Дешевка

      Волнение, в отсутствии которого я был так уверен, начинается задолго до встречи. Накануне не могу уснуть, до рассвета верчусь в постели и в итоге ужасно не высыпаюсь. До последнего думаю, что это ерунда. С кем не бывает? Покемарю, пока трясусь в электричке. Брея рожу и другие места, с десяток раз режусь, кожа саднит и краснеет. Уже тогда закрадываются подозрения, что денек будет с подвохом, но я усиленно гоню от себя эту мысль.       То, что недосып – не ерунда, выясняется перед самым выходом. Правая линза категорически отказывается вставать, как надо. Я кручу ее и так, и эдак, выворачиваю наизнанку, но во всех положениях она мешается, словно в глазу застряло бревно. Я начинаю психовать, а время поджимает: если «ласточка» уйдет, придется бежать на маршрутку или снова разоряться на такси, чтобы не опоздать. До выхода остается совсем чуть-чуть, и на моем месте любой нормальный человек плюнул бы и пошел в очках, но я ни за что не могу предстать в них перед Болотным. Они мне не идут, а ведь я должен выглядеть безупречно. Настолько, насколько это возможно для сутулого дрыща... ой, то есть субтильного молодого парня, придавленного тяготами жизни. Слегка придавленного, но готового воспрянуть под теплыми лучами заботы и любви.       Тьфу. Нет. Я могу верить в экстрасенсов, призраков и домовых, но аффирмации – это хуйня полная.       Я кое-как заталкиваю чертову линзу, наплевав на дискомфорт и наивно убеждая себя, что он пройдет со временем. На электричку приходится бежать под щедро припекающим весенним солнцем. В последний момент запрыгнув в вагон и устало привалившись к двери, я понимаю, что от меня сильно разит потом. Образ сладко пахнущего очаровашки, коим я собирался предстать перед Болотным, начинает рассыпаться прямо на глазах… на моих слезящихся глазах, которые я отчаянно тру, пытаясь избавиться от ощущения инородного тела. Через четверть часа эта катавасия заканчивается тем, что правая линза вываливается и пропадает без вести на грязном полу электрички. Я бы попробовал ее отыскать, не будь в вагоне так много народу. Увы, все, что мне остается – стоять и источать молчаливую ненависть к окружающим пассажирам: толстой тетке с баулом (по-любому это она затоптала мою линзу), крепкому дедку с неопрятной бородой (может, линза повисла на его резиновом сапоге?), веселой компании школоты, проталкивающейся между рядами (если линза и выжила раньше, то теперь ей точно каюк).       Что ж. Плюс: гадкое чувство соринки постепенно уходит. Минус: теперь я вижу лишь одним глазом. Ни запасные линзы, ни хотя бы очки умник Саня Шоров, конечно же, с собой не прихватил. Смотреть на мир с таким разбросом диоптрий – ужасный напряг для зрения, башка тут же начинает кружиться и трещать. Хочется избавиться и от второй линзы, но тогда я останусь слепой мартышкой и даже выход из вокзала не отыщу. Стараясь держать правый глаз прикрытым и не думать о том, как нелепо выгляжу со стороны, я пытаюсь загуглить оптику, но карты не грузятся из-за паршивой связи. Можно подключиться к общественной сети, но для этого нужно ввести код из смс-ки, а она не приходит – связи-то нет… Какой мудак придумал эту схему? К тому времени, как я вываливаюсь из вагона, в моих висках пульсирует боль, выбритый пах зудит, а внутри разгорается желание лечь на рельсы и сгинуть под колесами поезда.       Мне удается добраться до ближайшей оптики. Разумеется, там сидит всего одна продавщица, и, разумеется, она уже занята обслуживанием другого клиента. Очень медленным обслуживанием. Максимально неспешным. С уточнением деталей покупки, предложением оформить скидочную карту, шутками-прибаутками, рассказами про текущие и грядущие акции... Я пытаюсь несмело вклиниться в этот бесконечный поток речи, но она обрывает меня, обещая, что «вот-вот отпустит молодого человека и ответит на все мои вопросы». Пока это «вот-вот» наступит, я успеваю вдоволь налюбоваться на свой глаз в одно из настенных зеркал. Жесть… Он такой красный, будто я всю ночь курил шмаль в тесной каморке с наглухо закрытыми окнами. Наконец, обслуженный по самое не балуй предыдущий клиент отчаливает, и наступает мой черед; однако после долгого «пробивания по базе» и рытья в шкафах выясняется, что нужных мне линз нет в наличии.       Я ничуть не удивлен. Зол и взвинчен, но не удивлен. Пулей вылетаю в направлении другой оптики. Долго не могу ее найти. Именно поэтому я ненавижу город: здесь слишком дохуя всего – людей, дверей, улиц и машин, повсюду суета и я совершенно теряюсь; а если при этом быть наполовину слепым, то совсем труба. Руки чешутся написать Болотному, что я не приду и вообще помер. Мне стоит немалых усилий заставить себя собраться… Нашел! Дурацкая вывеска, которую и зрячий не разберет. Проклинаю это заведение и вскоре мысленно извиняюсь, когда выясняется: у них есть то, что я ищу. А затем проклинаю снова – чтобы надеть купленную линзу, мне нужны раковина и зеркало, но мне заявляют, что туалет только для сотрудников. Нелюди. Где мне найти другой туалет, да еще чистый и с мылом? И где найти время на то, чтоб скакать по округе в его поисках?       