Дешевка

      Все это я унесу с собой в могилу. Убежден: моя дорога в ад будет в точности повторять эту поездку. Моим Хароном станет седобровый водила из ближнего зарубежья, моим Стиксом – лабиринт унылых питерских улиц. Вместо тлетворного смрада разложения будет вонючий салон таксишного «соляриса», вместо подземных чертогов – мелькающие за окном вывески баров и пивнушек, вместо воя потерянных душ – визгливая русская попса по радио. Моим конечным пунктом, моим царством мертвых станет этот отель, а его властителем Аидом – ты, конечно же, ты, дорогой отец. Так же, как и сейчас, ты глянешь на меня из-под черного капюшона и пробормочешь:       – Ну и погодка для апреля… Подожди внутри, я схожу в аптеку.       Я закрою глаза, подставляя лицо каплям снежной мороси, и улыбнусь так широко, как никогда в жизни.       И тогда этот круг замкнется.

       ***

      Когда мы вошли в номер, Болотный спросил, не желаю ли я сходить в душ. Я предложил ему пойти первым. Он пожал плечами и удалился.       Услышав шум бегущей воды, я бросился к рюкзаку, оставленному в тесной прихожей, и нашарил на самом дне выцветшую тряпку. Тряпка была ничем иным, как старым порванным сарафаном моей матери, который я отыскал в мешке с ветошью. Я счел очень символичным сделать из него чехол для своего орудия убийства. Разделочный нож, хоть и старый, был предусмотрительно мною заточен. В широком лезвии отразились глаза – блестящие, темные, безумные.       Я стал судорожно метаться по комнате, решая, куда припрятать нож и параллельно готовя себя к тому, что все же придется сдержать слово, загладить вину. Если на этапе планирования я раздумывал над тем, чтобы напасть сразу, то сейчас отмел эту мысль: Болотный выглядел крепким, и, что важнее, хитрым, мне бы вряд ли удалось противостоять ему в открытую. Наиболее подходящим местом для ножа казалась кровать, но я, облазав ее так и эдак, исследовав изголовье, подушки и матрас, понял, что спрятать там оружие должным образом будет затруднительно – нож мог либо провалиться и оказаться вне досягаемости, либо быть замечен в самый неподходящий момент. Хорошо, тогда как насчет такого: пускай нож останется в наименее палевном месте – в рюкзаке; я толкну Болотного на кровать с похотливым видом, приласкаю рукой, возможно, даже возьму у него в рот... да, определенно возьму в рот и начну сосать. Моя задача – заставить его разомлеть, в идеале – кончить, чтобы он лежал абсолютно расслабленным, и, желательно, с закрытыми глазами. Да; он кончит, и я скажу, что у меня началась изжога и что я собираюсь взять лекарство. Пойду к рюкзаку, незаметно достану нож, подкрадусь обратно и...       Болотный вышел, замотанный в одно полотенце, шаркая дешевыми одноразовыми тапками, бросил свою одежду на стул и сморозил какую-то хуйню потипу «Путь свободен». Я кивнул и отправился в ванную. Было сразу понятно, что он хочет большего: для простого минета можно было обойтись без аптеки и душа. Плевать, если он ждал от меня этого; очень скоро все ожидания покинут его вместе с последним вздохом, так что не имело смысла обсуждать детали. Выглядеть покорным и послушным, чтобы он чувствовал себя максимально комфортно и ничего не заподозрил – лишь в этом заключалась моя текущая задача.       Кажется, до сих пор я справлялся отлично. Однако чем ближе был час икс, тем труднее соображалось. Я стоял под струями горячей воды, но меня лихорадило.       В такси мы полдороги молчали, словно стесняясь продолжать при постороннем. Потом завязался вялый диалог. Болотный поведал, что работает стоматологом, и что в общем-то он скучный мужик: из увлечений – сериалы, футбол и пиво. Раз-два в год он ездит в отпуск с сестрой, ее мужем и дочкой, в последний раз они были в Египте; он вкратце рассказал про эту поездку и поделился парой забавных историй про свою восьмилетнюю племянницу. Он отзывался о ней с теплотой и, кажется, был к ней привязан. Подмывало спросить, не думал ли он сам завести детей, но я побоялся вновь поднимать эту тему и убедил себя в том, что, наверное, если б хотел, он завел бы.       