Эпоха Петра Великого

      Прошло немало времени с тех пор, как Ханна забеременела. Два месяца беременности — это было не мало и самым ценным в жизни. Слуги постоянно проверяли состояние императрицы, чтобы ей было тепло, чтобы немного кушала и так далее. Даже суженые старались её оберегать и не волновать её. Сама же Ханна не была капризная, немного ела, только теперь она больше стала есть зелёный виноград, который по её словам, стал самым любимым, что был на свете. Ханна очень старалась быть прелестной императрицей и просила селян быть более помягче со своим гневом, ведь она была беременна.       Все в Санкт-Петербурге узнали о том, что у семьи Романовых через семь месяцев будет наследник, для многих это было счастье, ведь это было счастье иметь будущего императора или императрицу от великой королевы. Ханна присматривала также за своей сестрой, у которой было то же самое, только на пару дней раньше. Око каждый раз присматривал за ней, иногда даже забывая о тренировках. Он заботился о ней, укрывал одеялом и всегда был рядом, наблюдая за ней. У них была искра любви, которая будет на крепкие долголетия.       А что по поводу Павла? Он потихоньку, но конкретно менялся, становился лучшей версией себя. Он теперь сидел рядом с Ханной, принимая важные решение, и говорил людям свои решения. Ханна и Меншиков подметил, что ум у Павла был блестящим, ведь он сразу мог посчитать даже быстрее Ханны, то количество, что нужно было для селян. Самым главным было то, что он, как истинный император, успокаивал народ, слушал каждого, понимая ситуацию, чтобы не спорили, чтобы каждый рассказал свою точку зрения. Он учил слушать людей, прислушиваться и понимать друг друга.       По документам Павел был просто необычным, ведь перед тем, как подписывать документ, он внимательно перечитывал, бывало, по три раза один документ и писал свои решения, давая Ханне. Ханна поддерживала его стремление, давала ему делать выбор, который он хотел иногда и она подкидывала идеи.       И вот недавно, в июле, самым первым днём, Ханна нашла лучших тренеров для Павла, чтобы разглядели в нём, какой у него боевой стиль, что лучше, ведь ему потом предстоит руководить армией. Да, могла и Ханна, но ведь примерно все три года она будет занята беременностями. А возможно и ещё более, если Павел захочет детей, так что ей будет не до войны. Дмитрий Михайлович Голицын, член её совета и по совместительству друг Петра и её друг, рассказал, что его сын проверил Павла.       Павел за два месяца, который сидел около Ханны, научился руководить армией, ставить их в позиции и давать приказ, даже в дворце слышали громкий голос Павла, который резко для всех прорезался, когда он кричал. Мягкий, спокойный голос Павла во время крика превращался в голос руководителя, громкий, резкий. Хоть голос был ещё мягок, не как у Петра I, но более громче, чем у генералов.       Павел умеет уклоняться от атак, очень быстрый и ловкий, даже иногда прыгая, как гимнаст. Умеет фехтовать, но минус был только один: он боялся подставить себя под удар, пролить кровь, от этого он часто попадался под удар, и Сергей Дмитриевич Голицын постоянно его ловил и рассекал то щеку, то сильно бил до стены.       Что по поводу стратегии, Павел оказался мастером стратегий, как в шахматах, он ставил под сомнение планы и стратегии генералов, подставляя их под удар. Даже Меншиков, который как бы являлся стратегом больше хитрых планов, удивился тому, что его, как мышку, подловил Павел.       — Ваше императорское величество! — мощным стуком каблуков, резким громким голосом, хотя голос был спокоен, подошёл Сергей Дмитриевич. — Ваш будущий муж очень хорош, если вам уже рассказал мой отец, но его стоит научить не бояться подставлять себя под удар, иногда в войне надо многим жертвовать.       — Я вас понимаю, а так мой муж готов, если надо будет воевать? — спросила Ханна, волнуясь за любимого.       — Вы постарайтесь сейчас не волноваться, у вас ведь ребёнок, он сейчас в своей комнате, — Сергей дотронулся пальцами до шеи. — Да, он абсолютно готов, он и стратегию знает, и голос прорезался, я даже слышал за пределами дворца, решив проверить его голос.       — Хорошо, спасибо вам большое!       