперь казаки её поддерживали и понимали.       — Хм... Императрица Ханна, посмотрите вот на этот документ! Я не могу понять, кто такой Милославский и какой-то казак Кирша? — Меншиков призадумался, давая императрице документ.       — Что? Как вы можете не знать казака Киршу и Юрия Милославского? — Око был просто в шоке, посмотрев на них двоих. — Казак Кирша — это предалёкий дедушка нашего соседа. Он основатель нашей деревни и был главарём отряда запорожских казаков.       — А так Кирша — тот казак, который участвовал в ополчении Пожарского в тысяча шестьсот двенадцатом году и это он помог выбрать моего прадеда, Михаила Фёдоровича?       — Безусловно! Юрий Милославский тоже был в ополчении. Знаете, каким он был? — Око начал уведомлять про известных героев. — Он был харизматичным, и он не повёлся на провокацию своего отчима, он сразу понял, что дело тут не чисто.       — Можете потом об этом мне с Меншиковым подробнее рассказать? — Ханне стало интересно прошлое своих предков, ведь казак помог её прадеду стать правителем.       Дело в том, что Михаил Фёдорович не хотел быть правителем, да ещё под предлогом своей матери, которая переживала за дитя. Боярин и священники больше пяти часов просили Михаила, молились и всё-таки он согласился, понимая, что смута вечно будет продолжаться, если не станет правителем. Ханна считала, что благодаря ему появился на свет отец Петра, который воспитал своего сына, достойного наследника, а Пётр — её.       — Расскажем, мой брат всё от начала до конца знает историю, — подметил Грай.       — Мы уже приехали!       Все ребята увидели, что перед ними была огромная толпа людей и народа, все они ожидали правителя.       — Ну что, Ринальдо, готов? — Ханна переспросила Ринальдо перед выходом.       Он, посмотрев свой народ, вздохнул и кивнул. Карету открыли, и первыми вышли Ринальдо и его сын, народ с бурными аплодисментами встречали короля, кричали ему, так и сыну, пока они становились на подиум. Потом вышли Грай и Око, чтобы помочь Ханне спуститься. Народ громко говорил, кричал, пока Ринальдо готовил свои мысли для речи, наконец-то он произнёс.       — Мой дорогой народ, братья, сёстры, дети, я хочу рассказать вам одну важную и роковую ошибку! — Ринальдо вздохнул, продолжая говорить. — Мной манипулировал шпион Карла XII, чтобы я встал против императрицы и он пользовался мной. Я подвергся его манипуляциям, был слеп не только к семье, но и к вам. Я подвёл вас и предал, не оправдал ваших ожиданий и могу понять вас, если вы не простите меня!       Ханна услышала, как Ринальдо высказывал свою речь, именно он был тем, что не хватало правителям. Он при речах показывал свои истинные эмоции и мощь, именно такие правители были ближе к народу.       — Людовик, я и Ханна решили, что как бы официально Людовик — правитель Италии, но формальным являюсь я. После моей смерти Италию унаследует Людовик! Я пойму вас, если вы не примите меня. Пойму вас, ведь не оправдал ваши ожидания, предал вас. Пойму вас и даже не буду вас просить прощения. Просто главное, не провоцируйте на провокации и манипуляции и живите счастливо со своей семьёй. Я верю вам, братья и мой народ! — Ринальдо пустил слезу боли.       