А он не хотел. Но завел. Фить-ха.       Лощеный ублюдок из интернета, которого я возненавидел. И живой человек на соседнем сидении в такси. Почему-то ни в ресторане, ни в машине я как будто не мог рассмотреть, увидеть его, словно страдал редким зрительным недугом. Его образ распадался на хаотичные, неподвластные пониманию фрагменты. Нет, я видел все в мельчайших деталях, вплоть до шрама над веком, покраснения на шее и крохотных частичек перхоти на отвороте черной куртки. Я чувствовал запах его пота и туалетной воды и все еще помнил, какими на ощупь были его пальцы. Тембр его голоса, такой же насмешливо-усталый, как и его лицо, останется вечно звучать в моих ушах. Но все эти детали не складывались в единую картину, словно их понадергали из разных людей, которых мне никогда прежде не доводилось знать.       Я готовился к сегодняшнему дню. Продумывал свои слова, действия и варианты развития событий. Но я не мог продумать собственное состояние, чувства и мысли. Уже там, в такси, я начал осознавать: на преступление меня толкает не столько ненависть, сколько обреченность. Если представить человеческую жизнь товаром, имеющим некую ценность, то моя была из «Фикс-прайса» – китайская безделушка, дешевка, готовая рассыпаться еще до того, как ее взяли с прилавка. Но вот случилось чудо, баг в системе, и у меня появился шанс разменять ее, отдать за то, чтобы уничтожить другую, куда более дорогую и значимую – ту, которая лишила меня всего. И не воспользоваться этим шансом означало обесценить собственное существование еще сильнее.       ...Тогда я еще не знал: когда убийство перестает нуждаться в смысле и начинает нуждаться в оправдании, это – первый шаг к провалу.       Стоя под душем, я попытался представить, что было бы, останься Болотный с моей мамой. Вот мы живем вместе, как счастливое семейство, и отправляемся втроем отдыхать в Египет... Почему-то именно эта мысль, а не о том, что я собираюсь всадить в человека нож, заставила меня выбежать из душевой кабины и яростно выблевать тот жалкий кусок пиццы, которым я отужинал. Вместе с содержимым желудка ушла и тревога, оставив пустоту и холодную решимость.       Перед выходом я решил не уподобляться извращенцам и надеть хотя бы трусы. Странно, мне казалось, что в подобных местах гостям должны предоставляться халаты. В комнате вместо верхнего света уже горели оба ночника, а Болотный стоял у столика, разливая купленный по дороге пузырь в уродливые гостиничные бокалы.       – Знаешь, что на твоем лице написано?       – Что?       – «Я не так себе это представлял».       Я взял протянутый мне бокал и отупело уставился на его содержимое. Невесело хохотнул:       – Этой фразой можно описать всю мою жизнь.       Какая-то часть меня знала, что для человека, который никогда не пил, бахнуть коньяка на пустой больной желудок – худшее, что можно выдумать. И часть эта в ужасе созерцала, как я, положив огромный болт на собственные принципы, залпом опрокинул в себя обжигающую горечь и утер губы. Пищевод загорелся таким диким пламенем, что на глаза навернулись слезы. Болотный сел на краешек кровати и приглашающе похлопал рядом с собой.       – Все настолько плохо?       – Нет, пожалуй, нет. – Я отставил бокал и повернулся с улыбкой, которую попытался сделать обворожительной, но получилось что-то в духе «Гарольда, скрывающего боль». – Я же здесь.       