Дешевка

      Люди крайне нелогичные существа. Знаю по собственному опыту. Например, я с легкостью причиняю себе физический вред и даже получаю от этого удовольствие, но когда боль возникает не по моей воле, я корчусь и молю, чтобы она поскорее прекратилась. Или: я могу планировать свою смерть и думать о ней, как об избавлении, но когда над моей жизнью нависает реальная угроза, я цепенею от страха и мечтаю выжить любой ценой. Думаю, дело в контроле. Все мы хотим почувствовать, что контролируем хоть что-то в этом безумном мире. Но вот ирония: чем сильнее мы хватаемся за это чувство, тем меньше контролируем на самом деле. Чтобы понять такую, в общем-то, несложную мысль, я заплатил большую цену.       Настолько большую, что пришлось взять в долг у самого себя.       И вот он я. Еду в такси, в лобовом окне мелькает освещенная одними лишь фарами трасса, а перед моими глазами плывет реальность, бесконечно ускользая и все же не покидая мой измученный разум. Я чувствую себя персонажем компьютерной игры, чей показатель здоровья снизился до той критической отметки, когда окружающая действительность начинает пульсировать в кровавых тонах. Буравлю взглядом экран телефона на протяжении всей поездки домой, но лишь в конце осознаю, какое время там отображается. Почти двенадцать. Если не считать дорогу, я провел в Питере четыре часа.       Каких-то жалких четыре часа, чтобы разделить жизнь на «до» и «после».       Не помню, когда в последний раз мне было так плохо. Спазмы в желудке – словно кара за мои грехи. Я не верю в грехи, в расплату и в бога, но сейчас готов поверить во что угодно, лишь бы все прекратилось. В ушах шумит от боли. Я еле соображаю и даже не пытаюсь сдерживать слезы. Дорога растягивается на сотни световых лет.       Наконец – родной поселок, родной поворот, родной подъезд. Словно бальзам на душу, если она у меня еще есть. Водила озвучивает сумму. Я судорожно роюсь в бумажнике и понимаю, что там не хватает налички. Отчаянно что-то мямлю, пытаясь оформить перевод дрожащими пальцами, которые промахиваются мимо кнопок. Вдруг с облегчением вспоминаю про три пятихатки, заработанные за продажу тканей... Надо же, это было как будто не в этом веке и вообще не со мной. Отдаю купюры водиле, плюю на сдачу. Кое-как вываливаюсь из машины. Схватившись за бок, волочусь к дому, ползу по лестнице… С каждым шагом мозг не перестает удивляться, что мы еще здесь, что до сих пор не откинулись, что продолжаем двигаться вперед. Он в таком ахуе, когда мы наконец оказываемся у двери квартиры, что даже не может толком порадоваться этому. А радоваться и нечему: блядский замок иногда заедает, и сегодня, конечно, тот самый день. Я пинаю дверь ногой и вою, остервенело и отчаянно, и съезжаю по ней на пол.       Как странно. Я так сильно жалею, что до сих пор жив. И при этом сильнее всего хочу не сдохнуть.       На шум выходит Геннадий Иванович. Кажется, он спал – на нем только семейники и майка. В ужасе бросается ко мне:       – Сашенька! Что случилось? Тебе плохо? Скорую вызвать?       Я ненавижу врачей, при слове «скорая» мне автоматически становится легче. Я уверяю соседа, что ничего страшного не произошло и меня просто прихватило. Он помогает открыть чертову дверь. Я рассыпаюсь в благодарностях и оставляю его на лестничной клетке озадаченно чесать в затылке. Скидываю обувь и куртку, бреду на кухню и всухомятку жую кусок булки, чтобы хоть немного успокоить желудок. Заливаюсь всеми лекарствами, которые удается найти, выковыриваю из опухших глаз линзы. Прямо в одежде заваливаюсь на диван, скукоживаюсь в позе зародыша – так боль досаждает меньше всего.       Я нахожу оправдание всем своим поступкам: состояние аффекта. Я читаю про это состояние и про то, сколько оно может длиться. Да так и засыпаю с телефоном в руке.       