Когда последнее слово Ринальдо, прозвучавшее с такой искренней болью и силой, растаяло в воздухе, над площадью повисла тишина. Не просто отсутствие звука, а глухая, всепоглощающая пустота, мгновенно сменившая гул толпы. Воздух сгустился, стал тягучим и тяжёлым, будто сама атмосфера замерла в нерешительности. Сотни, тысячи, миллионы людей застыли, будто окаменевшие изваяния. Ни шелеста одежды, ни кашля, ни вздоха — лишь звенящее безмолвие, натянутое, как струна перед разрывом. Эта тишина давила на уши, была невыносимой в своей неопределённости. Ханна, наблюдая со стороны, вдруг ощутила ледяную иглу страха под сердцем. Она видела, как последняя слеза боли скатилась по щеке Ринальдо и исчезла.       «Что теперь?» — пронеслось в её голове. Осудят? Отвернутся? В этой гнетущей паузе, длившейся вечность и мгновение одновременно, казалось, само будущее Италии висит на волоске.       И тогда тишину разорвали. Не постепенно, а сокрушительным, оглушительным взрывом. Один-единственный пронзительный крик не гнева, а безудержного, исступлённого восторга вырвался из глотки какого-то мужчины в первых рядах. И этого оказалось достаточно. Будто плотину прорвало. Мощная, всесокрушающая волна звука обрушилась на площадь. Рёв толпы, не просто громкий, а ликующий, экстатический, поднялся к самым небесам, сотрясая древние камни. Это был хаос криков, рыданий, нечленораздельных возгласов, аплодисментов, слившихся в единый неистовый гимн народного признания и любви. Люди вскидывали руки, плакали, обнимали друг друга, трясли кулаками в знак одобрения — их души выплеснулись наружу в этом оглушительном шквале эмоций.       Ханна, ещё секунду назад скованная ледяным ужасом, почувствовала, как этот ураган звука обрушивается на неё не разрушающей силой, а очищающим тёплым ливнем. Она не просто услышала эти крики, она почувствовала их всеми фибрами души. Сам тембр, мощь, неистовое буйство этой стихии говорили яснее любых слов. Эти вопли, эти слёзы, этот рёв — они были криками прощения! Они были криками веры! Они были криками любви к своему королю, который, несмотря на боль и сомнения, остался с ними честен до конца. Сквозь слёзы, застилавшие ей глаза, Ханна видела не гнев, а сияющие лица, полные преданности и обожания. Народ не просто сразу среагировал, он отдал Ринальдо своё сердце без остатка. И в этом оглушительном священном хоре Ханна абсолютно ясно услышала главное: народ простил своего короля. Ринальдо был ими принят.       — Значит, вы меня принимаете? — под возгласы радостных людей Ринальдо пустил слезу счастья, как же он был счастлив. — Спасибо, теперь я хочу сказать, что Российская Империя и Франция теперь наши друзья! Благодаря императрице Ханне Петровне Романове, великому казаку и моему новому другу Око, моим родственникам я смог оправиться! Они исцелили меня и спасли меня от манипулятора.       — Значит?       — Да, народ Италии, с сегодняшнего дня ваш король и я подписываем мирный и дружеский договор о том, что Российская Империя и королевство Италия теперь не только союзники, но и друзья! — громко закричала Ханна, пожав руку Ринальдо.       Весь народ был счастлив, люди громко аплодировали и кричали. Ринальдо наконец-то смог успокоиться, и его седина во время речи пропала, оставляя чёрные волосы:       — Народ, можете быть свободны! — прозвучал приказ.       На миг воцарилась напряжённая тишина. Люди не расходились, а лишь переглянулись — быстрый, молниеносный обмен взглядами, полный какого-то невысказанного решения. И тогда случилось нечто, от чего у Ханны и стоявших рядом казаков буквально перехватило дыхание от изумления.       