Он не ответил, внимательно наблюдая, как я неуверенно приближаюсь и опускаюсь рядом. Какое-то время мы сидели молча: он, слегка отклонившись назад и опершись на руку, и я, понятия не имевший, какое лицо надеть, какую позу принять, куда деть всего себя. Затем он допил коньяк и поставил бокал на пол; освободившаяся рука коснулась моего плеча, заставив меня внутренне содрогнуться, скользнула к шее, зарываясь в волосы и массируя загривок. В мертвой тишине номера собственное дыхание и сердцебиение казалось оглушительным; между тем я слышал и дыхание Болотного – размеренное, спокойное, с едва заметным носовым присвистом на выдохе. Его пальцы заставляли кожу на затылке гореть огнем, и, не стерпев, я слегка повернул к нему голову. Словно только и ждал этого, он провел ладонью по моей щеке и принялся водить большим пальцем по нижней губе, и я догадался прикрыть глаза, делая вид, что наслаждаюсь лаской.       Алкоголь дал о себе знать довольно скоро. Реальность начинала плавно растекаться, как подтаявшее масло. Движения пальцев становились однообразными, и я, приоткрыв веки, обнаружил, что Болотный смотрит вовсе не на губы, которые ласкает, и даже не на торс, невольно повернувшийся к нему в процессе. Он смотрел вниз, туда, где раскрылось полотенце, которым я был обмотан, и глупо было предположить, что столь пристальное внимание привлекли мои заношенные черные трусы. Нет, сука, он смотрел на бедра, на мои ебаные бедра, покрытые множеством тонких ровных шрамов – совсем свежих, в отличие от тех, что были на руках. Ведомый желанием отвлечь его, я сделал хуйню, которую видел в порнухе – приоткрыл рот и лизнул палец, все еще теребивший мои губы, затем заглотил его и принялся сосать. Трюк удался: зеленые глаза оторвались от алых полос внизу и впились в мои. Наверное, я слишком плохо знал Болотного, чтобы прочесть туманное выражение на его лице – насмешка? Или похоть? Я вдруг понял, что меня не так уж волнует ответ: чем сильнее опьянение разливалось по телу, тем проще мне давалась эта роль. Я настолько зарвался, что кокетливо провел пальцем по его груди, прежде чем торжественно встать и опуститься на колени. Он не двигался, предоставив мне честь самому развязать на нем полотенце.       Необходимость иметь дело с его членом была главной причиной, по которой я все-таки решился выпить. Мне казалось, как бы мастерски я ни притворялся до сих пор, в момент, когда увижу его причиндалы, мое отвращение будет слишком очевидным. Хотя я никогда не сомневался в своей гомосексуальности, у меня отсутствовал опыт и психологически мне было крайне некомфортно вступать в интимные отношения с едва знакомым мужчиной. А уж осознание того, кем именно этот мужчина является, могло лишь усугубить ситуацию.       Однако, когда я осторожно развернул края полотенца, увиденное не вызвало во мне никаких особых эмоций. Как бы описать представшую передо мной картину… Рядовая? Стандартная? Чуть выше среднего? Пожалуй, так. Это касалось и размеров, и формы, и ухоженности интимной зоны. Больше всего я боялся запаха, но – спасибо душу – он почти не чувствовался. Сам член выглядел здоровым – не в плане размера, а в плане состояния; ну, недаром же передо мной щеголяли той венерологической справкой… Разумеется, он лежал – до сих пор в происходящем было мало эротики; да и вообще, все это ощущалось каким-то чисто деловым событием уровня «исполнитель-клиент». Интересно, чувствуют ли нечто похожее проститутки? В любом случае, такая дистанция была мне на руку. И тем страннее, что смутно я испытывал некое внутреннее недовольство. Хотел ли я, чтобы Болотный действовал с большей страстью? Наверное. Но я убеждал себя, что это нужно лишь затем, чтобы он вконец забылся и облегчил мою задачу по его убийству.       Итак, я устроился поудобней между двух ног, покрытых тонкой светлой шерстью, плюнул на ладонь и начал медленно надрачивать. Это было не то же самое, что дрочить себе, но в целом техника оставалась знакомой и понятной. Спустя довольно короткий срок мне удалось привести орудие в боевую готовность, и теперь оно – если абстрагироваться от его владельца – даже приобрело некую привлекательность. Сам Болотный ничего не говорил, почти не двигался и, за исключением стояка, не реагировал никак; лишь однажды, когда я поднял взор и встретился с ним глазами, на привычно-отрешенном лице промелькнула ободряющая полуулыбка и тут же исчезла – кажется, он решил полностью переложить на меня всю инициативу.       