Сергей Дмитриевич и его отец Дмитрий Михайлович поклонились и ушли.       Ханна улыбнулась, ведь видела, что её любимый рос, становился сильнее, и уже можно сказать, что он был правителем. Ханна этому и не удивлялась, ведь скоро день рождение Павла, её родного. И тут Ханне пришла идея, может сделать коронацию пораньше желаемого, на день рождения Павла.       Ханна, просияв от идеи, пошла искать своего ненаглядного, проверить, как он там. Она надеялась, что он не обиделся на Сергея и всё с ним хорошо. Ханна вошла в его комнату и увидела своего ненаглядного, который обрабатывал свою рану на щеке, даже не увидев Ханну. Она, как хитрая лиса, решила сделать Павлу подарок, очень хитрый.       Тишина в комнате была почти звенящей, нарушаемая лишь тиканьем часов да её собственным сердцем, которое колотилось где-то в горле. Она двигалась крадучись, совсем как лисёнок в осенних кустах, стараясь слиться с полумраком. Каждый шаг был крошечным, осторожным, будто она ступала не по полу, а по тончайшему льду. Даже дышала она мелко-мелко, затаив дыхание, всем существом надеясь, что Павел её пока не заметит. Весь её милый облик кричал об одном: Не видь меня, не видь!       Павел стоял у зеркала, совершенно погружённый в свой нехитрый вечерний ритуал. Он старательно, с лёгким нахмуриванием бровей, втирал крем в щёки, которые сегодня особенно нуждались в заботе. В отражении было видно его сосредоточенное, чуть усталое лицо. Он уже почти закончил, пальцы вот-вот должны были захлопнуть крышку тюбика, как вдруг...       Тепло, нежность и лёгкий аромат её духов обрушились на него сзади. Крепкие, но такие ласковые ручки обвились вокруг его талии молниеносно, словно плющ, нашедший свою опору. Павел вздрогнул всем телом, неожиданно резко вдохнув, и даже чуть подпрыгнул на месте от неожиданности. Сердце его стукнуло разок, громко и тревожно...       Но тут же растаяло.       — Ханна, не пугай так, я чуть не подпрыгнул, а если ударил по твоему животу?! — Павел почувствовал такие нежные и приятные укусы на шее.       — Прости, мой милый, решила проведать тебя и, надеюсь, ты не сердишься на Сергея Дмитриевича? — Ханна погладила Павла по голове, смотря, как он повернулся к ней, глядя в глаза.       — Нет, не сержусь, даже наоборот, ему благодарен, только что он тебе сказал, как я... — не успел Павел договорить, как Ханна двумя пальцами дотронулась до его губ, смеша себя.       — Ответил, что ты готов к войне, знаешь стратегию лучше Меншикова, резкий голос, как у императора, даже он слышал за забором дворца в городе, хорош в фехтовании и командовании, — Ханна подошла к окну, смотря на солнышко. — Только ты боишься рисковать собой, почему?       — Это... — Павел отвернул взгляд, тяжело вздохнув. Он думал, рассказать ли суженой о прошлом, ведь она беременна, может ещё ребёнка потерять и ещё хуже, однако глаза Ханны ставили все сомнения, понимая, что она хочет получить ответ. — Это в далёком прошлом, ты знаешь удар уколом, что может пронзить тело?       — Знаю, он опасен, если не заметить удара! — Ханна смотрела на Павла, поняв, что этот удар был в прошлом.       — Дело в том, что я боюсь этой атаки, моего отца ранили руку, пронзив, я тогда был малым и видя это... Мне стало страшно. Да, моего отца смогли спасти, но я... Меня до сих пор колотит этот удар, я боюсь его, ведь он может убить меня и... — Павел начал дрожать, чувствуя, что эмоции накаляются, пока его не обняла Ханна, успокаивая нежными объятиями и поглаживаниями.       — Павел, не беспокойся, ты всему научишься, я понимаю, как это — страшно умирать и терять близких, как страшен этот удар. Просто Сергей хочет, чтобы ты научился противиться удара, иногда жертвуя частью тела ради защиты близких.       — Знаю, моя милая, знаю, просто... Я не знаю, как только я вижу этот удар, меня сердце колотит и телом не могу пошевелиться! — Павел смотрел на Ханну, в его глазах была мольба о помощи.       — Понимаю, Павел, если снова увидишь ту атаку, вспомни о ближних и обо мне, друзьях. Мы всегда будем с тобой и поддержим в трудную минуту, — Ханна поцеловала лоб Павла.       — Спасибо, любимая, обещаю!       Они смотрели друг другу в глаза, чувствуя любовь и радость.