Словно по незримому, но неумолимому сигналу вся эта пёстрая масса народа — селяне в грубых домотканых рубахах, дворяне в дорогих кафтанах, ремесленники, купцы, женщины, старики — вдруг, как единый организм, начала опускаться. Не спеша, с торжественной, почти сакральной медлительностью они склонились на колени. Воздух наполнился глухим шорохом сотен ног, скрипом кожаных сапог и ремней, шелестом тканей о землю.       Но это было лишь началом. Затем наступило самое невероятное. Из положения на коленях весь народ, от края и до края, склонился ещё ниже. Лбы, руки, а иногда и плечи коснулись холодной земли. Это был не просто поклон — это было глубочайшее, предельное преклонение всего тела, знак абсолютного почтения и преданности, вырванный из самой глубины души. Движение было совершенно синхронным, монументальным в своей массовости. Казалось, сама земля замерла под тяжестью этого коллективного жеста. Время остановилось. Над площадью повисло немое величие момента, напряженное и гулкое от немыслимого зрелища всеобщего смирения и признания.       Это был тот самый редчайший, легендарный обряд — Земной поклон. Поклон, о котором ходили предания, но видели лишь немногие счастливцы в веках, и который говорил громче любых слов: народ не просто слушался, он отдавал честь и признавал власть всем своим естеством. И в этой застывшей, невыносимо торжественной позе тысяч людей заключалась невероятная сила и немое обещание верности.       Ринальдо стоял, словно громом поражённый. Весь мир вокруг него — гул толпы, пыльная площадь, само небо вдруг потерял чёткость, расплылся в калейдоскопе немыслимого зрелища. Он впитывал этот Земной поклон не глазами, а всем своим потрясённым существом, и разум отказывался вмещать невероятное. Волна ледяного, оглушающего шока накрыла его с головой, сковывая мышцы, сжимая горло. Ему? Это... это не может быть ему!       Взгляд его, широко распахнутый от изумления, скользил по бескрайнему морю склонённых спин, по лбам, прижатым к земле, по фигурам, застывшим в предельном священном смирение. Каждый поклон, глубокий, как бездна, и сокровенный, как молитва, обжигал его душу. Это был не просто знак уважения — это было поклонение. То самое абсолютное и безоговорочное, что воздают лишь богам... или величайшим земным владыкам, чей сан несравнимо выше даже блистательной императрицы. Мысль об этом, дикая, невозможная, пронзила его, как удар молнии. Холодный ужас смешался с невыразимым трепетом. Он чувствовал себя кощунником, невольно принявшим почести, непозволительные смертному.       Ноги его едва держали. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди, дыхание сбилось где-то в горле. Он машинально сделал шаг назад, будто пытаясь убежать от невыносимой тяжести этого всеобщего преклонения. Вера в реальность происходящего рассыпалась прахом. Как? За что? Ведь он всего лишь человек, с его ошибками, его болью, его предательством, о котором он только что исповедался перед ними! А они... они пали ниц. Безмолвно, единодушно, с силой, сметающей все его сомнения и страхи. Это было величие, обрушившееся на него лавиной, и оно было невыносимо прекрасно и страшно. Ринальдо не верил. Он не мог поверить. Он боялся поверить, что этот немой, оглушительный гимн преданности истинно для него:       — Пойдём, Ринальдо, тебе сейчас нужен отдых, а то переволновался вот! — Ханна снова показала на седину.       — Мой брат может показать рецепт самого вкусного чая, — Око указал на своего брата, помогая Ринальдо продержаться.       — Хорошо, сынок, ты согласен?       — Да, отец, тебе сейчас этот отдых необходим, как и мне.       Ребята отправились в дворец Ринальдо.