Плевать. Все равно, судя по картам, я не успею на встречу, если поеду своим ходом. Решаю добраться до торгового центра на такси и там уже решать свою проблему. Готов поспорить, что по дороге наша тачка непременно попадет в какие-нибудь приключения, но по крайней мере я смогу посидеть на заднем сиденье, пустив в глаза подаренные сердобольной девушкой-консультантом капли, и получить хоть небольшую передышку.       А еще не придется толкаться жопой в метро. Ненавижу метро.       К моему превеликому удивлению, поездка обходится без происшествий. Если не считать происшествием то, что я все-таки опаздываю. Однако наш чат в Телеге упорно молчит, Болотный не в сети и ничего не пишет… Терпеливо ждет или опаздывает сам? Или… он вообще решил не приходить? Выбравшись из такси, пересекаю большую парковку, попутно пытаясь проморгаться и набрать ему сообщение… И чуть не помираю под колесами черной «тойоты». Едва успеваю уберечь телефон от падения на асфальт. Водила пронзительно сигналит. Я в сердцах показываю ему фак. Стекло опускается, оттуда доносится:       – И тебе привет.       Сердце уходит в пятки. На подкашивающихся ногах я шагаю к окну. Он пристально смотрит на мое лицо. Слишком пристально. Пусть только попробует спросить, что у меня с глазом...       – Оу. Чего это у тебя с глазом?       Зря, зря я нож не взял.       – Да линзу по дороге потерял. Купил новую… Но надеть не успел.       – Да, незадача. Давай, залезай. Припаркуемся и вместе дойдем.       Вообще, это довольно нелепо – садиться в машину, чтобы проехать пару метров и выйти. Но в тот момент я об этом не задумываюсь и не спорю, покорно огибаю тачку и неуклюже забираюсь внутрь. Салон выглядит дорого-богато, на зеркале благоухает фиолетовый флакончик с ароматизатором, из динамиков тихо доносится рок-композиция, незнакомая, но приятная. Болотный не в рубашке и брюках, как в прошлый раз, а в джинсах и джемпере, но зато гладко выбрит и кажется бодрым. Я стараюсь на него не пялиться, но не очень выходит.       Все это так нереально. То, что мы оба живы. То, что мы оба здесь. То, что в прошлую встречу я переживал, удастся ли остаться с ним наедине и убить, а сейчас волнуюсь из-за того, как пройдет наше свидание. Свидание! Одно это слово с ума сводит. Я даже не знаю, что представляют из себя свидания. Я без понятия, что творю, что тогда, что сейчас, но это два таких разных «без понятия», что просто в голове не укладывается.       Он расслабленно держит руль, наворачивая круги в поисках парковочного места. Наконец, находит, глушит двигатель, отцепляет ремень безопасности и застегивает пальто. Поворачивается ко мне. Смотрит в глаза; его лицо медленно приближается к моему в повисшей тишине. Постойте… Так он поэтому заманил меня в тачку – хотел поцеловать? Ну, у нас же свидание, так что… в целом… наверное, я не против? К тому же, это ведь для благой цели…       – Выглядит хреново. Уверен, что с таким стоит идти в кино?       Бля. Пока я, как идиот, сидел тут с заходящимся сердцем в ожидании поцелуя, этот ублюдок всего-навсего рассматривал мой воспаленный глаз? И схера ли я при этом чувствую нечто, похожее на разочарование? Резко отвернувшись, бурчу:       – Все нормально. Просто пара сосудов лопнула. Мне бы только до уборной доползти.       Сердито вываливаясь из тачки, пачкаю свои новые светло-серые джинсы, внутренний голос глумится: можно вывезти человека из деревни, но не деревню из человека, гы-гы. Видя, как я спотыкаюсь по направлению к ТРК, Болотный нагоняет меня и пытается взять за руку. Я судорожно ее вырываю, шиплю:       – Ты чего? Сейчас как заметут за пропаганду…       – Да ну, – он с ухмылкой преграждает мне дорогу. – Зассал? А в прошлый раз первым меня за руку схватил. Помнишь? В рестике.       – Это было от отчаяния, – мямлю я, пытаясь его обойти, но он вновь шагает наперерез:       – Брось, дай лапу. Ты ж не видишь ни черта?       Я смотрю на него снизу вверх. Он смотрит на меня сверху вниз. Мы стоим друг напротив друга, как два дебила. Сдавшись, я со вздохом накидываю капюшон и наглухо его затягиваю, оставив лишь крошечное отверстие.       – Что ты делаешь?       – Не хочу знать, – я протягиваю руку размытому черному пятну, в которое превратился Болотный, – какими взглядами нас будут провожать окружающие.