Подавшись вперед, я в первый раз неуверенно прошелся кончиком языка по головке. Кожа оказалась гладкой, прохладной от слюны. Повторив это движение еще раз и еще, под разными углами, словно дегустировал леденец, я нетерпеливо стрельнул глазами на Болотного… и не увидел ничего нового. Я знал, что мужики довольно сдержанны в постели и не ждал сверхпылких охов и ахов, но такая скупость на эмоции приводила в легкий ступор. Ни на его лице, ни во всем теле не дрогнул ни один мускул, а его дыхание не то что не участилось, а даже замедлилось – казалось, он сейчас уснет.       Что ж, желание заставить ублюдка отреагировать хоть как-то стало отличным стимулом для дальнейших действий. Сжав руками его бедра, я приступил к делу с настоящим усердием. И выяснил два неприятных факта – один сразу, другой спустя пару минут. Во-первых, сосать всю длину оказалось непосильной задачей – комфортно во рту умещалось лишь до половины, попытки заглотить глубже провоцировали рвотный рефлекс, так что приходилось помогать себе рукой. Во-вторых, от минета очень быстро – гораздо быстрее, чем я представлял – начинало сводить челюсть. При этом снижать темп мне казалось неприемлемым, и очень скоро я оказался в патовой ситуации. Чтобы хоть немного снять напряжение в мышцах, я пару раз отстранялся, продолжая дрочить рукой, и пытался размять нижнюю челюсть, водя ею из стороны в сторону, но это помогало примерно так же, как сделать секундную остановку во время часового забега.       Блядь. Я реально думал, что это будет проще. И даже наивно считал, что во время процесса смогу представлять на месте Болотного кого-нибудь из своих крашей, чтобы хоть как-то смягчить суровую действительность. Теперь же я был в слюнях и в поту, как загнанный конь, а все мои мысли занимали мольбы о том, чтобы ноющая боль в челюсти не становилась еще хуже. При всем этом не было даже намека на то, что Болотный приближается к оргазму; напротив, очень скоро его член начал опадать, и когда я в очередной раз отстранился, пытаясь совладать с одеревенением в нижней части лица, он положил ладонь мне на голову и сказал:       – Давай-ка на этом остановимся.       Он взял с пола свой бокал и поднялся. Налил себе еще выпить и отошел к окну, как был, голый, и уставился наружу в небольшую щель между шторами.       – Все настолько плохо? – я утер рот и сел на кровать, потирая затекшие колени. Внутри клокотала паника: что он имел в виду своей фразой? Означает ли это, что он вообще не хочет продолжать, что он разочарован, что хочет уйти?       – Есть две вещи, которые не очень прикольно чувствовать во время минета. Первая – недостаток техники.       – А вторая?       Сделав глоток, он тихо хохотнул.       – Зубы.       Нет ничего обиднее, чем когда ты выкладываешься на полную, а твои усилия смешивают с дерьмом. Подобное пренебрежение так меня выбесило, что я чуть не позабыл про свою миссию и не набросился на него с кулаками… Остынь, Сан, остынь. Нет, ну а что – он продолжал молча стоять, отвернувшись к окну и попивая коньяк; знать бы, сколько он так простоит – может, я бы успел метнуться за ножом и всадить ему в спину. Или в зад. Его противный белый зад так и просил ножа.       – Я учту это. Давайте я попробую еще раз? А вы скажете, если что-то будет не так. Направите меня… чтобы было лучше.       В ответ – неопределенное фырчание. Может, в этом его кинк – заставлять унижаться? Или по какой другой причине он ведет себя, как бесчувственное полено? Кто ты, нахрен, такой, Александр Болотный, человек-загадка международного масштаба?       – Может, хотя бы рукой? Уж ей-то у меня получается…       После затяжной паузы он залпом осушил остатки выпивки и наконец повернулся. Неожиданно на непроницаемом лице заиграло лукавство.       – Забей. Будешь снизу?