***

      Ребята пили сладкий чай перед камином, согревая и успокаивая Ринальдо. Ринальдо расслабился, смотря на тёплый камин и вспоминая свою любимую, пока Ханна была рядом и наблюдала за ним. Меншиков смотрел на Грая, видя, что тот ожидал, когда он расскажет, кем он является и чей сын.       — Грай, Око, времени как раз предостаточно, может, расскажете об этом казаке и его друге? Даже мне интересно стало! — Франческо заинтересовался, что это за казак таки.       — Хорошо, мы вам расскажем, но одно условия у меня есть от Меншикова, — Грай грозно посмотрел на Меншикова, пока тот начал дрожать и сглотнул. — Ты, Меншиков, наконец-то, как и Ханна, спокойно скажешь, кто твой отец.       — Грай, ты же обещал! — Меншиков начал паниковать, только не это, он не мог позволить.       — Если ты отказываешься! — Грай сделал упрямый вид. — Ринальдо и Франческо, Меншиков является...       Меншиков присел на колени, прося казака об этом не рассказывать, но Граю было всё равно, ему нужна была правда. Ханна понимала недовольство Грая, но смотреть на страдания Меншикова тоже не хотела, ведь он её советник.       — Меншиков, если тебе неуютно, можешь уйти, мы скажем Ринальдо и Франческо, они никому не станут говорить об этом, — Ханна увидела, как Меншиков с благодарностью смотрел на неё, начал уходить, смотря ненавистно на казака.       — Меншиков! — голос Грая рассёк напряжённую тишину, как лезвие. Он стоял неподвижно, но вся его фигура излучала ледяную ярость. Взгляд, тяжёлый и неумолимый, как глыба, впился в Меншикова. — Если ты и впредь будешь отрекаться от собственного прошлого, прячась за жалкую тряпку репутации, — Грай сделал шаг вперёд, и воздух вокруг словно сгустился от его презрения, — то ты не мужчина! Никто, слышишь, никто не вправе отрекаться от отца своего ради призрачного блеска!       Слова обрушились на Меншикова с силой удара. Он остолбенел на миг, будто его оглушили. Лицо его, только что надменное, исказила гримаса ярости и боли. Глаза вспыхнули лихорадочным опасным огнём.       — А ты знаешь?! — вырвалось у него истеричным надтреснутым криком, переходящим в рычание. Он яростно топнул ногой так, что эхо гулко отозвалось по камням. — Знаешь ли ты, каково это — выковывать репутацию из грязи?! — Меншиков вскинул сжатые кулаки, его трясло. — Я был последним подонком в Слободе! Официантом, которого хотели отругать, как собаку! Пока меня не подобрал Пётр, я воровал, чтобы не сдохнуть! Пахал в одежде, пропитанной нищетой и тухлятиной!       Он сделал шаг к Граю, наливаясь багровой злобой:       — И ты хочешь, чтобы я вернулся туда?! Чтобы я снова стал этим презренным ничтожеством?! — голос его сорвался на визгливую ноту. — Никогда! Слышишь?! Лучше я буду отрекаться от отца! Лучше я буду плести ложь! Лучше я останусь таким, кем являюсь! — он выкрикнул последние слова, запрокинув голову с пеной безумия на губах. — Чем снова влачить жалкое существование в голоде и грязи! — Меншиков с последним высказывание не выдержал, убежав.       — Меншиков! Меншиков! — Ханна пыталась остановить Меншикова, но тот ушёл, уже не услышав её голоса. — Грай, зачем ты поднял тему?       — Я хочу, чтобы правда была доказана, знаю, что я делаю неправильно, но он постоянно скрывать это не сможет, — Грай сел на кресло, выпив чай.       — А что он скрывает? — спросил Око.       — Око, он сын великого конюха, тот, что нам сделал подковы на лошадях и оружия, Даниил Меншиков!       Око был удивлён.       — Ну и чего он стесняется? Нормально, конюх бывает и у королей, как у нас! — спросил Франческо, пожимая плечами.       — Сами не знаем, ладно, Грай, Око, расскажите нам о Кирше! Нам не терпится узнать! — Ханна присела поудобнее.       — Хорошо, но мы признаемся, на самом деле казак Кирша, как бы не основатель деревни, его предки были основателями и... — Око и Грай посмотрели на друг друга. — Он наш прапрапрапрадедушка, можно сказать, прадедушка в четвёртом поколении!       — То есть вы являетесь потомками казака, который был на ополчения Пожарского? — спросил Франческо.       — Да, сейчас мы вам всё о нём расскажем! — Око закурил сигарную трубку, посмотрев на камин, и начал первым рассказ.

