Дешевка

      Перед моими глазами проносится весь сегодняшний день.       Все это время он знал. Мы держались за руку, и он знал. Мы смеялись в кино, и он знал. Мы целовались в машине, и он знал. Мы гуляли, болтали, дурачились и делились откровениями, и он знал.       Мы выбирали продукты в магазине – он знал. Мы шли с ним домой – он знал. Он флиртовал со мной на этой кухне, подливал мне вино и знал, знал... Все это время, каждую секунду он знал.       Ха... нет. Какой же я идиот. Он знал и раньше. Мы переписывались. Он втирался мне в доверие. Столько времени, столько усилий ради одного момента. Текущего.       Немного отойдя после своего несостоявшегося убийства, я порой поражался цинизму, с которым сыграл свою роль тогда. Ломал голову, откуда во мне могло взяться это. Теперь я вижу как никогда четко. Яблочко от яблоньки.       Сын и отец.       Я стремительно трезвею. Стискиваю нож в своих дрожащих руках. Всего полчаса назад я резал им овощи на салат. Всего минуту назад это был романтический ужин, а теперь мы стоим и тычем в друг друга оружием, словно так и надо. Этот ублюдок поимел меня. Обошелся со мной так же, как и я с ним. Он стоит у двери, намертво загородив выход, и направляет на меня пистолет одной рукой – уверенно, но при этом развязно, в манере не ментовской, а, скорее, бандитской. И это пугает.       – Чего ты хочешь?       – Объяснений, очевидно же. Что, – он кивает на ноут, – это был за перфоманс с ножом?       – Какого хрена ты снимал... Это вообще законно?       Он настолько возмущен, что на пару секунд подвисает со вздернутыми бровями и приоткрытым ртом, как будто собирается чихнуть.       – Законно? – издевательски переспрашивает. Его лицо, обычно довольно статичное, оживает, демонстрируя весь диапазон гневной мимики. – Ты будешь говорить мне что-то о законности? Да если бы не твоя выходка, ты бы вообще не узнал о существовании этого видео. Я собирался унести эту тайну с собой в могилу. Только вот что-то мне подсказывает, что в могиле я мог оказаться куда раньше, чем рассчитывал.       – Ты… ты не выстрелишь, – цежу я сквозь зубы.       В действительности я в этом совсем не уверен. Если раньше казалось, что Болотный понемногу открывается мне, то теперь он словно сбросил маску, под которой оказался незнакомец – непредсказуемый, опасный. Да и в конце концов... Если уж я сам однажды чуть не пересек черту, то с какой стати и ему сдерживаться? Слово прочитав мои мысли, он ловко перехватывает пальцами ствол и гадко ухмыляется:       – Хочешь проверить?       Я крепче сжимаю нож. Не знаю, зачем вообще продолжаю его держать; он просто вшивая шестерка против козырного туза в руках Болотного.       – Присесть не боишься?       – Я не стану убивать тебя, солнышко. Шмальну куда-нибудь в ногу. Скажу, что это была самооборона, что ты напал на меня с ножом. Покажу видео. Спорим, мне ничего не будет?       – Спорим, – я, пускай и дрожа, упрямо вскидываю подбородок. – Самооборона? Мы что, в каком-то забугорном сериале? Мы в России, чел, здесь самооборона канает лишь тогда, когда тебя уже грохнули. Так что я готов поставить что угодно, что у тебя будут проблемы.       Ненадолго он становится серьезен, глаза стреляют по сторонам, словно он усиленно раздумывает. С лица сползает уверенность, он с сомнением косится на ствол, медленно опускает его… С ножом наготове я делаю шаг вперед, но Болотный вдруг разражается холодным смехом и вновь вскидывает оружие, заставив меня отшатнуться:       – Ну а мне похуй. Даже если у меня будут проблемы, я переживу их, упиваясь сладкой мыслью, что тебе пришлось еще хуже.       