***

      Шпион Карла XII оказался на крыше и подслушивал разговор Ханны и Павла. Вы думаете, он сдался? Нет, конечно, он смог проникнуть на крыши дворца Петергофа и через окно подслушивал разговор. Слава богу, что во время того, как Ханна стояла около окна, она его не увидела. Шпион придумал грандиозный план, который мог лишить бы Ханну чувств: убить его ненаглядного.       Он был так рад этому, что потёр руки, решив спрятаться и ждать долгожданного момента, ещё спрятаться от стражи, ведь она могла заметить. Он очень высоко прыгнул с балкона и побежал быстро в кусты лабиринта, ожидая, когда выйдет Павел и его суженая и наконец-то он дождался.       В три часа дня почти вся царская семья: Анна, Ханна, Елизавета, Око, Грай, Павел и Ханна решили прогуляться по улице и отдохнуть. Ханна смотрела на Павла, но что-то сердце ей подсказывало, что за ними наблюдают. Она и не прогадала.       Время сжалось в ледяную иглу. Всего лишь миг — смертоносный миг, выхваченный из потока реальности. И в этом миге Ханна увидела. Не просто увидела — всё её существо, каждая клетка криком замерла от узнавания.       Из тени кустов, сливаясь с вечерней мглой, метнулся призрак. Нет, не призрак — тот самый кошмар, шпион. Тот, чьи руки чуть не оборвали нить жизни Ринальдо, тот, кто играл его волей, как пешкой. Лица не разглядеть, лишь обезличенная маска решимости да смертельный блеск катаны, уже взметнувшейся в коротком безжалостном ударе. Сталь свистела, рассекая воздух, направленная прямо в неё.       Мысль ударила, как обухом: он выжил? После того сокрушительного удара Франческо... Как?! Как он выжил? Как не сбежал из России? Вопросы метались, как испуганные птицы в клетке сознания, не находя ответа. Но главное — он был здесь. Поджидал в засаде, как ядовитая змея у тропы, терпеливо выжидая свой час. Её час.       И вот этот час настал.       Время не просто замедлилось — оно застыло, превратившись в тягучую прозрачную смолу. Каждый звук растянулся, исказился: собственный прерывистый вдох, шелест листьев под его стремительным шагом, зловещий свист клинка, летящего к её горлу. Она видела каждую деталь с пугающей, неестественной чёткостью: искрящуюся грань катаны, капли пота на лбу нападавшего, травинку, медленно падающую рядом.       Каждая микросекунда этого застывшего мгновения несла в себе её неминуемую гибель. Мышцы онемели, разум, захлёбываясь в адреналине, отчаянно искал выход, но находил лишь пустоту и нарастающий гул небытия.       Ещё доля секунды, и острая сталь рассечёт плоть, жизнь превратится в кровавый туман...       Если бы не одно но. Если бы не это единственное.       Шпион не ожидал, что клинок возьмёт Павел и скинет его подальше от любимой:       — Ханна, ты в порядке? Доктора скорее! — позвала Елизавета.       — Я в порядке, сейчас возьму маргарин! — Ханна взяла маргарин в руку и снова чихнула. — Вот я до сих пор... Апхи!       Елизавета тоже чихнула, пока Око и Грай осматривали её:       — Грай, Око, уведите их, я сам с ним разберусь! — Павел вытер свой боярский наряд и снял его.       — О, похрабрел будущий император! — шпион сделал саркастический смех. — Посмотрим, выживет ли Ханна после вашей смерти!       — Ты её пальцем не тронешь! А умирать будешь ты! — резко, как генерал, рыкнул Павел, что шпион аж вздрогнул.       — Ах ты! — шпион первый начал атаку, но Павел уклонился вбок.       Казаки увели девушек, пока Ханна наблюдала, как Павел сражался с врагом, который собирался её прикончить:       — Павел, прошу, выживи!       Павел быстро блокировал удары, уклонился от атак шпиона, пока тот пытался махинациями подойти за спину Павла и бить:       — Долго кувыркаться будешь? Я знаю твой главный страх! — шпион Карла ударил Павла ногой, но тот смог кувыркаться и как бы Павел поднял взгляд, но он увидел...       Холодная волна ужаса, густая и неумолимая, как предсмертный пот, накатила на Павла. Это был не просто страх — это был сам хаос, олицетворённая гибель, летящая на него с адской, нечеловеческой скоростью. Он буквально ощущал её ледяное дыхание на затылке, слышал шелест её мраморных крыльев в звенящей тишине собственного черепа. Время сплющилось, превратившись в липкую, тягучую каплю смолы. Перед глазами, словно проклятый кинематограф, с дикой скоростью промелькнули обрывки жизни.       Тело перестало подчиняться. Оно окаменело, будто залитое жидким азотом, сковано невидимыми ледяными цепями. Каждая мышца, каждое сухожилие натянулось до хруста, готовое лопнуть от немого крика, застрявшего в горле. Ледяной пот, липкий и противный, заструился по спине, вискам, вспенился на верхней губе. Кожа мгновенно лишилась крови, став мертвенно-пепельной, как у утопленника, вытащенного на берег.       Разум, захлёбываясь в панике, метался, как загнанный зверь в клетке:       «Беги!» — ревел инстинкт, но ноги корнями вросли в пол. «Кричи!» — но горло сжал невидимый удав, выпуская лишь хриплый предсмертный стон. «Действуй!» — и тут сознание натыкалось на пустоту, чёрную дыру абсолютной беспомощности. Руки забились мелкой безумной дрожью, точно у воробья, попавшего в когти ястреба. Они не слушались, были чужими бесполезными тряпками.       