***

      Давным-давно, когда Россия ещё признавала Донских и Запорожских казаков друзьями, когда был первый день возражение, а народ счастливо собирал яблоки, родился наш дедушка Кирша. У него в семье был старший брат Курван, родители, притом отец, был самым известным казаком, дедушка, который учил своих внуков, и на удивление москвичей, но не для казаков был жив прадедушка Кирши.       Вы не представляете, каким был прадедушка Кирши, его все боялись, смотря напуганными глазами на него. Прадедушка Кирша обладал необычной аурой, которую многие даже видели — оранжевая, как медь, как мёд. Во время такой ауры он смотрел на врагов, как на пантеру, ведь его зрачок становился огненным, узким, как у сокола или даже хуже. Носил же он всегда с собой клинок, который разрубал даже землю, ведь он по ощущением был тяжёлым, но на самом деле он был обычным мечом казаков с очень тонкой сталью.       Он стал известен везде, почти по всей России, ведь отец Кирши помогал всем, совершал подвиги и на удивление разбойников, запорожские казаки не убивали и даже не воровали, только прося у народа провиант. Этому и учил пра дедушка Кирши, который был уже стар, понимаете, что сто два года — это немало.       Прошло много лет, Кирша и Курван росли прекрасными предводителями своего отряда, погиб прадедушка Кирши от болезни в шесть лет, затем дедушка в четырнадцать лет, ну и затем отец Кирши, который покинул его в пятнадцать лет, ведь его убили. Кирша многое пережил, и одной зимой тысяча шестьсот двенадцатого года его спас новый друг. Дело в том, что зима была суровой, метель, огромная стужа накрывали многих. Кирша медленно шёл по снегу, ведь ему было трудновато по сугробам, да ещё в метель. Вдруг Кирша не понял, что произошло, но он уже вверх ногами висел около дерева, как он потом понял, попался в такую простую ловушку. Кирша звал на помощь, кричал изо всех сил и вовремя пришёл тот, кто стал ему другом — боярин из рода Милославских, Юрий Милославский.       Они многое прошли вместе, были как друзьями, помогли друг другу. Кирша многое потерял в 1612-1613 годах. Ведь он чуть не потерял друга из-за отчима Милославского, затем Анастасию чуть не убили. Ну вот, в тысяча шестьсот тринадцатом году Кирша потерял своего брата, увидев перед глазами, как один из известного Боярского рода дико мечтал стать царём, переходя на подлости и хитрости. Кирше было не легче, ну представьте. Перед вашими глазами, да притом кровь прилетела вам в лицо, видеть убийцу своего брата, да ещё самого его. Кирше было очень больно, весь мир как будто на долгое время покраснел, Кирша взглянул на врага этим миром, думая только об одном — о мести.       Кирша смог это сделать до избирательства в доме боярина, но, к сожалению, бог решил его испытать. У него, когда священник говорил, кто станет правителем, закружилась голова, он чуть не падал, ему казалось, что весь мир крутится и слава богу, его поймал селянин. Священник, известные боярыни и друг Кирши были около него, лечили его, пытались его спасти. Кирша чуть не был на волоске от смерти, ведь он увидел своего брата, но... брат дал Кирше выбор: либо он и он больше не сможет появиться в мире живых, либо Милославский и его друг, и тогда он вернётся к своему другу и товарищу.       Кирша, хоть и с трудом, прощался с братом, и брат смог его поддержать, сказав, что не надо мстить за родственников, просто жить счастливо и он всегда будет с ним. Кирша оправился и дальше всё пошло ладом.       Заключительное, что нам рассказал дедушка, Кирша посетил Москву в тысяча шестьсот тридцатом году, когда правил Михаил Фёдорович Романов, поддерживая мир. Кирша тогда уже не был молод, ему тогда не было полных пятидесяти лет, чтобы назвать мужчиной среднего возраста. Кирша медленно, на своей лошади, ровно весной отправился в Москву, чтобы узнать, как там. К сожалению, Кирша только и в то время узнал, что его лучшего друга не стало ещё девять лет назад с той даты. Юрий был ещё молод, тридцать один год, это ещё совсем мало, к сожалению для Кирши, умер со своей дорогой Анастасией. Кирша увидел могилу, где было кладбище недалеко от Москвы. Кирша понимал, что время не щадит никого, даже друга Кирши.