***

      Казалось, вставив с десятого раза долбаную линзу и вернув себе нормальное зрение, я смогу немного расслабиться. Однако чемпионат по неуклюжести неумолимо продолжается, и я решаю побить там все рекорды.       Я спотыкаюсь везде, где можно. Напарываюсь на людей, предметы и углы. Обливаюсь напитками и пачкаюсь едой. Где-то к середине сеанса от нервов и фастфуда у меня начинает крутить живот, мне приходится убежать в туалет и надолго там застрять. Неприлично надолго. Заканчиваются ли на этом мои злоключения? Фигушки. Вернувшись, я начинаю икать. Снова. И снова. Не помогает ни задержка воздуха, ни питье. Икота продолжается минуту, две, пять. Сидящий рядом Болотный до последнего сдерживается, но в итоге начинает хихикать. Другие зрители недовольно на нас косятся. Из-за этого икота становится только хуже. Болотный подрывается, чтобы купить мне воды, и приносит две бутылки. Одну я выпиваю залпом и открываю вторую. Он шепотом просит рассказать, что произошло на экране в его отсутствие, и в этот момент я зачем-то одновременно делаю глоток, пытаюсь ответить и – как неожиданно – снова икаю. Звуковой эффект получается неподражаемым. Вода течет по подбородку. Болотный снова смеется, извиняется, но смеется. Это такой бред, что мне тоже становится смешно. Мы сидим и ржем, как клоуны. Кто-то делает нам замечание. От этого становится только смешнее. Я понятия не имею, о чем фильм, который мы смотрим. Я сам словно главный герой фильма – комедии абсурда под названием «Свидание, идущее по пизде».       Выйдя из зала и уже спустившись на первый этаж, я вдруг понимаю, что потерял серьгу. Фак. Я бы забил, будь она моя, но это мамкина – крохотное серебряное колечко, которое я надел из сентиментальных соображений. Насмотрелся всякой чепухи, где герои носили при себе какую-нибудь вещь почивших близких, чтобы те приглядывали за ними с небес.       Ума не приложу, почему я счел, что нацепить мамкину цацку – охуенная идея. Когда я проколол ухо года четыре назад, она орала так, что стекла дребезжали. Орала, что я пидор и «как таких свет носит». В тот день я убедился окончательно: она ненавидит геев. Впрочем, на это и раньше многое указывало: если где-то прослеживался хоть намек на однополую любовь, мать приходила в натуральную ярость. По ее градации, слово «пидор» было самым оскорбительным из всех ругательств, а если она называла что-то «пидорским», то делала это гневным полушепотом, с омерзением выплевывая слоги, и это означало высочайшую степень неодобрения.       Почему-то мне казалось... Не знаю, я оставлял себе крохотную надежду, что если речь пойдет о ее сыне, в ней вспыхнут какие-то искорки терпимости. Но случай с проколотым ухом расставил все по своим местам. Она орала на меня, и мне хотелось заорать в ответ: «Да, я пидор, так и есть, и что ты сделаешь?!» Было очевидно, что она сделает. Выгонит меня из дома и будет всем говорить, что у нее больше нет сына. Я промолчал. Мы не разговаривали целый месяц, пока я не начал снимать пирсинг дома, чтобы он не попадался ей на глаза. Она так и не узнала о моей ориентации.       Черт. Очевидно, я навлек на себя беду, надев эту сережку. Именно из-за нее мой день превратился в череду катастроф. И все же... все же я не мог бросить ее на произвол судьбы, даже не попытавшись вернуть. Мы идем обратно тем же путем, внимательно озирая пол. Возвращаемся в опустевший зал, где уже горит свет и между рядами снует одинокая уборщица. Она сообщает, что никаких сережек не находила. Болотный помогает в поисках и не возмущается, даже когда приходится ползать на карачках с фонариком, шарясь под облепленными жвачкой сидениями.       – Забей, – выдыхаю я через несколько минут, выпрямляясь. – Это бесполезно.       Мы идем к выходу из зала. Почти у двери он окликает:       – Эй, погоди.       Я оборачиваюсь. Его пальцы нежно скользят мне за шиворот. По какой-то дебильной причине я снова решаю, что он хочет меня поцеловать, и опять оказываюсь жестоко наебан. Он лыбится и протягивает ладонь, на которой блестит злосчастная сережка. Стерва: зацепилась за толстовку и все это время висела там. Я тянусь, чтобы забрать ее, но в последний момент отталкиваю его пальцы:       – Можешь пока у себя оставить?       – Почему?       – Мне кажется, это из-за нее меня сегодня преследуют неудачи.       Он пожимает плечами и убирает серьгу в бумажник, в отсек для мелочи. Когда мы покидаем зал и движемся к эскалаторам, вдруг берет меня за локоть и ведет к автомату с игрушками:       – Раз снял свою невезучую серьгу, ты должен был стать счастливчиком? Давай-ка проверим.       Он сует мне тысячную купюру. Я с ошалевшим видом смотрю на нее, мотаю головой:       – Зачем... так много?       – Выясним, сможешь ли ты опустошить этот автомат, мистер удачливый.       – Ты вообще не видишь разницы между тем, чтобы быть удачливым, и тем, чтобы быть не неудачливым?       – А она есть? Не узнаем, пока не проверим, – с лукавым видом стучит он костяшкой по стеклу.       