Блядь… Каким же артистичным может быть этот говнюк! Его игра настолько хороша, что по сравнению с ним я просто жалкий салага. Так играть могут лишь две категории людей – профессиональные актеры и психопаты. И, боюсь, он относится не к первой.       Я в тупике. Понятия не имею, что делать. Позволить ему пустить в меня пулю кажется в разы более унизительным, чем отсасывать у него или стонать под ним, однако я знаю точно: я не расколюсь. Ни за что. Пусть пытает, пусть стреляет, пусть хоть убивает нахрен – он ничего не узнает. Почему?.. Да потому что пошел он нахуй, вот почему. Потому что каких-то пару минут назад я на полном серьезе подумывал скрывать от него правду, чтобы уберечь. Теперь же я полон решимости скрывать ее, потому что он не заслуживает ее знать.       Нужно что-то напиздеть. Но что? Как оправдать такое? Я и так не особо сообразителен, а под дулом пистолета думается в тысячу раз хуже.       – Ну так что, золотце? Начнешь рассказывать или как? И убери уже этот ножик, смотреть смешно. – Он лениво делает шаг вперед, заставляя меня отступить и упереться спиной в подоконник; так хочется отвести глаза, чтобы не видеть эти надменно искривленные губы, и в то же время его лицо манит, как магнит, являя невиданные доселе грани. – Нет? Не уберешь? У тебя уже была возможность меня заколоть, но ты ее упустил. Что пошло не так, а? Тебя спугнули? Или ты зассал? Думал, что резать кого-то так же легко, как самого себя?       Мразь... Сука, мразь. Это так обидно, что я не в силах сдержать слез. Нет, ради всего святого, нет... Только не добавляй ему поводов поглумиться над тобой. Отчаянно кусая губы, шепчу:       – Какая разница? Ты же жив...       – Именно потому что я жив, – он впервые повышает на меня голос, – мы и оказались в такой ситуации. Говори!       – Зачем было все это: переписки, кино, ужин...       – Ты на полном серьезе меня об этом спрашиваешь? «Вы мне так нравитесь, – кривляется он, пародируя меня во время нашей прошлой встречи, – мне снесло крышу, я хочу вам отсосать»... Припоминаешь такое? Мое терпение не резиновое, Санечка. Я даю тебе последний шанс объясниться. Итак?       Я упрямо молчу, трясусь, всхлипываю, почти рыдаю, но молчу. Он приближается. Мне больше некуда отступать, я буравлю его помутневшим от слез взглядом и сжимаю онемевшими руками нож. Болотный подходит вплотную, – острие упирается в его живот, натягивая, почти прорывая тонкую ткань джемпера, – и вдруг раскидывает руки, снимая меня с прицела.       – Ну давай, зарежь меня.       Одно движение. Одно легкое движение... Нет, он не умрет, наверное. Нож войдет ему в живот, ранит органы, и тогда... вероятно, я смогу убежать. Хотя, скорее всего, он успеет выстрелить в меня. Я цепляюсь за эту отговорку, смутно зная, что даже будь у меня стопроцентная гарантия обезвредить его, я бы не смог. Может, я и тупой, но одного раза мне хватило, чтобы понять – я не способен причинить вред другому человеку. А Болотный... Он прочел меня, как открытую книгу, и теперь беззастенчиво этим пользуется.       – Не можешь? Думаю, мы оба знаем причину. – Он приставляет дуло к моему виску и обжигающе шепчет на ухо. – Ты – ссыкло.       Его вторая рука ложится на мои заледеневшие пальцы, с силой надавливает, заставляя их разжаться. Нож падает на пол с громким звоном. Если я закричу, кто-нибудь придет на помощь? Это же многоквартирный дом, тут полно людей. Но опять же – пока они подоспеют, может стать слишком поздно…       – Двигаем в комнату. Вперед!       Грубо схватив за волосы, он тащит меня перед собой, как заложника, тыча стволом в область почек. Морщась от боли и спотыкаясь, я бормочу сквозь слезы:       – Ты ебанутый…       – От тебя заразился, – едко бросает он.       