***

      Наутро боль уходит. Теперь внутри такая колоссальная пустота, что, казалось, ткни в меня иглой – и я лопну, как воздушный шарик. Я пишу прощальную записку на обороте фотографии с мамой и Болотным:       «Простите.       Или не прощайте.       Мне уже все равно.       Главное, не грустите.       Я сделал свой выбор».       Почерк выходит ровным и уверенным. А что до содержания... У меня никогда не получалось красиво выражать свои мысли. Ну и похуй.       Я оставляю набираться ванную и тем временем причесываюсь и принаряжаюсь. Те же черные брюки и рубашка, что я надевал на похороны. Я беру тот самый нож... Зря его натачивал, что ли? После всего произошедшего мы словно давние друзья, повязанные общей тайной. Да и в конце концов, он предназначен для мяса, а именно мясом я себя и чувствую. Между делом я вспоминаю фильм, где герой так же спокойно, обстоятельно и педантично готовился к самоубийству. У меня выходит не менее круто, чем у него. Правда, он собирался повеситься, но какая к чертям разница, когда результат тот же самый?       Все идеально.       Я залезаю в воду, размышляя о том, насколько эта ванная комната старая и убогая. Вырвиглазно-синий кафель с трещинами, взбухшая и заплесневелая штукатурка, покрытая годовыми слоями пыли вентиляционная решетка, занюханная штора для душа на ржавой трубе, разбитое зеркало, которое я так и не заменил, доисторическая пожелтевшая ванна со дном настолько протертым, что напоминает наждак… Теперь я понимаю: эта комната подходит мне гораздо больше, чем чистенькая и свеженькая ванная отеля, где я подумывал вскрыться. Я поступил правильно, не сделав это там. Все мы должны быть на своем месте, и я здесь, на своем, такой же жалкий, как и эта ванная.       Все идеально. Идеально.       Может, надо сперва грохнуть Стержня? Ощущалось, будто после несостоявшегося убийства у меня повис незакрытый гештальт; да и ведь именно из-за этого выродка я лишился своих бабок и моя жизнь пошла под откос. Хотя тот же трюк, что с Болотным, со Стержнем не прокатит: если предложу отсосать этому громиле, он стопудов закатает меня в асфальт без суда и следствия. С другой стороны, можно грохнуть его на улице – мы ведь будем не в оживленном городе, а в нашем немноголюдном поселке, если подгадать нужный момент…       Не. Хуйня. Все хуйня. Пускай живет себе припеваючи и подавится моими деньгами. Слишком много чести – думать об этом бородатом ублюдке в свои последние мгновения на земле. Если уж мечтать о мужиках перед смертью, то о красивых. Да вот о Гослинге, хотя бы. Интересно, какой последний фильм я с ним смотрел? Знал ли я тогда, что это будет последний просмотренный мною фильм с его участием?       Почему-то вместо блондина, с которым я мечтал переспать, в моей голове выскакивает другой – тот, с которым я переспал по-настоящему. Лишь теперь я в полной мере представляю связавшую нас сюрреалистичную схему. Он пихал в меня член. А когда-то он пихал член в мою мать. И выстрелил в нее сперматозоидами. Этими мерзкими, но умильными крохотными головастиками. Из одного из них – эм, самого амбициозного, полагаю?.. – зачался я. И спустя девятнадцать лет пришел к своему создателю, чтобы он засунул в меня член…       Мэн. Это такой кринж, что даже как-то не противно. Хотя должно быть. Но не противно, ведь это умом не понять и аршином не измерить, это просто ебаное безумие чистой воды.       