***

             …Наверное, я подумал, что раз уж нам обоим конец, то терять нечего. Может, не хотел умирать девственником. Может, хотел вменить Болотному еще больше вины. В одном я был уверен – все продолжится в том же ключе, отстраненно-формальном, и в этом не будет ничего страшного. Ну, кроме боли; но что есть боль? Я отрицаю само ее существование. Я сам – боль. Да, в общем, я думал, что это будет легко, в каком-то смысле даже легче минета – ведь мне не придется напрягаться, и я стерплю происходящее, как неприятную медицинскую процедуру.       Я никогда не ошибался сильнее.       Нет, поначалу… Поначалу, когда он только велел мне снять трусы и встать раком на кровати, все было именно так, как я предполагал. Он вооружился смазкой и полотенцем и устроился на коленях сзади. Почему-то я чувствовал себя в более унизительном положении, чем во время отсоса. В который раз едва сдержал дрожь, когда на чувствительное место упали первые липкие капли смазки и чужой палец начал блуждать между ягодиц. В нос ударил фруктовый запах, на тот момент еще казавшийся приятным.       Он не стал церемониться, почти сразу ввел палец и начал погружать. Я не дернулся; ощущения доставляли дискомфорт, но вполне терпимый. Вторая рука медленно поглаживала мое бедро. Он деловито поинтересовался:       – Больно?       – Нет.       Для себя я решил, что не стану оборачиваться – так было проще отстраниться от происходящего и от человека позади меня. В то же время неопределенность нервировала: в голове крутилась навязчивая мысль, что я совсем не контролирую ситуацию. Чтобы не сойти с ума, я решил сосредоточиться на том, что видел перед собой – на обитом кожей изголовье, таком же темном, как мои замыслы. Но тишину, нарушаемую чавкающим звуком – весь флакон он туда вылил, что ли? – прорезал новый вопрос Болотного:       – Экспериментировал сзади?       – Бывало.       – М-м. – Вставив палец до упора, он начал неторопливо поворачивать кисть. – Что использовал?       – По-разному.       – Ну для примера хоть? – продолжал настойчиво выспрашивать он, тембр становился все более низким.       Что это – житейский интерес? Или он фанат дерти-толка? Впрочем, меня совсем не удивит, если под маской равнодушного брутала скрывается грязный извращенец. Мне было совсем не по нраву вести такую беседу, но я в очередной раз напомнил себе, ради чего зашел так далеко, и, поборов адский стыд, тихо отозвался:       – Маркер.       Я ожидал услышать смех, но Болотный лишь ответил неопределенным «М-м», продолжая орудовать пальцем в моей заднице. Его движения казались довольно умелыми – осторожными, но расслабленными, на удивление деликатными для мужика; невольно возникал вопрос, насколько у него богатый опыт.       – Какого размера он был?       – Н-н… – Голос непроизвольно сорвался, когда палец перестал вращаться и елозить из стороны в сторону, начав двигаться вперед-назад. – Не знаю. Обычный.       – Тебе понравилось с ним играть? – Палец вышел полностью, чтобы подразнить вокруг и снова войти – уже настойчивей, грубее; пришлось до боли прикусить нижнюю губу, чтобы изо рта не вырвались какие-нибудь нехорошие звуки. – Было приятно?       Не в силах больше выносить все это, я сгреб подушку и уткнулся в нее лицом. Боже, почему я раньше так не сделал? Незачем буравить взглядом чертово изголовье, незачем прикусывать губы, чтобы сдержаться; долбаная подушка скроет все, что я так отчаянно желал скрыть.       – Не хочешь говорить об этом?       – Это смущает… – повернув голову, прошептал я.       – Не смущайся. Я не стану осуждать. К тому же, все, что случится в этой комнате, останется в этой комнате… Так?       