Так вот как живут люди с зарплатой в несколько раз больше моей? Могут просто взять и спустить такие бабки в трубу? Я тянусь банкнотой к купюроприемнику, но, пораскинув мозгами, отдергиваю:       – Погодь... Тысяча на двадцать... Это, типа, пятьдесят попыток? Не, не. Мы тут сдохнем...       – Да не тяни ты уже, – он направляет мою руку к прорези с мигающими индикаторами, автомат сжирает косарь и довольно пиликает. – Раньше начнем – раньше закончим.       На маленьком экранчике загораются цифры, начинается тридцатисекундный обратный отсчет. Взявшись за джойстик и бегло оценив ситуацию, я направляю металлическую клешню к странной крылатой игрушке, которую, на мой взгляд, подцепить легче всего. Двигаю конструкцию аккуратными рывками, подхожу к автомату с разных сторон, чтобы тщательно прицелиться. Болотный одобрительно усмехается:       – Ты с таким усердием это делаешь.       – Не то что минет, да? – язвлю я. Он фыркает.       – Наоборот. В нем ты избыточно усерден.       Я недовольно сверкаю на него глазами и луплю по красной кнопке. Клешня опускается вниз, обманчиво обхватывает игрушку, но при подъеме разжимается и возвращается пустой. Классика. Счетчик попыток уменьшается, начинается новый обратный отсчет. Я безуспешно повторяю свои действия раз за разом под задорные комментарии спонсора этого увлекательного мероприятия. Пару раз игрушку удается зацепить и пошевелить, но в итоге она все равно лежит там, где лежала. На десятой попытке Болотный говорит:       – Знаешь, как устроены эти автоматы?       – Как?       – В них попросту запрограммировано, с какой частотой этот манипулятор сжимается, чтобы ухватить предмет. В остальные разы он специально разжимается, так что хоть тресни, ничего им не схватишь. Короче, эта штука не про мастерство. Только про везение.       Проанализировав эту информацию, я вздергиваю брови:       – То есть, если я буду сидеть в засаде и считать, сколько раз сыграют другие чуваки, то смогу подходить в нужный момент и гарантированно выигрывать?       – Теоретически.       – А с какой частотой эта штука захватывает?       – Не знаю. Это прописано в настройках.       – Ну уж за пятьдесят-то раз я точно что-нибудь вытяну?       – Зависит от жадности владельца, который настраивал этот автомат.       – Хм. И ты, зная все это, даешь мне просрать косарь? На который, если уж так приспичило, можно в магазине купить нормальную игрушку?       – Ключевое слово – нормальную. А где еще ты найдешь такого отпадного, м-м... – он наклоняется и оценивающе озирает плюшевое нечто, которое я безуспешно пытаюсь подцепить, – свинокрыла с цветочком на башке?       – Про «Алиэкспресс» что-нибудь слышал?       – Да, но это не весело.       Спустя еще десяток попыток я говорю, что заебался. Болотный встает к штурвалу вместо меня. Он наводит клешню как попало, за пять секунд, и жмякает по кнопке, напевая под нос:       – Свинокрыл, свинокрыл, единственный в мире малыш свинокрыл…       – Ты не стараешься!       Я отталкиваю его бедром и отбираю управление. На тридцать шестой раз случается чудо: металлическая клешня сжимается и поднимает игрушку в воздух. Задержав дыхание, мы смотрим, как свинокрыл дрожит и норовит выпасть на протяжении тех нескольких секунд, пока аппарат тащит его в угол. Болотный садится на корточки возле выходного отсека, радостный, как мальчишка. В нетерпении лутает приз, приобнимает меня за плечи и сотрясает игрушкой в воздухе, заставляя ее несуразные розовые крылья колыхаться.       – Е-е, Санек! Это победа!       – Супер. Можно теперь пойти?       – Не-не-не! Еще четырнадцать раз осталось.       – Какой смысл? – Я без интереса двигаю джойстиком. – Ты же сам только что задвигал про частоту…       – А ты веришь в магию, так? Вдруг чудо случится. К тому же, мне нравится за тобой наблюдать. – Его рука все еще лежит на моей спине, я поворачиваюсь и встречаю его взгляд, такой серьезный и проникновенный, что на долю секунды эта ситуация кажется романтичной... но я уже научен и знаю, что Болотный все заруинит. И точно – через мгновение он ухмыляется и добавляет: – Ты, когда хваталка опускается, такую моську делаешь, просто умора.       – Умора, – хмуро отворачиваюсь я, – это в твои годы тратить деньги на автомат с игрушками.       – Поэтому я и предоставил тебе эту честь.       Он отходит и прислоняется к стеклянной стенке, держа приз подмышкой. Подмывает пошутить на тему сходства Болотного с этим поросенком, но, как назло, ничего искрометного на ум не приходит. Я замечаю девочку лет десяти, прибежавшую из ресторанного дворика позади нас. Она некоторое время стоит поодаль и скромно наблюдает за происходящим. Я обращаюсь к ней:       – Привет. Хочешь поиграть? А то нам с этим дядькой уже пора идти, а тут еще остались попытки.       Она несмело приближается. Я ободряюще улыбаюсь, оставляю автомат в ее распоряжение и тащу Болотного к эскалаторам. Всю дорогу он играется со своей странной зверушкой, выписывая ею виражи в воздухе, и имитирует поросячий визг, тыча плюшевым рылом в мое лицо. Смеется над моими жалкими попытками отмахнуться. Наконец, когда я отнимаю у него игрушку и заталкиваю в рюкзак, успокаивается и говорит:       – Я ответственно заявляю, что мы обязаны выгулять это чудо генной инженерии в парке.       – А нас не заметут за похищение экспоната из Кунсткамеры?       – Ты уже не первый раз опасаешься, что тебя заметут... Есть за что, м?       Что-то в его тоне, в самой этой фразе, должно было насторожить меня в тот момент, но я беспечно пропускаю это мимо ушей. Сняв серьгу, я чудесным образом перестаю спотыкаться на каждом шагу и считать углы; казалось, на этом этапе впору бы расслабиться, но отсутствие необходимости концентрироваться на каждом движении лишь освобождает место для новых мыслей, в которые я ухожу с головой.       Не похоже ли происходящее больше на встречу двух друзей, чем на настоящее свидание? Напрягает, что Болотный не пытается совершить относительно меня никаких романтических действий. Напротив, он как будто специально держит дистанцию, по крайней мере физическую. Ну, кроме того случая, когда он довел меня за руку до туалета – но у этого есть объяснение, я плохо видел и плохо ориентировался в незнакомом месте. Плюс тот раз, когда он приобнял меня после выигрыша в автомате... Но это тоже был скорее дружеский жест, чем романтический. У него имелся карт-бланш на приставания во время фильма – зал был полупустым, да и сидели мы на последнем ряду; а ведь всем известно, для чего этот ряд предназначен. Но Болотный даже не пошевелился ничего сделать. Почему?       Может, я опять насмотрелся мультиков и не имею никакого представления о свиданиях в реальной жизни? Или Болотный просто не тактильный человек? Или он не хочет прикасаться именно ко мне – потому что от меня плохо пахнет, или потому что я обляпался кетчупом, или потому что у меня тогда скрутило живот? Кажется, мой мозг начнет свистеть, как закипевший чайник, пытаясь решить эту задачку. Успокаиваю себя: будь я так уж ему неприятен, зачем бы он был таким заботливым и за все платил? Он купил билеты, еду, постоянно спрашивал, все ли нормально, когда я снова и снова лажал, сбегал мне за водой во время того дикого приступа икоты, помогал искать злосчастную сережку...       Эти мысли ходят по кругу, как чертова карусель. Болотный предлагает погулять в парке неподалеку, объясняет, как мы туда доедем и где оставим машину, но я и так не шарю в этом городе, а еще заморочен со всеми своими думами. Залезая в салон, снова пачкаюсь. Рассеянно смотрю на полоску сизой грязи на штанине.       – Там есть влажные салфетки, где-то в бардачке.       Я продолжаю тупить. Он вынужден сам потянуться к бардачку, чтобы найти упаковку с салфетками и протянуть ее мне, и тогда... в состоянии аффекта, абсолютно точно в нем, я вдруг подаюсь и целую Болотного в губы.       Ну, как целую... Скорее, неловко чмокаю. Все эти блядские мысли меня спровоцировали. Сука. Вот бы прямо сейчас, прямо здесь подушка безопасности выстрелила мне в рожу и укокошила нахрен.       Он долго смотрит на меня. Как-то... оценивающе, что ли. Я готов поклясться, время просто застывает в салоне этой тачки, словно нас залили эпоксидной смолой; от невозможности моргать слезятся глаза, а от невозможности дышать в голове мутнеет. И потом… Потом вдруг, точь-в-точь как той ночью, когда он набросился на меня, словно где-то загорается зеленый свет… Болотный дает по газам. Отшвыривает упаковку с салфетками, хватает меня за грудки и тянет к себе. Впивается в мои губы, вторгается в них, засасывает жадно, словно пытается сожрать. Ничего не остается на этом свете, кроме наших ртов, языков и слюней, запаха его парфюма и густых жестких волос на его затылке, которые я стискиваю пальцами в отчаянной попытке прижать его к себе еще сильнее. На несколько секунд я будто теряю сознание, падаю в бездонную пропасть, я полностью в его власти.       И это охуенно.       Потом ко мне возвращается разум и я осознаю, что на улице все еще светло, а мы все еще сидим в машине посреди парковки, кругом люди и всем все видно. И судорожно его отталкиваю. Он шумно втягивает ноздрями воздух, утирает губы и откидывается на сиденье, прикрыв глаза. На моей толстовке остается большая помятость в том месте, которое он сгребал и тянул лапой. К счастью, кажется, никому до нас нет дела.       Пытаясь успокоить дыхание, я смотрю на няшного пингвинчика на вывеске торгового центра, на отражающиеся в синих стеклах облака, на прохожих и машины, словно только что снял с головы мешок и впервые все это вижу. Мир вокруг такой, будто кто-то выкрутил красочность, яркость и резкость на максимум. На время моя внутренняя фабрика по производству заебов приостанавливает работу, в голове блаженная пустота, и я изо всех сил стараюсь насладиться этим моментом.       