В тотальной прострации я колупаю острием ножа полоску силиконового герметика. Сам клал его, когда начало затекать под ванную. Сделал все тяп-ляп, но мамка чуть не разрыдалась от того, какой я у нее умелец. Она была не особо щедрой на похвалы, но в тот раз я, наверное, действительно ее порадовал. Или же она просто пребывала на нужном уровне подпития – когда уже довольно хорошо, но еще не совсем плохо.       Звонят в дверь. Сначала один раз. Долгая пауза. Потом два раза. Потом еще несколько. В дверь барабанят, я слышу голос Людмилы Сергеевны:       – Саша, Саш! Это я, открой!       Просто так она не уйдет. Я со вздохом откладываю нож и вылезаю из ванны. Чапаю к входной двери и приоткрываю ее на небольшую щелку. Соседка держит перед собой задрипанный пластиковый контейнер.       – Гена сказал, тебе вчера плохо с желудком было. Я тут котлетки принесла, на пару. С картошечкой отварной.       Долю секунды я подумываю о том, чтобы забрать контейнер через щель и попросить гостью удалиться. Но совесть берет верх. Лицо Людмилы Сергеевны, простоватое и доброе, выглядит по-родственному обеспокоенным. Вновь вздохнув, я скидываю цепочку и приглашающе распахиваю дверь. Шагнув в квартиру и разглядев меня во всей красе, женщина ойкает.       – Боженьки мои, ты чего весь мокрый?       – Да так... Стала душевая лейка барахлить. Решил посмотреть и случайно обрызгался.       Она явно не верит. Но, к счастью, ничего не говорит и лишь качает головой.       – Ты иди, переоденься в сухое, не то простынешь. А я тебе пока покушать подогрею.       Все как в том фильме. Навязчивые соседи не давали герою умереть. И как тут не поверишь в мистику? Я закрываюсь в комнате и полностью раздеваюсь, раскидав сырую одежду по полу. Смотрю на себя в ростовое зеркало. Ну и чучело. Как у кого-то могло встать на такое? Не, Болотный изврат, инфа сотка. Наверняка его любимый запрос на порнхабе – «дрыщи со шрамами». Я наспех вытираюсь полотенцем, натягиваю сухие трусы, треники и синюю футболку с дурацким принтом, застиранным настолько, что он стал нечитабельным. Этот шедевр ивановского трикотажа мамка приобрела на местном рынке и подарила мне то ли на пятнадцати-, то ли на шестнадцатилетие. Хотя я постоянно таскал ее, футболка до сих пор оставалась целой и приходилась мне впору.       На кухне слышен звон посуды и писк микроволновки. До меня доходит, что фотография с прощальной запиской осталась лежать на обеденном столе. В ужасе бегу туда и обнаруживаю, что она не сдвинулась с места. То ли соседка не заметила ее, то ли опять промолчала; и хотя второй вариант кажется нереалистичным, учитывая склонность женщин пенсионного возраста совать нос не в свои дела, но если это все же так, то я нахрен преклоняюсь перед ее тактичностью. Пока она возится с едой, я судорожно прячу фото в старую жестяную сахарницу.       – А помнишь, Татьяна с Генкой в шахматы играть любила? – спрашивает Людмила Сергеевна, подперев кулаками щеки и наблюдая, как я поглощаю свой не то поздний завтрак, не то ранний обед. Котлеты на пару рыхлые и слишком мягкие, а картофель почти не соленый и противно пахнет лаврушкой, но я такой голодный, что это буквально лучшая трапеза в моей жизни. – Вечно побеждала и потешалась над ним, а он потом сидел, как индюк надутый. Сидел-сидел, терпел-терпел, пока не срывался и не шел к ней снова: «Давай реванш!». Такая умора была. А ты в шахматы играешь?       – Она меня учила. Но я слишком глупый для этого.       – Ты на себя не наговаривай. Ничего ты не глупый. У тебя доска осталась?       – Вроде...       – А ну-ка, тащи сюда.       Продолжая жевать котлету, я приношу из старого серванта бабушкину шахматную доску, раскрываю ее, вываливая на стол лакированные деревянные фигуры. Их потертость – свидетельство того, как часто к ним прикасались чужие руки.       – Людмила Сергеевна, а вы умеете играть?       – Нет, конечно! Но как фигуры ходят, знаю. А ферзя куды ставить – на черное или на белое?       – Это у вас король. Его на белое. А вот ферзь, его на черное.       – Вот так стыдоба, ферзя с королем попутала, – сокрушенно всплескивает руками соседка. – Славная у нас будет партия – Каспаров против Ботвинника!       – Без понятия, кто это такие, – со смешком бормочу я под нос. Людмила Сергеевна, раздухарившись, делает ход:       – Е2 – Е4... А дальше разберемся!       Бабушка... Я так мало вспоминал о ней в последнее время, и теперь меня гложет чувство вины. Что бы она сказала, выслушав мои причитания о своей тяжкой доле? Я всегда находил странным, когда герои художественных произведений задавались вопросом, что бы на тот или иной счет подумали их умершие близкие. Типа, откуда вы можете быть уверены, что бы они подумали? И какое вам до этого дело, если они все равно мертвы?       Я так люблю ее и так скучаю, но при этом так плохо помню. Воспоминания – слово размытые акварельные рисунки. Но точно знаю: она была сильной, умной и работящей. Прекрасно готовила, шила и вышивала. Сажала в палисаднике цветы. Читала классику. В шахматы вон играла. Да и сделать по дому «мужскую» работу умела, ей не приходилось бегать по соседям – наоборот, одинокие женщины с округи порой обращались к ней, если нужно было что-то прибить, собрать или починить. И всему этому она умудрялась учить такого балбеса, как я. Если уж говорить, что кто-то заменил мне отца, так это бабушка, моя дорогая бабушка Таня. И ушла она по-мужски рано, в неполные семьдесят, от инсульта. А вот ее дочь скончалась от инфаркта; интересно, умру ли я тоже от чего-то на «и»?       От идиотизма, услужливо подсказывает мозг.       Внезапно для самого себя я понимаю: мне известно, что сказала бы бабушка. Она бы сказала: что было, то прошло. Нужно жить, а не сопли по лицу размазывать. Откуда я знаю, что она сказала бы так? Наверное, когда-то уже говорила это моей матери, а я услышал. И теперь ее далекий голос повторяет свои слова тихим, но жгучим эхом.       Нужно жить, а не сопли по лицу размазывать.       Жить? Но для чего? Я жил ради мести, но та не состоялась. Так что теперь делать? И как жить, когда чувствуешь себя куском дерьма?       Бабушка бы не поняла. Она была из тех людей, кто отрицает существование депрессий и прочих психических недугов. Она бы сказала: все это блажь от безделья. Нужно делом заняться – и некогда будет думать обо всякой чепухе. В любой другой ситуации я бы не одобрил такой подход, но... Выбор у меня – как и у всех нас, в сущности – состоял лишь из двух вариантов: жить или помереть. И поскольку выяснилось, что помереть у меня кишка тонка, выход оставался всего один.       И я решаю последовать совету покойной и с головой ухожу в работу. Да, в свою конскую работу, какой бы беспонтовой она ни была. Я так неестественно усерден и приветлив, что каждый второй постоянный клиент смотрит удивленно, каждый пятый интересуется, все ли у меня в порядке, а моя коллега Полина, не сдержавшись, спрашивает:       – Какая муха тя укусила, Шоров?       Полина – сорокашестилетняя тетка с двумя детьми, мутным мужем, который вечно шароебится по окрестностям на раздолбанной «гранте», и ворохом кредитов. Она красит волосы в ядовито-красный, одевается в мешковатую одежду и неплохо поет бардовские песни, аккомпанируя себе на гитаре. Это я выяснил случайно, летним вечером проходя мимо ее балкона. Она торчала дома одна, отправив детей тусоваться к старикам, и, намахнув бокальчик красного, бренчала по струнам и тянула «Белую гвардию». Весьма душевно тянула. Но когда на следующий день я отвесил ей комплимент, она взяла меня за шкирку и процедила:       – Расскажешь кому – прибью.       