И вот в очередной раз мне приходилось ломать голову, почему он такой. Он всегда столь обходителен в постели? Или пытается быть хорошим первым партнером для юного девственника? Не могу же… не могу же я ему нравиться, да? Одно предположение об этом казалось бесконечно абсурдным. Он сам сказал, что я не в его вкусе, да и мы толком не знали друг друга, чтобы можно было говорить о какой-то симпатии.       Нет, я уверен – для него это просто развлечение на одну ночь. А его мотивация – не моя забота.       – Тебе нужно расслабиться, слышишь? – Он в очередной раз вытащил палец, но внутрь вошло уже два; я вцепился в свою новую лучшую подружку-подушку. – Больно?       Я помотал головой. Неожиданно он наклонился и… лизнул мою левую ягодицу. Прежде чем я успел это в полной мере осознать, лизнул еще раз, а затем укусил. Я вскрикнул. Он засмеялся:       – Теперь больно?       Свободной рукой он дотянулся до моего члена, сжал его, прохрипел:       – У тебя красивый голос, не сдерживай его, когда буду тебя трахать.       То ли этот странный комплимент, то ли грубые движения его ладони, мявшей мои член и яйца почти до боли, заставили меня испытать возбуждение. Непрошенное. И очень сильное. Кажется, он распалился тоже, стало даже слышно его участившееся сопение. И потом…       Все случилось так резко, что я совершенно не успел опомниться, поймать тот момент, когда сдержанные, однообразные ласки переросли в какую-то жаркую движуху. Я упал ничком, а он навалился сбоку, обжигая горячим дыханием ухо, принялся кусать мочку, лизать кончиком языка ушную раковину. Рука, которая прежде растягивала меня крайне неторопливо, почти меланхолично, вдруг активно задвигалась, а вторая, на которую он опирался, впилась в мои волосы, властно сгребая и оттягивая их, чтобы я подставил шею под его напористые поцелуи. В ход пошли три пальца, я чувствовал его стояк, упиравшийся мне в левую ягодицу, и стоны, которые я сдерживал, начали вырываться наружу с непристойной частотой. Происходи все это при любых других обстоятельствах, с другим человеком, я бы уже давно потерял голову…       Но не с ним. Как бы он ни старался, я не мог забыться. Как бы он ни уговаривал меня расслабиться, напряжение было не в моем теле – оно было в моей голове. Пускай он безраздельно завладел инициативой, а затем и мной, сделав меня беспомощной марионеткой в своих руках, пускай он целовал и кусал меня, совал в меня пальцы и трахал, я...       Я все еще помнил, для чего я здесь.

***

             Я все еще помню, для чего я здесь.       Да, даже спустя полчаса этого тяжелого, иссушающего марафона. Я уже кончил, густо оросив свой худой впалый живот; волна удовольствия отхлынула, и теперь долбежка в зад становится невыносимой. Мне стоит немалых усилий не умолять его остановиться или хотя бы ускориться. Стискиваю зубы, пытаясь отрешиться, и искоса изучаю его лицо, стараюсь запечатлеть в памяти. Я буду представлять его таким, когда залезу в ванную с бритвенным лезвием в руке. Буду думать об этой ночи, о темной бездне порока, в которую я его утянул, и мне будет сладко и горько.       – Сан... – шепчет он мне в ухо, содрогаясь в оргазме.       Имя, которым я привык себя называть. Ник, который всегда использовал в интернете, ставя на аватар рисунок собственного авторства с солнцем, что восходит на горизонте. Никогда не думал, что взрослый человек станет называть меня этим прозвищем вот так – искренне, без издевки. Но не это заставляет мои внутренности сжаться, а глаза – широко распахнуться; я удивлен иному – запоздалому осознанию: «сан» – это по-английски не только «солнце».       Но еще и «сын».       