***

      Ханна на время была как вкопанная. Она проживала жизнь Кирши, понимала, как ему было предательски тяжело, но она выдержала рассказ, не проявляя резких эмоций, ради малыша.       — Да, представлю, как Кирша отреагировал, узнав об этом, ведь он всё терял с самого детства, потом брата потерял, затем и друга, — Франческо сделал глоток, смотря на чай.       — Поэтому мы с братом долгое время не находили жену, ведь мы любим друг друга и не хотим потерять, поэтому мы всегда ездим, путешествуем, — Око отложил изысканный чай на стол. — Однако, понимаете, я нашёл себе любимую, а Грай после ночи уедет. Я не смогу заставить всё время быть во дворце.       — Око, я пока сам не знаю, просто я уже привязался к замку, однако ты сам понимаешь, жить в замку ну тоже... Ну не то!       — Почему? Грай, мои все люди, слуги, телохранитель — отдыхают во дворце, многие, кто близко живёт, может пойти в свои дома, — Ханна пыталась узнать причину Грая.       — Я же твой телохранитель, твой суженный, но не наложник. Я не могу долго оставаться во дворце, но… — Грай сделал паузу. — Я ещё подумаю, могу и согласиться остаться.       Тишину в зале разорвали шаги. Не просто медленные — тягучие, неуверенные, будто каждое движение давалось нечеловеческим усилием. Гулкий стук каблуков по камню звучал тяжело, прерывисто, словно шагающий едва волочил ноги. Все присутствующие, словно по команде, повернули головы на этот тревожный, неестественный звук.       На пороге стоял Меншиков. Вид его поверг Ханну в ледяной ужас. Он пытался идти с видимостью спокойствия, держа спину прямо, но это была жалкая, трещащая по швам иллюзия. Всё в нём кричало о надломе:       Лицо мертвенно-бледное, как у только что вынесенного из могилы, восковая маска, лишённая крови и жизни. Кожа просвечивала синеватыми тенями под глазами.       Глаза запавшие, тусклые, с красными опухшими веками, которые предательски выдавали недавние потоки слёз. Взгляд мутный, отсутствующий, будто смотрящий сквозь людей и стены в какую-то внутреннюю бездну.       Фигура шатающаяся, потерявшая всякую устойчивость. Он шёл, едва не спотыкаясь на ровном месте, будто земля уходила у него из-под ног. Плечи сутулились под невидимой тяжестью, руки бессильно висели плетьми, одна единственная рука держала за перила. Казалось, малейший порыв ветра — и он рухнет.       Ханна инстинктивно сделала шаг вперёд, сердце сжалось от предчувствия. Она видела — он на грани. Буквально висит на волоске. Каждый его шаг был мучительным балансированием над пропастью душевного истощения.       — Грай... — голос Меншикова вырвался тихим надтреснутым шёпотом, едва слышным в натянутой тишине зала. Он сделал ещё один шаткий шаг, пытаясь собраться. — Я не только пришёл... перед вами... извиниться... — слова давались с неимоверным трудом, дыхание свистело в его горле, прерывистое и поверхностное. — Я подумал... над вашими словами... Я…       «Я...» — этот звук замер на его побелевших губах. Внезапно глаза Меншикова закатились, взгляд помутнел окончательно. Колени подломились, тело беспомощно потекло вниз, как подкошенный мешок с костями.       