Боялась, что кто-то узнает о ее таланте и во время застолий заставит играть «Хали-гали» и прочую пургу. Знакомых у нее было много и застолий тоже, так что опасения были вполне обоснованы. Я поклялся, что сохраню секрет, и с того дня наши отношения стали чуть теплее. Я знакомлю ее с иностранными исполнителями, которых слушаю – у нее довольно неплохой вкус. Иногда я показываю ей, как делать те или иные штуки на смартфоне, и она одобрительно качает головой:       – Хорошо ты объясняешь, понятно. А то Вика как начнет всякими словечками сыпать, вэпээнами там какими-то...       Вика – ее тринадцатилетняя дочь. Как-то я видел, что она курит в кустах за гаражами и долго ломал голову, заложить ли ее матери, но в итоге не стал. Сам я не курю и не одобряю это дело, но все еще помню школьные времена и то, насколько ценно в этом возрасте личное пространство.       Полина, в свою очередь, делится со мной различными житейскими мудростями, от кулинарии и выведения пятен до оформления документов и оплаты по квитанциям. В общем, мы с ней образовываем некий плодотворный симбиоз. На ее вопрос о причинах своего рвения на работе я поясняю:       – Мало ли, вдруг придет тайный покупатель.       – Да к нам только тайный колупатель ходит! – мрачно ржет она. – Та гнида, которая постоянно ценники выколупывает. У-у, вычислю – бошку откручу!       ...Да, на работе классно. После смены можно зайти в круглосуточный «Дикси» и купить сосиску в тесте, зажевать ее по дороге, а по приходу домой просто завалиться на боковую. И реально ни о чем не думать. По выходным же отстой; по выходным я запойно смотрю «Атаку титанов», пытаюсь поиграть в «Скайрим» на своей допотопной пекарне, строгаю в миску дешевую колбасу и бегаю вокруг дома, чтобы попотчевать ею дворовых котов. Вместо Эрена, вместо довакина, вместо кошачьих морд я повсюду вижу морду Болотного. Он надменно взирает на меня и смеется:       «Ну что, убил меня дохуя, выблядок?»       Чтобы снять стресс, я делаю всякую фигню. Устраиваю генеральную уборку, невпопад горланя под свой любимый плейлист. Окуриваю квартиру шалфеем, изгоняя негативную энергию. Режу руки и бедра. Пытаюсь рисовать натюрморты, но выходит какая-то мазня. В итоге решаю нарисовать карандашный портрет Болотного по фотографии из его профиля. Результат оказывается весьма недурен и очень похож. Я прикалываю его ножом – тем самым ножом, которым собирался убить – к стене возле своей постели. Так, чтобы острие лезвия приходилось прямо промеж глаз.       Браво, Сан, просто браво. Теперь тебе есть, на что передернуть перед сном.       Я решаю, что мне нужно больше игр. Самых дурацких и трешовых. Я устраиваю челлендж: устанавливаю на телефон первую попавшуюся дрочилку три-в-ряд и играю в нее до тех пор, пока не выскочит реклама. Перехожу по этой рекламе и устанавливаю новую игру, и играю в нее, пока не покажут еще одну рекламу... Весело – пиздец. Разумеется, очень скоро память на телефоне окончательно засирается. Приходится зайти в настройки, чтобы найти кандидата под снос, и, листая список приложений, я случайно натыкаюсь на сервис знакомств. Я не заходил в него с того дня, как... С того самого дня. Обнаруживаю там около двадцати лайков; надо же, кто-то свайпал вправо цифровую крошку Сан. Но не это заставляет мои ладошки вспотеть...       Там висит одно сообщение. Непрочитанное. Из единственного диалога. Отправленное на следующий день после нашей встречи, около полудня.       «Ушел по-английски. Все было настолько плохо?»       Ого. Ну ничего себе. Мне и в голову не могло прийти, что он напишет что-то после той ночи. Типа он... хотел получить фидбек? Задел ли мой безмолвный уход и последующий игнор его самолюбие? После длительного анализа, взвешиваний «за» и «против» и обгрызания остатков ногтей я запоздало отвечаю:       «Все было хорошо. Просто я думал, для вас это на один раз. Решил, что так вам комфортнее».       Ответа ждать бессмысленно. Прошло полторы недели, вряд ли он напишет. А если и да, то вряд ли что-то хорошее. И все же я постоянно чекаю приложение, как невменяемый. Через час этой нервотрепки догадываюсь включить уведомления. При этом продолжаю маниакально заходить в диалоги, а еще вздрагиваю от каждого писка, отдаленно похожего на телефонный. Но уведомления приходят только от пары дурачков, решивших замэтчится с ии-пикчей. Я категорично заявляю своим друзьям – алоэ Холдену и фигурке Саске – что все это лажа несусветная и что я маюсь дурью. Отключаю звук, ставлю телефон на зарядку в самый дальний угол и сажусь катать в «Доту». Не могу сосредоточиться, просто тупо бегаю по карте и все время помираю.       Меня хватает на час. Ладно, кому я вру... На полчаса. Бегу к телефону. Проверяю.       Сообщение значится прочитанным. Но ответа нет. Александр, 37 «был в сети недавно».       ...Если кто-то спросит, почему нечто обрывается внутри меня, когда я вижу эту картину, я не смогу ответить. Если кто-то спросит, на что я вообще рассчитываю, я не смогу ответить. Если кто-то спросит, нахуя мне сдался диалог с этим мужиком, я не смогу ответить.       К счастью, никто этого не спрашивает, а я могу спокойно продолжать рыть себе могилу. И в оправдание говорить так: мне просто любопытно, что этот тип напишет.       Да, просто любопытно. Вот и обидно, что он не пишет. Но не всерьез обидно, а понарошку. Совсем чуть-чуть. Капельку. На полшишечки.       Боже.       Кто же из нас больший лузер?       Я ставлю на журнальный столик оставшуюся с поминок бутылку водки, донышком прямо на его фамилию, и транслирую во вселенную мысленную угрозу: если не напишет до конца дня, я выпью залпом эту бутылку. И скорее всего склею ласты. Кто тогда будет отпускать местным синеботам бухло, а детворе – дешевые сухарики, м?       Часики тикают, тик-так. Телефон молчит; кажется, вселенной поебать на мои угрозы. Я кошусь на водку... Не, лучше уж вены вскрыть, честное слово. Мучений меньше. Мой желудок до сих пор содрогается от воспоминаний о тех злополучных ста граммах коньяка.       А то, что было после них, я вижу в своих худших кошмарах. Кошмарах, которые ни один ловец снов не в силах сдержать. Почти каждую ночь мне снится: я в его руках, я стою на коленях, я держу нож. Кадры мелькают в хаотичном порядке, растеряв логику и смысл, ресторан и отель метаморфируют, складываются в единое сюрреалистичное пространство. Я там, я здесь, я мечусь, а он – повсюду, как океан: спокоен, безбрежен, безжалостен в своей статичности. Проснувшись, я никогда не понимаю, бежал ли я от него или к нему навстречу.       Наутро я изможден, будто не спал вовсе. Бутылка водки, нетронутая, насмешливо блестит прозрачным боком. Будь Болотный сейчас здесь, я бы ебнул ее об стену и разрезал ему глотку розочкой. Я бы не раздумывал и не жевал сопли, как в тот раз; чик – и готово. Мечты, мечты... Звук будильника намекает, что пора возвращаться в реальность и плестись на работу. Полина даже не спрашивает о причинах моих перепадов настроения и, кажется, тихо радуется, что вернулся прежний Шоров – угрюмый, немногословный, все делающий на отъебись; с таким напарником ей явно комфортнее.       