Но после эйфории, как зачастую бывает, приходит уныние. Пока он прогревает машину, включается музыка, и неосознанно мы начинаем обсуждать ее. Болотный рассказывает, на каких концертах ему удалось побывать в старые добрые времена, а я, отчищая салфеткой штанину, тихо ему завидую. Даже если бы я имел возможность ходить куда-то... Все равно у меня не было друзей, а еще я был социофобом и предпочитал вылезать из своей комнаты только в случае крайней необходимости. Я слушаю его и поддакиваю, а сам думаю – что я вообще здесь делаю? Что я делаю рядом с человеком, который ходил на «Линкин Парк» и «Эванэсенс», у которого есть деньги и карьера, квартира и машина, который ездит заграницу, ходит в качалку, тусуется с друзьями?       Именно из-за этого успешного успеха я возненавидел его и возжелал убить. Но теперь, отказавшись от своих замыслов, постепенно приходил к пониманию, что у меня не осталось никакой причины находиться рядом с Болотным. Тот план, где мы будем встречаться? Лажа. Ничего не выйдет. Мы ведь не в дораме. Сегодня, завтра, очень скоро он поймет, что я пустое место и скажет мне «адиос». Будь я красивой девчонкой, это давало бы хоть мизерные шансы, но я стремный провинциальный гей-неудачник с кругом интересов, который может импонировать разве что другому такому же неудачнику.       Тридцать семь… Тот возраст, когда мужиков тянет на приключения. Может, ему нравится моя неуклюжесть. Может, заводит моя неопытность. Но даже если его страсть сильна, она мимолетна, и очень скоро он умчится на своей благоухающей «тойоте» в закат, а я останусь там же, где и был. На обочине жизни.       – Боже, ты иногда такую грустинку ловишь, – вырывает меня из раздумий Болотный, внезапно потрепав по щеке. – Моська мрачнее тучи. Но я кажется просек, почему это происходит.       Черт. Я все порчу страхом все испортить? Как же это банально.       – И почему же?       – «Ты не ты, когда голоден».       – А?       – Шаву будешь?       – М-мы же вроде собирались поужинать?       – Конечно. Но перед этим нужны еще силы на погулять. Хотя погоди... – Он щурится и трет подбородок. – Мы уже ели фастфуд, наверное, с гастритом это не тема? Давай заедем в нормальное место, похлебаешь супчику.       Он не ждет от меня ответа – сам все решил, – просто выезжает на дорогу, мурлыча под музыку, пока в моей голове, словно раненая пташка, трепыхается безмолвный вопрос. Почему ты такой заботливый? Почему? Почему? Я не могу спросить это вслух. Я тихо сглатываю и отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.       Блядь, приплыли, Саня. Возьми себя в руки, черт подери.       Мы проезжаем небольшой отрезок до перекрестка с кольцевой развязкой. Пока стоим на светофоре, Болотный указывает пальцем на стеклянный павильон под скошенной крышей:       – Кстати. На случай, если вдруг захочешь опять свалить втихомолку – вот метро.       У меня спирает дыхание, я мямлю:       – Ты… все еще злишься из-за того раза?       – Злюсь? – Он задумчиво чешет кончик носа, жмет на педаль, плавно крутит руль. – Ну, нет. Скорее, пиздецки заинтригован. Мне интересно, что может заставить человека так поступить.       – Честно говоря, у меня живот заболел. Не хотелось, чтобы ты меня видел в таком состоянии.       – А неделю потом морозился тоже из-за живота?       – Нет. Был уверен, что ты больше не захочешь встречаться.       – Ясно. Так ты вышел из душа, тихонько оделся и ушел?       Второй звоночек. Но я пропускаю и его. Нет, для протокола: мне на секунду кажется странной формулировка вопроса, и потому осторожно отвечаю:       – Ну да, а что?       – Просто ты так тихо ушел, что я даже не проснулся. Вообще я обычно довольно чутко сплю.       – Может, с коньяком переборщил? – неловко посмеиваюсь я, беспокойно теребя ремень безопасности. – А может, я очень хорош в режиме стелс…       – Ну и зря. Я думал показать тебе мастер-класс по минету.       Ну и примерно здесь соединение со мной потеряно, четыреста четыре пейдж нот фаунд. Откуда-то издалека доносится глас сознания, которое подсказывает кокетливо спросить: «Сегодня покажешь?», но я не могу вымолвить и слова, да и не хочу привлекать лишнего внимания к своей зардевшейся роже. Паркуясь на небольшом участке возле углового дома, где находится ресторан, Болотный уточняет:       – Почему живот-то заболел? Из-за секса?       Ох. Неужто он переживает, что причинил мне вред? Возникает мимолетное желание ответить положительно, но я решаю, что манипуляции на чувстве вины – не мое, поджимаю губы и качаю головой:       – Нет. Скорее, из-за выпивки. Я никогда не пил раньше.       – Серьезно? Ни разу?       Перед мысленным взором мелькает все то, что я пытаюсь вычеркнуть из памяти. Мамкины попойки, алкогольно-табачный смрад, ее вонючие собутыльники, приход белочки и связанный с этим треш… Выдавливаю из себя слабую улыбку:       – Ага. Я не зожник, просто насчет спиртного у меня такая… позиция. И я убедился, что она правильная, после того как мне было плохо в тот раз. Реально плохо.       – Оу. – Болотный ненадолго задумывается, затем ерошит волосы со слегка расстроенным видом. – Если б знал, не стал бы предлагать. Так значит, сегодня по вину ты пас?       – Ну… Думаю, вино я могу себе позволить.