***

      …И вот он я. Сижу на полу душевой кабины, привалившись спиной к стене, поникший и опустошенный, точно сломанная кукла. Струи хлещут мне на макушку и стекают водопадами, но какими бы бурными они ни были, они не могут смыть с меня пережитое.       С ним я в первый раз выпил. В первый раз занялся сексом. В первый раз поцеловался. В первый раз получил порцию отцовской любви, ха. Каждому из этих первых разов предстояло стать последним.       Для меня. И для него.       Нам обоим не место в этом мире. И я упиваюсь этой мыслью и свободой, которую она дарит. Я упиваюсь собственной болью. И битый час торчу в душе, уже не надеясь смыть эту ночь, торчу лишь потому, что боюсь перелистнуть последнюю страницу и увидеть напечатанное курсивом слово.       «Конец».       Будь моя воля, я бы остался здесь навеки. «Парень, живущий в душевой кабине». Про меня снимут новостные репортажи, сделают мемы. Я стану местной диковинкой, фишечкой, и когда популярность этого отеля возрастет в разы, его руководство начнет содержать меня на добровольной основе.       Ну а если серьезно… Почему бы не вскрыться здесь? У меня есть нож и вполне подходящий муд. Что еще нужно для успеха? Зачем ехать домой и оттягивать неизбежное? Я могу сделать это сразу после убийства.       …Или до.       В момент, когда допустил это, я сделал первый шаг в пропасть. Потому что мысль, однажды подуманную, уже нельзя подумать обратно.       «Или до»? – негодует внутренний голос. – Ты серьезно? Хочешь сказать, вся эта херабора была лишь для того, чтобы нелепо сдохнуть в душевой кабине, оставив главного антагониста этой истории в живых?»       Нет, нет, пытаюсь оправдаться я. Я просто подумал… Просто подумал, что если Болотный не будет страдать, а тихо-мирно отбросит коньки – разве он заслужил такой легкой участи? Разве не лучше оставить его наедине с парнем, который познакомился с ним в интернете, переспал и в тот же день, не отходя от кассы, суициднулся? Он будет кусать локти и думать, что же послужило причиной…       Хотя нет, вряд ли будет. Он же видел мои шрамы. Интересно, что он думает насчет них? Презирает? Считает блажью? Хотелось бы верить, но… Я отчетливо видел сочувствие в его глазах.       Ненавижу. Ненавижу.       Я задумывался об этом еще раньше, гораздо раньше. О том, что мне будет обидно убивать его вот так, когда он даже не знает, за что умирает и кто я на самом деле; обидно, что я так и не выясню, что именно произошло между ним и мамой. Но я пытался всеми силами отринуть эту обиду. Она была мне ни к чему: низменная, бренная, людская хуета. Я не считал себя праведной дланью, карающей грешника, равно как не считал себя злодеем, убивающим невинного агнца. Мне было плевать на прошлое, настоящее и будущее.       Этот мужик – неважно, кто он. Неважно, что он за человек, неважно, что случилось между ним и матерью, неважно, мой ли он вообще отец. Даже если он ни в чем не виноват… Наверное, можно сказать, что ему просто не повезло. Не повезло связаться с тем, кто жаждет хоть раз испытать чувство контроля над этой ебаной жизнью. С тем, кто сделал его олицетворением своих бед и теперь, на пороге собственной смерти, хотел его уничтожить.       Просто хотел уничтожить его.       

***

      …И вот он я. Поворачиваю ручку двери, открываю ее, делаю шаг наружу, словно в слоу-мо. Ночники все так же тускло горят, освещая безликий, аккуратный интерьер номера, еще не знающий, для какой драмы ему предстоит стать декорацией. Болотный лежит на боку, ко мне спиной, распластав руки и ноги и прикрыв наготу простыней. Он не оборачивается ни когда открывается дверь, ни когда я босыми ногами шлепаю в центр комнаты. Я стою в тишине минуту, две, три. С волос на мягкий ковролин капает вода, едва слышно: кап-кап-кап, чисто звук моего безумия. Разлепив пересохшие губы, я почти беззвучно шепчу:       – Александр?..       Это еще один первый раз. Первый раз, когда я произнес его имя. Мое имя. Если бы мы были героями «Назови меня своим именем», то в наших диалогах ничего бы не поменялось.       Боже, какая же хуета в моей голове.       Он не реагирует. Если приглядеться, можно заметить, как мерно поднимаются и опадают его плечи. Не может быть. Он…       Он и правда уснул!       Хвала небесам, неужто они и правда услышали меня, вняли моим мольбам? Но это бред... Разве должны они были ответить на воззвание убийцы? А если не бог, то кто? Мать... Неужели это она вела меня от той злополучной надписи на журнальном столике и до текущего момента, до безумной ночи в номере отеля, до рокового финала? До тьмы, которой суждено было поглотить меня, до мести, безропотным орудием которой мне предстояло стать?       