Ханна рванулась вперёд с криком, который застрял у неё в горле, но она не успела. Едва его тело начало падать, двое ближайших казаков, действуя с молниеносной реакцией, резко метнулись и подхватили его на лету. Они удержали бесформенную, безвольную массу советника, бережно, но крепко поддерживая под руки. Бедный Меншиков повис в их руках, безгласный, бледный, как смерть, окончательно сломленный тяжестью прозрения и раскаяния.       — Извиняться перед мной не надо, как и рассказывать, но вот твоё состояние, дружище, надо подправить, — подметил Грай, беря на руки Меншикова, который был ослабленным, и положил на кресло около камина.       Ханна укрыла его одеялом, пока Меншиков смотрел на камин, затем на чай. Ханна, поняв взгляд, сделала вкусный чай, но после добавила своё лекарство.       — Странно, а почему я не чувствую запаха, что это за лекарство? — спросил Франческо, нюхая его.       — Это лекарство, которое лечит почти все болезни почек и сердца, поджелудочной, но имеет и успокоительные свойства, — Ханна считала капли лекарства, добавляя в чай. — Если у вас серьёзная болезнь, она продлит вам жизнь, Петру на год продлила.       — Вау и такое лёгкое лекарство, это ваша мать такому научила? — заинтересовался Ринальдо.       — Да, именно она научила готовить лекарство и медицине, — Ханна передала Меншикову чай. — Теперь вы попейте и успокойтесь!       — Спасибо... — Меншиков произнёс тихим дрожащим голосом, его руки непроизвольно сжимали край камзола. Он собрал последние силы, глядя прямо на Грая, в его строгие, всё понимающие глаза. — И всё-таки... ты был прав, Грай. Абсолютно прав, — его голос окреп, наполнившись горьким прозрением. — Я... я был слеп. Утонул в своей гордыне, в страхе перед жалким призраком репутации, — он сжал веки, словно пытаясь выдавить остатки старого стыда, и снова посмотрел на Грая, уже без тени прежнего высокомерия, только с признанием вины. — Ты открыл мне глаза. Ханна... Наша императрица... Она не боится правды. Она сильнее любой молвы. И рядом с ней, — он сделал короткую надломленную паузу, — я могу быть собой. Говорить то, что есть без лжи, без страха. Прости меня, Грай. Прости за мою трусость, за мою ложь и за то, что не сразу услышал тебя.       Затем с тем же смирением он повернул голову к Ринальдо и его сыну. Взгляд его, наполненный невероятной смесью стыда, облегчения и странной гордости, перешёл с одного лица на другое. Воздух замер. Казалось, вся тяжесть его прошлого и вес этого признания висели на его губах. Он сделал глубокий вдох, выпрямив плечи не от гордости, а от готовности принять правду целиком. Голос его, когда он заговорил, был чист, твёрд и удивительно спокоен, как очищенная бурей вода.       — Да, Ваше Величество, — он кивнул Ринальдо, а затем его сыну, включая юного принца в этот священный круг истины. — Я сын конюха.       — Это нормально ещё, у наших конюхов тоже есть сыновья, и мы не жалуем их, главное не какого они статуса — кузнец, конюхи или ещё кто-то, каждая профессия важна! — ответил Франческо.       — Не отрицай своего отца, он же тебе всё давал, как и мать, дом дали, кормили. То, что твой отец низкого статуса, не стоит его отрицать, он тебе ещё многое может дать, — ответил Око.       — Хорошо, теперь давайте попьём чаю и я успокоюсь.       Все согласились и наслаждались уютом, радуясь тому, что с Меншиковым всё хорошо.