***

      И я позволяю себе вино, когда спустя несколько часов мы сидим на его кухне после ресторана, прогулки, заезда в магазин и приготовления ужина. Из окна открывается живописный вид на парк, где мы недавно гуляли – благоустроенный и ухоженный, с кучей зачетных штук, включая скамейки, навесы, дорожки и пруды. Я знатно охуел, когда выяснилось, что в украшенном цветными плитками жилом комплексе, вокруг которого располагалась эта дивная территория, и находится квартира Болотного. Подвиснув, уточнил:       – То есть ты вышел из дома и сел в тачку, чтобы доехать до кино, – я показал пальцем в сторону ТРК, который был, наверное, меньше чем в километре от нас, – и потом до ресторана, – кивнул на угловой дом на перекрестке, – и потом до магазина? – тыкнул в супермаркет, который был хорошо отсюда виден.       Болотный пожал плечами. Он явно не находил в этом ничего зазорного. Буржуй. Хотя, наверное, чего еще ждать от людей с таким уровнем достатка?       Мое волнение зашкаливало, когда мы поднимались на лифте в его квартиру. Хотя из нашей беседы я уже знал, что он живет в однушке, почему-то в моей фантазии она все еще представлялась неебическими хоромами. Он переложил пакет с продуктами из одной руки в другую, чтобы достать ключ, галантно пропустил меня внутрь и щелкнул выключателем со словами:       – Чувствуй себя как дома.       – Спасибо. Тут очень… уютно, – соврал я.       Да тут же лютый бардачелло! «Как дома», говоришь? В моей квартире, конечно, не такой пиздатый и заебатый ремонт и не такая охуенная мебель, но там гораздо чище, чел. Ну, в смысле, с тех пор, как я остался жить один; раньше мне удавалось поддерживать порядок только в пределах своей комнаты – проживание с алкоголичкой не особо ему способствовало. Но это… Чеки? Бумаги? Провода? Коробки? Одежда? Обувь? Салфетки? Пакеты? Бутылки? И это мы еще только в прихожей… Небольшой румтур по его спальне показал – там ситуация не сильно лучше. Что ж, похоже, передо мной предстало логово закоренелого холостяка. Интересно, он никогда не убирается перед приходом гостей? Или чести лицезреть все это удостоен лишь я?       Впрочем, чем-то увиденное казалось лучше той чопорной элитности, которая рисовалась в моем воображении. Наверное, обстановка гостиничного номера, в котором мы были в прошлый раз, наложила свой отпечаток, заставив ассоциировать с Болотным ту стерильную безликость. Конечно, срач здесь выглядел чрезмерным, но все же придавал дому какую-то человечность, будничность, что ли.       Хотя руки так и чесались хоть немного прибраться.       Лосось, приготовленный на электрогриле, и вправду оказался неплох. Даже я, не любитель рыбы, съел его с удовольствием. Я убрал и помыл посуду, и теперь мы сидим за небольшим кухонным столом, пьем вино и делимся всякими кулстори: я – про работу в алкомаркете, он – про своих пациентов. Даже когда разговор иссякает и повисает тишина, она не кажется гнетущей. Развалившись на стуле, Болотный под столом скидывает тапок и касается меня босой ногой. Я не шарахаюсь, в отличие от того раза в ресторане, а только поглаживаю прохладное стекло бокала и усмехаюсь:       – Заигрывание ногами – это твоя фишка?       Из опыта людей, которые раньше меня окружали, я сделал ошибочный вывод, что вино – чисто безобидная фигня, чуть покрепче кваса. Поэтому беспечно налег на него и теперь начинаю слегка плыть. Но мне хорошо. Речь становится тягучей и мягкой, точь-в-точь как маршмеллоу, которое я таскаю из пачки и кокетливо кусаю.       – Вообще, я раньше так никогда не делал, – говорит он.       Я со смешком подпираю щеку, томно глядя на Болотного из-под полуприкрытых век.       – Но вот ты встретил парня, такого противного, что кроме как ногой его ничем не станешь трогать… Да?       Он молча ухмыляется. Пальцы его ноги дразнят, движутся от стопы по икре, вдоль икры к коленке, оттуда – по бедру, вверх, вверх, медленно, но верно. Я предвкушаю момент, когда они окажутся в моем паху. У меня уже привстал, нарастающее желание покалывает в теле крохотными иголочками. Мне кажется, что у нас без одной минуты постель.       Но потом лежащий на столе телефон Болотного коротко вибрирует. На экране высвечивается сообщение. Он убирает ногу и выпрямляется на стуле.       – Сестра, – поясняет, набирая ответ. – Она на следующие выходные собирается уехать с семьей... Спрашивает, присмотрю ли я за их собакой.       Я немного разочарован. Но ничего... Так даже прикольнее. Поостыть, чтобы потом раздухариться. Продлить удовольствие. Тише едешь – дальше будешь, или как там наши деды говорили? К тому же, я совсем позабыл, что мне нужно в душ.       – Что у них за собака?       – Сиба-ину. Зовут Чипсик. – Он находит и показывает пару фото и видео с рыжим плюшевым песелем. – Проказливый – пиздец. Но само очарование.       