К полудню я начинаю думать о том, чтобы написать Болотному самому. Но что? «Да ладно, я пошутил, вы реально считали, что можете кого-то удовлетворить своим корнишоном?» Но блин, эта нелепица настолько несуразная, что совсем не обидная. Думаю, он осознает, какой у него член. Вполне неплохих размеров и, к тому же, больше моего. Будет не круто, если он съязвит что-нибудь в ответ про мой стручок. Да и что мы, в детском саду, что ли? Здесь нужно что-то поизящнее...       Я поглядываю на коллегу, которая расставляет минералку в холодильнике. Может, спросить у нее совета? «Хей, Поль, как грамотно задеть мужика за живое в переписке?» Хотя не факт, что она знает. В лапше, которую я навешал Болотному, прообразом торчавшей на сайте знакомств коллеги была именно она, но в действительности она там никогда не сидела. Вранье, кстати, заключалось и в том, что она знает о моей ориентации: нихуя она не знает, и я понятия не имею, как она может на такую новость отреагировать. Почувствовав на себе мой взгляд, она оборачивается и цедит:       – Эй, так и будешь штаны просиживать, или займешься делом уже?       Работы сегодня реально невпроворот. Я даже не слышу, когда на телефон приходит уведомление. Достаю его только спустя час, во время небольшой передышки, и...       Бум.       «Я не против встретиться еще раз».       От переизбытка чувств я даже не отдаю себе отчет, что именно творю в этот момент. Но что-то такое, что заставляет Полину сдвинуть брови и сказать:       – Шоров, ты вообще угашенный?       Я хватаю подвернувшуюся под руку бутылку с холодным чаем, пробиваю ее самому себе и начинаю пить жадными глотками, словно меня настигло внезапное обезвоживание. А между тем вдогонку к предыдущему прилетает еще одно сообщение:       «Необязательно в отеле. Можем сходить в кино».       Бум!       Что же сказать? Я мечусь между желанием ответить срочно и ответить круто. Не получается ни того, ни другого. Через час в очередном перерыве я пишу:       «Вы и правда хотите этого?»       И сразу жалею. Ай, блядь, какая тупизна. Мы что, в долбаной манге? Если он не ответит такому дауну, то и поделом. Однако новое сообщение прилетает почти сразу.       «Знаешь, почему я согласился с тобой встретиться, хотя мы толком не общались?»       Заинтригованный, я, конечно, спрашиваю, почему.       «Мне доводилось встречаться с теми, кто моложе. Даже с восемнадцатилетками. Но никто из них не обращался ко мне на «вы». До тебя. Мне почему-то показалось это милым. Но после того, как мы переспали, твое выканье выглядит неуместно. Так что завязывай с этим».       «Хорошо, – набираю я все еще трясущимися руками. – Как скажешь».       Почему-то это неформальное обращение пиздецки смущает. Какого хрена, интересно... Когда в голове я осыпал его проклятиями, то мысленно обращался к нему на «ты» и меня это совсем не коробило. Он спрашивает:       «В субботу свободен?»       «Да».       Бля, кажется, я веду диалог так, словно нейросетью сгенерирована не только моя ава, но и мои реплики. Где игра, Саня? Где флирт, где фантазия? Я решаю отправить вслед улыбающийся смайлик, и теперь мои ответы смотрятся еще кринжовей. Класс. Супер. Огонь. Пушка.       Интересно, как бы отреагировали Геннадий Иванович и Людмила Сергеевна, если бы я заявил вдруг, что иду в кино... со своим папой? Наверное, удивились бы, отнеслись с небольшой опаской. Но в целом порадовались. А что бы они сказали, узнав, как именно я провожу с ним досуг?.. Я не собирался им рассказывать, разумеется. Ни о чем из этого. Как говорится, инцест – дело семейное. Будум-тс.       