Смерть была здесь. Она висела в воздухе, тяжёлая и осязаемая, вонзала свои незримые когти в самое нутро. Павел замер на краю пропасти, чувствуя, как последние крупицы тепла и надежды покидают его, уступая место всепоглощающему, леденящему душу ужасу.       Сергей Дмитриевич наблюдал из тени, холодный взгляд, не мигая, впивался в Павла. Уклонится ли Павел? Мысль шипела в его сознании, как раскалённое железо. Или наконец-то покажет клыки, докажет, что в его жилах течёт кровь, достойная императорского трона? Но важнее было другое: готов ли этот мужчина стать настоящей скалой, непробиваемым щитом для той, которая скоро станет его женой? Сомнения сквозили в каждом мускуле лица Сергея, спрятанного за маской безразличия.       А вот шпион... Шпион наслаждался. Сладкий, почти опьяняющий яд мести разливался по его жилам. Он буквально чувствовал вкус грядущего торжества — горько-солёный вкус слёз Ханны. Он живо, с извращённым удовольствием представлял, как её красивое лицо исказится гримасой невыносимой боли и ужаса, как она закричит, моля о пощаде, которую не получит. Картина её краха, её отчаяния была для него изысканным вином. И венец его мести — мгновенное жестокое прерывание... всего. Его будущего. Их будущего. Тонкая хищная улыбка изогнула его губы, едва заметная, но исполненная такой ледяной жестокости и сладострастия, что даже воздух вокруг, казалось, стынул. Он предвкушал не просто победу — он предвкушал разрушение, смакуя каждую деталь грядущей катастрофы.       Павел стоял, вцепившись взглядом в смертоносный клинок, сверкавший перед ним, как отравленная игла. Собственное тело предательски дрожало, предавая страх, который сжимал горло ледяным обручем. Казалось, ещё мгновение и ноги подкосятся...       Но в этот самый миг, на самом краю пропасти, внутри него что-то щёлкнуло.       Не просто мысли — целые миры вспыхнули в сознании с ослепительной яркостью. Он увидел их лица: верные друзья, чья вера в него была непоколебимым камнем, его невеста, её улыбка, полная любви и безграничного доверия, её глаза, обещавшие дом и покой. Он услышал их голоса, смех, слова поддержки, которые когда-то заронили в его душу первые зёрна уверенности. Именно они своей верой и любовью выковали его заново, превратили сомневающегося юношу в того, кто стоит сейчас перед клинком.       Волна невероятного тепла, сильнее любого страха хлынула из самого сердца, сжигая лёд ужаса. Он вспомнил не за что, а вспомнил, ради кого должен сражаться, ради них. Ради семьи, которая ещё только должна была родиться из этой любви. Ради государства, чьи просторы были его колыбелью и крепостью. Ради народа, чьи надежды и судьбы теперь лежали и на его плечах.       Павел запомнил слова многих дворян: «Король правит не для того, чтобы погибнуть народу и ради славы, а ради процветания государства. Король служит Родине, но не Родина служит королю».       Павел встретил атаку шпиона не отступлением, а внезапной змеиной податливостью. Он буквально проскользнул под смертоносным взмахом, тело его изогнулось с неестественной, почти кошачьей гибкость. В тот же миг, пока инерция несла шпиона вперёд, Павел совершил одно стремительное движение — короткий сокрушительный тычок клинком, точный как удар скорпиона. Удар был настолько быстрым и неожиданным, что шпион, всё ещё пойманный в ловушку собственной ярости и уверенности в лёгкой победе, даже не почувствовал проникновения стали. Он лишь ощутил странный толчок в плечо, словно его толкнули, но не придал этому значения, сфокусированный на уничтожении цели.       Лишь когда Павел откатился в боевую стойку, клинок его был уже чист, шпион увидел. Увидел ало-багровую струю, хлынувшую из разорванной плоти его собственного плеча. Кровь была невероятно яркой, почти огненной на фоне тёмной ткани, горячей и липкой. Она бурно стекала по рукаву, разливаясь клейкой лужей на локте, а затем тяжёлыми тёплыми каплями падала на пыльную землю. Только сейчас, вместе со зрелищем собственной крови, пришла и боль — острая, жгучая, раздирающая, как будто в рану влили раскалённое масло. Он рефлекторно схватился за плечо, пальцы мгновенно окрасились в тот же ужасающий алый цвет.       — ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! — взревел шпион, и в его голосе, кроме ярости, звенела животная боль и непонимание. Лицо его, ещё секунду назад искажённое предвкушением мести, теперь пылало бешенством и шоком. — ТЫ! Как... как ты посмел?! — он отползал назад, упираясь здоровой рукой в землю, глаза, полные ненависти и внезапного страха, впились в Павла. — Страх... Где твой страх, щенок?! Как ты... как ты смог?!       Павел не просто встал — он поднялся, как грозная тень, его фигура вдруг обрела невероятную подавляющую силу. Он шагнул вперёд, и его сапог с гулким стуком придавил запястье здоровой руки шпиона, не давая ему схватить оружие или отползти дальше. Взгляд Павла был спокоен, без жестокости и мести, как летний день.       — Ты ослеп, — голос его звучал низко и мерно, как набат. — Ослеп от своей ненависти и уверенности. Ты так жаждал крови, мести за Карла, что забыл смотреть под ноги. Ты думал, страх парализует меня? Он дал мне ясность. Я увидел, что теряю. И это сильнее любого твоего клинка.       — Не... в этот раз! — выдохнул шпион сквозь стиснутые зубы, больше похожий на загнанного зверя, чем на грозного убийцу. Истекая кровью, обезумев от боли и унижения, он судорожно потянулся к пистолету, валявшемуся рядом. Но пальцы его, скользкие от крови, дрожали и не слушались. Пистолет лишь дёрнулся, звякнул о камень и снова выпал из ослабевшей хватки. Шпион глухо застонал, бессильно обхватив раненное плечо второй рукой, его тело содрогнулось от тщетной попытки сопротивляться и осознания полного оглушительного поражения. Побег был невозможен.       Око подул в свой пистолет, пока к Павлу и шпиону подошли Голицын, Меншиков и Ханна.       — Держите его! Отведите его в комнату для допроса я буду допрашивать! — Ханна грозно смотрела на шпиона.       — Нет, я не сдамся, буду бороться до конца! — шпион ударил ногой Меншиков и пытался выбраться из хватки Голицына, но Око снова попал, только на этот раз по ноге.       Шпион держался за ногу, пока его связали и пытались отвести. Ханна быстро прибежала до любимого, обняв его:       — Павел, как я рада, что ты жив! — Ханна приобняла его за шею. — Ты не ранен.       — Нет, теперь я понял, что должен служить родине, защищать не только тебя, но и народ! — Павел поцеловал её.       — Теперь ты точно готов править, когда коронация, императрица? — спросил Сергей, гордясь Павлом.       — Десятого октября!       На это все отпрянули назад.       — На мой день рождения? Ты решила раньше коронацию сделать? — Павел моргал.       — Да, ведь ты, Павел, уже подрос и готов им стать, а ещё я хочу, чтобы ты запомнил свой день рождения запоминающимся, — Ханна прижалась к груди Павла, наслаждаясь его храбростью.       — Т-т-телячьи... блин... нежности! — шпион Карла выдавил сквозь стиснутые зубы, его голос был хриплым от бессильной ярости и боли в раненом плече. Он корчился в верёвках, как пойманная змея, тщетно пытаясь вырваться. Каждое движение отзывалось жгучим ножом в плече, а осознание полного поражения, позорного плена, грызло изнутри острее любой раны. — Гады...       — Заткни глотку, шпион! — рявкнул Меншиков, и его ладонь с силой шлёпнула по затылку шпиона, заставив того захлебнуться в собственном недовольстве. — Хватит змеиного шипения. Пора тебе в твоё новое логово!       С этими словами Меншиков грубо перекинул связанного врага через плечо, как мешок с соломкой. Шпион беспомощно барахтался, издавая хриплые злые звуки, но верёвки держали мёртвой хваткой. Его ноги судорожно дрыгали в воздухе, а связанные за спиной руки лишь глубже впивались в плоть.       — Молодец, Павел, — Око крепко, с отеческой гордостью сжал плечо юноши. В его глазах светилось глубокое уважение. — Сегодня ты не просто выстоял. Ты стал настоящим героем. Император обрёл настоящую силу!       — Ладно, герои, — Елизавета сделала шаг вперёд, пытаясь разрядить ледяное напряжение, витавшее в воздухе после схватки, — давайте успокоим нервы. Предлагаю всем отойти в гостиную — горячий чай, крепкий кофе, что душе угодно! Надо отпраздновать победу.       Взор Ханны, твёрдый и холодный, как сталь клинка, был устремлён в ту сторону, куда Меншиков уносил корчащегося шпиона. Ни тени улыбки, ни капли облегчения — только сосредоточенная ледяная решимость:       — Извините, — её голос прозвучал устало и печально, перерезая предложение Елизаветы. — Мне нужно в комнату допроса. Пора, наконец, вырвать правду из этой змеиной пасти.       — Конечно, сестра, мы тебя прощаем и подождём, кофе я тебе сделаю, — Елизавета подмигнула, смотря на свою уходящую сестру.       Ханна резко развернулась, её платье свистнуло по воздуху. Рядом с ней, как тень, возник Сергей Дмитриевич. Его лицо было непроницаемой маской, но в напряжённой линии губ и тяжёлом взгляде читалась та же железная воля, то же неотложное требование правды.       — Ханна, будь осторожна, — Око кивнул, его веселье мгновенно угасло, сменившись командной строгость. Он взглянул на Голицына, который уже стоял наготове. — Князь Голицын, Меншиков! Вы отвечаете за безопасность императрицы в этом змеином гнезде. Ни шагу от неё! Понятно?       — Хорошо, господин Око! — Голицын отчеканил, щёлкнув каблуками. Его взгляд, обычно насмешливый, стал острым и холодным, как шпага. — Ни одна тварь не коснётся императрицы.       И они двинулись. Ханна и Сергей шагали в полной тишине, плечом к плечу, их шаги отмеряли тяжёлые, решительные удары по каменным плитам коридора. Голицын шёл следом, его присутствие ощущалось, как готовая к удару сталь. За ними, оглушительно гремя сапогами и сопровождаемый приглушёнными стонами и руганью пленника, шёл Меншиков. Они шли к комнате допроса. К тёмному сердцу тайны. К долгожданной горькой правде об этом проклятом шпионе.