***

      Ханна сидела на троне, разговаривая со своим населением. У населения были проблемы по поводу сельского хозяйства, свои семейные проблемы. Ханна понимала это и не противилась, пока не появились двое мужиков, которые поссорились из-за того, что один говорил, что чужая овечка проникла через забор, другой говорил, что это не его овечка, даже забор не помог.       — Это твоя овечка!       — Нет, это не моя овечка полезла на твой забор, а значит, твоя же!       Стражники держались за голову, как и Ханна.       Ханна пытались до них достучаться, но не могла, ведь даже когда она предлагала лаконичную идею, они начали спорить. Ханна понимала, что волноваться она не должна, но слушать бесячие споры, чья овечка, она не могла.       — Да хватит спорить, я предложила вам просто подписать овечки, чтобы вы не путались чья! — Ханна постучала кулаком по трону.       — Ваше Величество, мы делать этого не будем, шеи передавив им, а дружить тем более! — закричали мужчины и тут они и Ханна услышали звук двери.       Перед дверями появился Павел, который увидел уставшую Ханна и злобных мужчин.       — Что случилось? — На вопрос мужчины начали галдеть. — Стойте, давайте по одному!       — Павел Анатольевич Снегов, дело в том, что я пошёл на поле собирать сено, вернулся, а овечка посередине, обошла забор. Я вижу, что он прогоняет овечку на мою сторону, и я говорю: чего его овечка на моей стороне.       — Нет, это твоя перепрыгнула через забор, а обратно не смогла! — кричал мужчина, но Павел двумя руками толкнул мужчин и произнёс       — Мужчины, я понимаю ваше разногласия, но овечки ваши одинаковые. Поэтому давайте сделаем так: вы привязываете свои овечки за поводки, как собак, если нужно овечкам воздуха, просто откройте сарай, но пусть будут в ограждении, вот и все!       — А как пасти овечек?       — Просто держите на привязи, а потом привяжите до дерева, чтобы не убежали.       Мужчины присели на колени, поблагодарили Павла и ушли.       Внутри Павла всё сжалось от ужаса: а вдруг он скажет что-то не то? Подведёт? И тут, к собственному крайнему удивлению, он выдавил из себя объяснение для мужиков — да так, что почувствовал: он действует решительно. Пусть перед дверью он колебался, делать или нет. Если требовалось помочь Ханне, он был готов без раздумий.       — Павел, ты смог, ты только что решительно ответил! — Ханна подошла к Павлу и, восхищённая, взяла его руку.       — Я не мог смотреть на твои страдания, понимал, что я рискую, мог подвести, но осознавал, что постоянно мямлей быть не могу. Ради тебя я готов на всё! — Павел улыбнулся, осознавая, что он начал взрослеть.       — Вот, прогресс есть, завтра вы будете сидеть с Ханной, принимая решение, подпишите документы, постараетесь, и тогда можно вас назначить правителем, — Меншиков почесал перо за своей головой, показывая гордость.       — Хорошо, я согласен, милая, мне нужно сказать, — Павел отвёл взгляд, но потом он сжал кулаки, смотря на Ханну. — Я чувствую себя неуютно, смотрю на тебя и Франциска и... Я не знаю, но у меня создаётся ощущение, что мне хочется быть с тобой. Ты меня успокаиваешь, поддерживаешь.       Ханна поняла, что Павел хотел с ней поспать, ведь она же выбрала суженого, но думала, что Павел будет нерешительным, но сейчас он ответил ей, прям хочет с ней быть.       — Ты хочешь со мной поспать? — Ханна увидела, как Павел сначала покраснел, но не так сильно, как был весь красным, а затем кивнул.       — Да, извини, если не... — Ханна поцеловала его в губы, тот сразу обнял её и немного начал чувствовать мягкие уста любимой.       Меншиков следил за прекрасной парой: их поцелуй, Павел, поднявший и с лёгкостью круживший Ханну. Как два луча одного светила! Их связь — сама гармония. Ханна дарила Павлу непоколебимость и смелость. Павел открывал Ханне мир без ожесточения, постигая её столь же верно, как Франциск и Грай. Любовь между ними была явной, истинной. И Меншикова охватила твёрдая уверенность: перед ним — любовь на века.