Весь день я на взводе, зато от сонного состояния не осталось и следа. После смены бегу домой, лишь бы поскорее остаться наедине с телефоном. Мне не терпится прояснить один животрепещущий вопрос.       «Кстати. Помнится, ты сказал, я не в твоем вкусе».       Интересно, как он это прокомментирует. Будет выкручиваться и лепить отмазы? Или подтвердит и скажет, что на безрыбье и рак – рыба? Но ответ, пришедший через несколько томительных минут, сражает наповал своей прямолинейностью:       «Напиздел».       Так мне не почудилось... Я реально его чем-то цепанул. Чем именно – без понятия, но факт налицо. Боже, боже. Кто бы мог подумать? Я мечусь по комнате, как зверь – по клетке. Так, так... Смена плана. Мы будем встречаться, он влюбится в меня, начнет возить по курортам, дарить дорогие подарки... В конце концов я раскрою ему правду о том, кто я. Он не сможет жить с этим и наложит на себя руки, в качестве моральной компенсации завещав мне все свое имущество. А если не завещает, то я установлю его отцовство через суд и буду претендовать на наследство. Продам его дорогие подарки, чтобы нанять хорошего адвоката, да! А может, и не придется никого нанимать, может, бабушка с дедушкой примут меня как родного и окружат заботой?.. Ладно, ладно, это уже перебор. Но все же у того, чтобы продолжать с ним встречаться, есть некий потенциал. Как там говорилось... И рыбку съесть, и на хуй сесть? Руководствуясь этой поговорочкой, я пишу:       «Я бы после кино сходил поужинать. Хочется рыбы».       Вообще-то я ненавижу рыбу. Но я же играю роль, так? Бум, мазафака. Санька Шоров выходит на новый уровень. Но и за Болотным не заржавеет, он тоже делает ход:       «Можно купить стейк из лосося и поехать ко мне. У меня есть гриль. Будет вкусно».       Поехать к нему – это приглашение на секс, тут к гадалке не ходи. Ну что ж, будь по-твоему. Будь по-твоему, Болотный! Хорошо смеется тот, кто смеется последним, и всякое такое, и бла-бла-бла... Мы решаем перебраться в Телегу и до трех ночи болтаем о том, о сем, шлем друг другу мемесы и даже немного флиртуем. Я крайне осторожен и стараюсь не выдавать личной инфы; например, когда речь заходит про семью, коротко говорю, что сравнительно недавно осиротел и пока не готов говорить на эту тему. Или, когда он спрашивает, где я живу, туманно отвечаю: на севере, в пгт, «куда попадает хороший вол после смерти». Он говорит, что не умеет разгадывать шарады, я отправляю показывающий язык смайлик и перевожу тему. В любых ситуациях, когда я ухожу от ответа, он не давит и особо не лезет ни в жизнь, ни в душу. То ли тактичен, то ли ему пофиг, но я искренне благодарен за это. Вообще разговаривать с ним оказывается легко, что с социально неловким сычом вроде меня случается раз в столетие.       В таких беседах тянутся дни до назначенной встречи. Я пребываю в уверенности, что во время нее буду нервничать гораздо меньше, чем в прошлый раз. Во-первых, мы уже знакомы, что значительно уменьшает градус неопределенности. Во-вторых, я потратил оставшиеся от заначки гроши на новое шмотье, чтобы выглядеть прилично, а внешний вид, как известно, немало влияет на самооценку. Ну и в-третьих – в-главных – в этот раз я не собираюсь никого убивать, оставлю нож торчать в стене с портретом. Я буду так обворожителен, игрив и остроумен, что Болотному снесет крышу. Возможно, я даже начну претворять в жизнь свой план и раскручивать его на подарки – например, посверкаю своим раздолбанным телефоном и намекну, что давно мечтаю о новом... Я убежден, что все схвачено и встреча пройдет без сучка, без задоринки.       И вновь ошибаюсь. Ошибаюсь пиздецки.       Но, по обыкновению, понимаю это лишь за секунду до того, как жизнь отвесит мне смачную оплеуху.