***

      Шпион смотрел злобно на Ханну, которая сидела перед ним, смотря грозно на него и по бокам стояли Голицын и Меншиков:       — Пи... — шпион хотел ругаться, но Меншиков сильно ударил его по спине с такой силой, что он зашипел.       — Скажи, пожалуйста, информацию. Я тебя не побеспокою, просто хочу узнать о тебе, — Ханна смотрела на шпиона, пытаясь с помощью взгляда узнать о нём.       — Ага, а потом вы воспользуйтесь моей информацией, ничего я не... — Меншиков ударил снова шпиона. — Ты, мудак, хватит меня бить!       — А ты говори Ханне инфу, матюгальник! — Меншиков был недоволен, как шпион показывал свою гордость.       — Не буду, я и так из-за России потерял свой дом и семью! — шпион Грозно смотрел на Ханну с ненавистью.       — Так вы первые начали, вы лезете до всех, не обращая внимания на бедное население, — Ханна вспоминала, как этот шпион на неё лукаво смотрел и чуть её не обманул.       — Да, а ты сама обращала внимание, когда истребила двадцать три миллиона человек, оставив только семь?! Ты из-за мести за один день почти всё население уничтожила! И я должен тебя слушаться?! — шпион резко встал, но Меншиков и Голицын сдерживали его.       Холодный каменный воздух подземелья сгустился, пропитанный запахом пота, страха и старой крови. Единственный факел бросал пляшущие тени на стены, превращая лица в гримасы.       — Так ты мстишь мне из-за населения?! — голос Ханны, обычно властный, теперь звенел ледяной дрожью. Она вплотную подошла к привязанному к стулу мужчине, её тень накрыла его. — Из-за Карла? Или что?! Какой у тебя, чёрт возьми, план?! — она пытала его не железом, а отчаянием. Хотела докопаться, понять, спасти его от него же самого. Но шпион...       — Ни-че-го! — выкрикнул он с такой силой, что жилы на шее вздулись, как канаты. Глаза, полные ненависти и безумия, сверкнули в полумраке. Он рванулся вперёд, стул скрежетал по камням, связки на запястьях впились в кожу. — Слышишь?! Ни черта не скажу тебе, императрица-убийца!       И в этот миг... Скрип. Громкий, протяжный, как стон умирающего великана. Тяжёлые дубовые двери камеры медленно распахнулись. Струя свежего воздуха ворвалась в смрад, а с ней луч света и... надежда для всех, кроме одного.       — Здравствуйте, ваше императорское величество, императрица Ханна! — голос, звучный и чуть насмешливый, разрезал напряжённую тишину. В проёме, окутанном дорожной пылью и аурой незваной власти, стоял Василий Лукич Долгоруков, посол Речи Посполитой.       — Василий? — Ханна резко обернулась, глаза расширились от неподдельного изумления. — Что вы здесь делаете? — она не видела его годами, и его появление здесь, сейчас было как молния.       Реакция шпиона была молниеносной и куда более яростной.       — Ты?! — его голос сорвался в дикий животный вопль. Весь его гнев, всё напряжение, копившееся минутами, выплеснулось в одном направлении. — Предатель! Не смей! Не смей! — он снова рванулся, стул подпрыгнул, связки хрустнули. Лицо его побагровело, глаза вылезали из орбит, полные панического ужаса и ненависти. Он был готов разорвать связки зубами, лишь бы не видеть этого человека.       Его не слышали. Могучий кулак князя Голицына со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть шпиона с глухим звуком! Голова резко дёрнулась, брызнула слюна с кровью. Звон в ушах, чёрные искры перед глазами...       — Молчи, тварь! — рявкнул Голицын, стоя над ним, как гора. — Тебе слова не давали!       Шпион обмяк, оглушённый. Свинцовая тяжесть налила тело. Сквозь нарастающий гул в ушах и туман боли он слышал голоса, словно доносящиеся из-под воды. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Голова бессильно упала на грудь, но глаза, полные немого ужаса и понимания неминуемого конца, тупо уставились в каменный пол. Напряжение в его теле сменилось леденящей дурной слабостью. Он был сломан. Не физически — ещё нет. Но морально. Появление Долгорукова было для него не спасением, а приговором.       — Долгоруков... — Ханна медленно перевела взгляд с оглушённого шпиона на посла. Её голос был спокоен и осторожен. — Вы... его знаете?       