Неужели..?       Нет, нет. Какой абсурд – воображать, будто в мозгу прожженной алкоголички могла сложиться столь витиеватая схема. Она не Пила, чтобы иметь столь холодный расчет... Нет, она, безусловно, пила – но она не маньяк из «Пилы»; и я, осознав эту дешевую игру слов, начинаю трястись в безмолвной истерике. Не помня себя, крадусь к рюкзаку, тихо открываю молнию, разворачиваю тряпку…       Меня колотит так, что я похож на долбаное желе. Нож ходит ходуном в одеревеневших пальцах. Я сжимаю его обеими руками, чтоб не выронить. Сердце, кажется, стучит настолько оглушительно, что должно быть слышно даже на ресепшене. Но все тихо и спокойно; Болотный не шевелится, и чем ближе я подкрадываюсь к нему, тем явственней до ушей доносится его размеренное похрапывание.       Я дохожу до самой кровати и, упершись в ее край, отупело гляжу вниз. Мне нужно либо залезть на нее, чтобы дотянуться до своей жертвы, либо обойти и встать с другой стороны. Я смотрю на раскиданные подушки, на испачканное и скомканное полотенце, на белоснежные простыни, кое-где еще влажные, задравшиеся и смятые. Мне не верится, что мы двое устроили этот кавардак каких-нибудь двадцать минут назад. Казалось, с тех пор прошло сто миллионов лет.       Я в ступоре. Не знаю, что делать, словно передо мной не кровать, а Великая Китайская стена. Если залезу, могу разбудить Болотного. Если обойду… Он может проснуться до того, как я нанесу удар. Откроет веки и посмотрит на меня своими дурацкими зелеными глазищами, куда более эмоциональными, чем его вечно усталый покерфейс…       Соберись. Соберись. Соберись.       Вместо того, чтобы обойти кровать, я все же заползаю на нее. Ни тогда, ни позже я не признаюсь себе: я хотел, чтобы он проснулся. Он слегка шевелится – мое сердце пропускает удары – но не просыпается. Устроившись поудобней, продолжает безмятежно храпеть.       Живой. Теплый. Настоящий.       Не ведающий о занесенном над ним ноже.       …И вот он я. С моих волос все еще капает вода, а, возможно, это вовсе не вода и течет она совсем не с волос. И почему-то я вижу маму, бабушку, Геннадия Ивановича, свою классную руководительницу, ловец снов над изголовьем моей постели, любимые качели в парке, омлет, который пытался затолкать в себя сегодня утром. Я вижу ковер на стене своей комнаты, висевший там до моего пятнадцатилетия, пока я не взбунтовался и не потребовал его снять; вижу наркоманские ковровые узоры, плывущие перед глазами, и мне чудится, что всякий раз, когда я лежал с температурой и видел в бреду какие-то необъяснимые, пугающие образы, это были кадры сегодняшней ночи.       Я слышал, что жизнь проносится перед глазами перед смертью.       Но оказалось, это не обязательно должна быть твоя смерть.       Обнаженный, трясущийся, я стою на коленях с воздетым ножом, и медленно до меня доходит: фрагменты, на которые распадался образ Болотного – осколки моей ненависти к нему. Знакомясь с кем-то в интернете, мы додумываем этого человека сами, наделяем его чертами, которые часто не соответствуют действительности. Некоторые впечатлительные дамочки через пару минут общения в сети западают на своего собеседника, ничего толком о нем не зная, и даже придумывают фантастические сценарии дальнейших отношений, свадьбы, детей… Я мог потешаться над ними, а между тем сам поступил не менее тупо; просто образ, который я себе придумал, был предназначен для ненависти, а не для любви. Сделав Болотного козлом отпущения от имени всей своей судьбы, я наделил его некими нечеловеческими – не то инфернальными, не то божественными – чертами. Но он оказался не таким, каким я его вообразил. Он не был ни дьяволом, ни богом. Просто обычным мужиком. И эта обычность укрывала его, словно щит, отражая всю ненависть, что я в него направлял. Какой бы большой и черной эта ненависть ни была, она оставалась искусственной. Надуманной. Неабсолютной. Недостаточно сильной, чтобы позволить моим рукам опуститься и вонзить в него нож.       Нет. Нет. Постойте.       Все должно быть не так. Не могу же я сбежать сейчас?       Не могу же уйти проигравшим? Не могу проебать свой единственный шанс? Не могу рыдать и корчиться от боли в желудке на заднем сидении такси, мечтая лишь об одном – поскорее добраться домой?       …       Не могу ведь, да?..