Мы некоторое время обсуждаем Чипсика. Болотный рассказывает про него пару приколов, а я спрашиваю: не думал ли он завести кого-то сам? Он делится своим опытом содержания домашних питомцев – кота, который жил у родителей, рыбок, хомяка. Говорит, что пока не хочет брать на себя лишнюю ответственность и что понянчиться раз в месяц с собакой сестры для него – самое то. Спрашивает, нет ли у меня кого-то. Я подробно вещаю про ораву дворовых котов, за которыми присматриваю. Говорю, что тоже избегаю ответственности, но с недавних пор начал мечтать о попугае.       – На днях увидел ролик, там такой был славный. Я тебе не отправлял?       Он качает головой.       – Сейчас покажу.       Ищу видео и между тем понимаю, что неосознанно готовлюсь воплощать свой план и сверкать разбитым телефоном. Из-за вина, из-за сложившейся атмосферы я чувствую легкие угрызения совести за это… Пофиг. Я не стану париться и анализировать. Не сейчас. Нажимаю «плэй» и показываю Болотному, как маленький зеленый попуг забавляется с пластиковыми колечками, мячиками, ведерками, катает игрушечную тележку и складывает в копилку монеты.       – Такой милаха, скажи? И сообразительный. Хотя, наверное, их нужно долго дрессировать, чтобы научить всему этому...       – Ага. А еще они могут всю хату обгадить. Но этот и правда милаха. – Он возвращает мне телефон и отхлебывает вино. Щелкает пальцами: – Кстати. Я тебе тоже хотел одно видео показать.       Он встает и идет к подоконнику. Я кошусь на стол и неуверенно говорю:       – Эм... Твой телефон вроде здесь?       – Не-не. На ноуте. Чтоб лучше было видно.       Он освобождает место на столе и раскрывает макбук. На его губах блуждает таинственная улыбка.       – Закрой глаза, окей?       – Зачем?       – Для усиления комического эффекта.       Кажется, он ожидает от меня какой-то особой реакции. Что я увижу – нечто до усрачки смешное? Или скример? А может, он просто включит камеру с каким-нибудь дурацким фильтром и сделает пару снимков? Кажется, такое в его духе.       – Закрыл?       – Угу.       – Подожди, найду свой любимый момент, – я слышу, как он щелкает тачпадом. – Сейчас-сейчас... Готово. Открывай.       Я распахиваю глаза, совершенно безмятежный, но вижу то, что заставляет мое сердце остановиться, тело – покрыться испариной, а мозг – понять: все мои так называемые катастрофы в первой половине дня – просто пшик, просто ни о чем, просто цветочки.       Настоящая катастрофа происходит сейчас.       

***

      Знакомый гостиничный интерьер. Я видел его много раз. Один раз – в реальности. Кучу раз – во снах. Съемка ведется откуда-то от стены. Ближе к потолку. Что там было? Я не помню. Телевизор, вроде. Столик. Тот столик, на котором изначально стояли бокалы. Что еще? Я не помню. Камера была на телевизоре? Нет, нет. Эта узкая черная полоса внизу – и есть рамка телевизора. Значит, что-то спрятано за ним. Качество съемки не то чтобы очень высокое. И комната охвачена не вся. Но хорошо видна кровать и прилегающее пространство.       Фигур на видео две. На пятьдесят восьмой минуте, которую открыл Болотный, одна из них безмятежно спит, другая – блуждает по комнате. Ее трясет так, что удивительно, как она вообще стоит на ногах. Но нож в ее руках виден отчетливо. Она обнаженная. Несуразная. Жалкая. Отвратительная. Она приближается к постели и забирается на нее.       Осознать, что меня снимали – это пиздец. Увидеть себя со стороны – это комбо всех пиздецов на свете. Увидеть, как это было: я, голый, бледный, страшный. С ножом. Ни один фильм ужасов не нагонял на меня такой жути.       Когда фигура на видео начинает заносить нож, я не выношу этого и резко захлопываю крышку.       Болотный сидит все так же расслабленно и крутит меж пальцев бокал. Но внимательно наблюдает за мной и больше не улыбается. На его лице мрачное удовлетворение. Он терпеливо ждет моей реакции.       Тут я знатно проебался. Нужно было обернуть все в шутку, сделать вид, что я знал про камеру и это типа такой странный розыгрыш, а нож был и вовсе бутафорский. Но я слишком шокирован, а может, я просто тупее пробки, и потому лишь приглушенно выдавливаю:       – Откуда... откуда у тебя это?       – Да знаешь, солнышко. Ты меня один раз уже нагрел, прикинувшись телкой, так что я все ждал какого-то подвоха. Вот и решил подстраховаться, припрятал свой второй телефон, рабочий, с включенной камерой. – Он как ни в чем не бывало делает глоток вина, тогда как меня колотит от макушки до пяток. – А то мало ли, потом полетят обвинения в изнасиловании, или ты сопрешь что-то, или еще какую-то пакость сделаешь. В общем, я любой ебанины ждал. Но ты снова меня уделал, Санечка.       Я вскакиваю. Он тоже. Бросаюсь к выходу. Он преграждает мне путь.       – Отпусти меня!       – А не то что? Зарежешь?       Судорожно оглядевшись, я выхватываю из подставки на кухонной тумбе нож. Направляю на противника острие, но за это время он успевает вытащить из ящика стола свое оружие, черное, блестящее. Непринужденно щелкает предохранителем и нацеливает на меня дуло, сюсюкая:       – Ути-пути, как страшно.       Так я узнаю, что у Болотного есть ствол.       И не только в штанах.