Василий Лукич неспешно вошёл в камеру, его сапоги гулко отдавались по камню. Он смотрел на шпиона не с ненавистью, а с холодным, почти научным интересом, как энтомолог на редкого жука под булавкой. Без лишних слов он швырнул на грубый стол толстую папку, подняв облачко пыли.       — Да, — ответил он ровно, указывая на документы. — Здесь о нём всё. Все его дела, все связи... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, его взгляд скользнул по согнутой спине шпиона. — И там же его псевдоним. Но настоящее имя и фамилия... — Василий усмехнулся коротко и жёстко. — Они всё ещё спрятаны. Пока.       Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, как гильотина, снова упал на подавленную фигуру шпиона, который лишь глубже вжал голову в плечи, пытаясь исчезнуть, раствориться в холодном камне пола. Надежды не было.       Ханна схватила папки и погрузилась в чтение, её глаза лихорадочно пробегали по строчкам. С каждой прочитанной страницей леденящая догадка набирала силу: черты лица, упомянутые в досье, детали биографии... Этот шпион, что нашёптывал ей на ухо свои сплетни о Петре, и этот человек — они были одним целым.       В гнетущей тишине кабинета раздался едва слышный хрипловатый голос:       — Я знаю твоё удивление, Ханна. Я Сергей Фёдорович Алексеев. Тот самый.       Ханна резко подняла голову. Глаза её были широко распахнуты, в них читался чистый немой ужас, смешанный с неверием. Папка дрогнула в её руке.       — Ты? — вырвалось у неё, голос сорвался на громкость. — Тот самый... тот самый шпион, который нашёптывал... о Петре?       Она не могла оторвать взгляда от его лица, будто впервые видела. Затем, словно ища подтверждения или опровержения, снова уткнулась в бумаги, листая их с новой отчаянной скоростью.       Досье было красноречиво: Сергею сорок шесть лет. На службу к Карлу он вступил мальчишкой, в шестнадцать лет. Он был не просто агентом, а членом элитного отряда шпионов — Мировая Ласточка. Это объясняло его неуловимость, его осведомлённость, его хладнокровие.       Сергей стоял чуть поодаль, его фигура казалась внезапно сгорбленной под невидимой тяжестью. Плечи были поникшими, взгляд — тяжёлым, усталым до предела. Он выдохнул тёплый, горячий воздух изо рта, который произвёл на округу пар:       — Ладно, императрица, — он сделал долгую тягучую паузу, его дыхание было неровным. — Я расскажу тебе всё. Прошлое, кем я был и почему, — он снова тяжело вздохнул, его глаза встретились с её испепеляющим взглядом. — Почему я решил отомстить.       Ханна медленно закрыла папку. Её собственное удивление начало сменяться ледяной собранностью, смешанной с острым любопытством.       — Хорошо, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Но будем делать так: ты отвечаешь на мои вопросы. Чётко. Правдиво. Без уловок. Ты согласен?       Сергей лишь кивнул. Кратко, почти незаметно. Его усталые, потухшие глаза были прикованы к императрице, в них читалось невысказанное отчаяние и готовность к расплате.       — Первый вопрос о Ханне. Почему ты решил отомстить императрице? Какая причина? — спросил Меншиков, смотря на Сергея.       — Потому что она не только отказала Карлу, чтобы она была его женой, но и с Петром убила его! Карл для меня был надеждой, к которой я стремился!       — Расскажи, как ты поступил к Карлу и почему ты сказал, что он надежда? — спросила Ханна.       — Дело в том, что я хоть не из бедной, но и не богатой семьи. Моя мама не могла нанять мне учителей, чтобы я учился, поэтому я с братом учился сам. У меня с братом было всё идеально, он поступил на военную службу моряком, я был мал, ведь мне было пятнадцать лет. Но скоро моего брата убила война со Швецией, и я лишился его, а затем и болезнь забрала мою мать. Я чувствовал боль, осознал, что я потерял родных, а самым близким был мой брат, ведь он поддерживал меня, защищал от хулиганов.       — Тебя избивали? — спросила снова Ханна, понимая, как Сергей страдал.       — Не так, что избивали, но кидали часто, это же Швеция. Так вот, в шестнадцать лет, я сам был удивлён. Меня, который был в старых лохмотьях, грязный, моющий посуду, нашёл Карл, он как раз заходил на кухню и, увидев меня, был поражён! Я на два года старше его, а служу ему уже в шестнадцать лет. Меня принял его отец и стал шпионом, а потом под начальством Карла был им!       Тяжёлая тишина повисла в комнате. Василий, не сводя пристального взгляда с Сергея, задал вопрос чётко и негромко:       — Ясно. Но скажи, какова была твоя главная цель? Убить Ханну? Или... — он слегка наклонился вперёд, постукивая пальцем по столу. — Зачем Карлу вообще понадобилось брать в жёны именно Ханну, приёмную дочку нашего Петра?       Сергей горько усмехнулся. Его усталые глаза метнулись к Ханне, прежде чем вернуться к Василию.       — Мой дорогой друг Василий... — в его голосе звучала едкая горечь. — Представь: расчётливый король находит девушку — умную, сильную духом, трудолюбивую, волевую, да ещё и дочь такого правителя, как Пётр Великий! Крестьянка по рождению, но с кровью и духом, что не каждому дворянину даны. Да любой монарх, мечтающий о крепком потомстве, не упустил бы такой шанс, — Сергей замолчал, глотнув воздуха. — Карл узнал о ней, когда ей было всего семь лет. Я рассказал ему, открыл этот бриллиант в грязи. Он сразу увидел в ней талант, потенциал! Он знал, что она родит ему наследников — сильных, умных, достойных трона. Его план был ясен как день, — голос Сергея внезапно сорвался, в глазах вспыхнула ярость. — Но всё рухнуло! План разрушен! И виной тому вы! Из-за вас я потерял всё! Дом, положение... всё!       Ханна, стоявшая чуть в стороне, сжала кулаки. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить:       — Сергей, я понимаю, что совершила ужасное. Что разрушила ваши планы. Мне уже... мне уже высказал всё брат, — она потупила взгляд. — Но поверь, у меня не было выбора! Иначе... иначе меня убили бы. Особенно... особенно Фридрих. Ты же знаешь, на что он способен.       Сергей резко поднял голову. Его лицо исказила гримаса презрения, но обращался он не к Ханне:       — Императрица! Селяне это не король, который может вас уничтожить, это король виноват, что объединился с другими странами! Во-вторых, я не подчинялся ему, а Карлу! Моему истинному правителю!       — А зачем ты тогда манипулировал Ринальдо и хотел его убить?! — Меншиков постучал по столу, нагнетая Сергея.       — Я хотел с помощью его убить Ханну, но из-за вас план не удался, решил убить, чтобы весть не пошла! — шпион тяжело вздохнул.       — Ладно, ещё вопрос, и тогда я с тобой поговорю, — Ханна тяжело вздохнула. — Ты хотел убить Павла или меня?       — Я подслушивал за вами, узнал, что Павел боится колющей атаки, решил убить его, чтобы напрячь вас, императрица, но вы стояли так хорошо, что резко передумал, хотел убить вас.       — Императрица Ханна, я думаю, надо его убить, от тюрьмы он вылезет, ссылка не поможет, тюрьма тоже, — Меншиков сделал грозный вид.       — Эй, пидр, не командуй ей, вы что, все ей командуете? Карл никогда не позволял ему давать советы, что делать!       Меншиков был зол, грозно смотрел на Сергея.       — Матюгальник, хватит маты говорить, я просто советую Ханне, не командую. Если ты ещё раз будешь мне маты-перематы говорить, я... — Меншиков подпрыгнул, когда Ханна ударила по столу рукой.       — Никого убивать не будем, я хочу ему помочь, он такое же пережил, как и я. Я потеряла брата Алексея, потеряла отца, потеряла мать. Мы с ним похожи! — Ханна взяла руки Сергея, тот скрывал лицо от того, как императрица может шпиону, да ещё чужому, давать руки.       Ханна взглянула в его глаза, пока её друзья успокоились, ведь они понимали, принимать решение будет императрица. Сергей не понимал, зачем Ханна так к нему добра, чего она не убьёт его:       — Я обещаю, помогу тебе, исцелю, — нашептала тихим голосом Ханна.       Она выполнит обещание, даже себе обещает, ведь она понимала Сергея, как никогда. У них почти такая же судьба. Погибли члены семьи, приняли их известные правители, и они как бы были при дворе, но один пошёл на тёмный путь, как так Ханна на светлую. Ханна именно и хочет показать эту дорогу — путь света и доброты.