Захламленная квартира, которая еще недавно казалась мне уютной холостяцкой берлогой, в мгновение ока оборачивается логовом маньяка. Ступил бы я на ее порог, если бы знал, что меня ждет? Но ведь ни в одном кошмарном сне мне не могло привидеться такое. Интересно... Я не пытаюсь сбежать потому, что я трус, как и сказал Болотный, или просто подсознательно чувствую, что заслужил все это? Как бы там ни было, клянусь… Клянусь всем, что у меня есть: больше ни в одном триллере я не стану осуждать героев, находящихся в похожей ситуации, в нерешительности и бездействии.       Если, конечно, выберусь из этой задницы живым.       – Сядь здесь, – он толкает меня на кровать. – Сиди тихо. И не вздумай рыпаться.       Я повинуюсь его приказу. Оставаясь ко мне лицом и не опуская пистолет, он отходит к комоду и открывает верхний ящик. Я отрешенно оглядываю большую плазму на стене, пестрые книжные корешки на полках, плотные кремовые шторы, шеренгу кактусов на компьютерном столе, мигающий робот-пылесос в углу, заваленное грудой одежды кресло… Все это будто неуловимо изменилось с тех пор, как я заглядывал сюда в прошлый раз, но я убей не понимаю, как. Психопаты… Так они и выглядят – совсем как нормальные люди? Живут в обычных квартирах с обычными вещами, ходят на свидания, травят шутки, спускают деньги на автоматы с игрушками...       – Что ты делаешь? – с холодком на сердце спрашиваю я, видя, как он достает из ящика черный ремень.       Почему-то в воображении рисуется картина, как Болотный меня им хлещет. Иронично, что каких-нибудь четверть часа назад я бы совсем не возражал против этого. Да, черт возьми, я чувствовал себя в такой безопасности, в таком блаженстве рядом с ним, что был готов на что угодно... И где я теперь?       Он не отвечает. Но и не приближается. Зачем-то вставляет конец ремня в пряжку, – ему непросто это дается, учитывая, что нужно все время держать меня на прицеле, – продевает его, образовывая петлю, оценивающе осматривает. Кажется, он в чем-то сомневается. Задумчиво озирает комнату, беззвучно делая губами «пу-пу-пу».       Потом его будто осеняет. Он отбрасывает ремень и идет к шкафу. Вытаскивает из дальнего угла картонный кофр, снимает крышку. На секунду я зависаю, не понимая, что за разноцветная мешанина находится там... Но потом внутри холодеет, до меня доходит.       Это секс-игрушки.       – Что за?..       – Тише, тише, – он кидает на меня предупреждающий взгляд и покачивает стволом, когда я непроизвольно дергаюсь при виде этой картины.       Я нервно сглатываю. Он на ощупь роется в ящике – отдаленно я вижу разного рода вибраторы, фаллоимитаторы, пробки, плетки, ремешки – пока наконец не извлекает на свет некую кожаную конструкцию с металлическими карабинами. Пока приближается с ней ко мне, я успеваю осознать, что это четыре пары наручников, скрепленных довольно коротким ремнем.       – Тебе лучше сесть на колени. Хотя, – добавляет он, покачивая фиксатором у моего лица, – мы можем обойтись без этого, если ты начнешь говорить. М-м?       – Пошел ты.       – Как скажешь.       Тыча стволом мне в лоб, он откидывает подушки и заставляет меня усесться на колени вплотную к стене с заведенными за спину руками. Поочередно накидывает оковы на запястья и щиколотки, продев скрепляющий ремень за одну из толстых деревянных балок, которые образовывают изголовье кровати, и ловко затягивает застежки одну за другой. Закончив, отходит, удовлетворенно оценивая результат своих трудов. Наконец-то опускает ствол и не поднимает его, даже когда я, дергая конечностями, пробую освободиться. Увы, штука, которой я прикован, на удивление прочная.       – Класс. И что теперь? Будешь пытать меня?       – Да боже упаси. – Он отходит к изножью, усаживается на пол и кладет подбородок на край кровати. – Просто подожду, пока тебе понадобится в туалет или что-то такое. Уверен, очень скоро ты начнешь говорить, как миленький.       – Охуенный план. Не боишься, что я обоссу тебе кровать?       – Тебе гордость не позволит.       – Спорим?       – Спорим.       Я продолжаю напрягать руки, пытаясь то разорвать крепления, то дотянуться до ремней, чтобы расстегнуть их. Но ничего не выходит. Утомившись, я расслабляю тело, с ненавистью глядя на Болотного. Он миленько улыбается в ответ. Ситуация – треш. Однако страх понемногу отступает, сглаживается, ведь чем дольше мы сидим так, тем сильнее я убеждаюсь – он вовсе не планирует в меня стрелять.       Покосившись на коробку, которая все еще стоит в центре комнаты, я решаю завязать разговор:       – Внушительная коллекция. Сам пользуешься?       – Да по-разному. Завидуешь? Могу дать в аренду. Всяко лучше, – он подмигивает, – чем маркером себя удовлетворять.       – Как низко, – оскорбленно фыркаю я. – А сам пел, мол, «все, что случится в этой комнате, останется в этой комнате», бла-бла. Впрочем, стоит ли после всего произошедшего удивляться, что ты мудак… Да и предложение твое весьма и весьма сомнительное. – Я кидаю хмурый взгляд на кофр. – Даже не представляю, в каком количестве дырок эти игрушки побывали.       – Не в таком большом, как ты вообразил. И не бойся, я их тщательно обрабатываю, всегда надеваю презерватив и использую только по обоюдному согласию.       – А пушкой в морду тычешь тоже по обоюдному согласию? Откуда у тебя, блять, вообще оружие?       – Хочешь знать, откуда?       Он вскакивает, залезает на кровать и подползает ко мне. Все это происходит так резко и внезапно, что меня вновь охватывает испуг. Он грубо хватает меня за подбородок, намертво фиксируя голову, и засовывает дуло прямо мне в рот. На глазах опять выступают слезы, и я успеваю помянуть немногочисленных святых, которых знаю, подумать о ждущих меня по ту сторону маме и бабушке и проститься с жизнью, прежде чем он нажимает на спусковой крючок.       Выстрела не происходит. Вместо этого что-то терпкое течет мне в рот тонкой струйкой, заставляя поперхнуться и зайтись булькающим кашлем. Мои намокшие глаза, прежде зажмуренные от страха, распахиваются от удивления. Зловещее выражение прожженного мафиози покидает лицо Болотного – теперь он ржет, как нашкодивший мальчишка, а я, откашлявшись, чувствую терпкий вкус алкоголя.       – Нравится? Подарок от пациента, – довольно сообщает мой мучитель, отстраняясь. Направляет ствол теперь уже в свой рот и стреляет короткой янтарной струей, причмокивает и снова ржет. – Он был владельцем интернет-магазина со всякой фигней для фокусов и розыгрышей, вот и преподнес в благодарность за лечение. Мол, это менее банально, чем просто бутылка коньяка.       Я ошалело моргаю. Он вертит ствол в руках, прежде чем отойти и бросить его на тумбочку.       – Не думал, что ты купишься на это. Он, конечно, похож на настоящий... Но отдаленно, разве что. Хотя ты, наверное, не видел пушек в реальной жизни, так что дело даже не в схожести. Скорее в том, что ты поверил, будто у меня и вправду может быть ствол. Кто я такой, по-твоему? Я обычный стоматолог, Санечка. За всю жизнь самое страшное оружие, которое я держал в руках, это зубная дрель.       – И ты еще меня называл пранкером?! – Я снова начинаю биться в своих путах, рвусь, словно бык на родео, жесткими ремнями стирая кожу в кровь. – Освободи меня, урод ебаный!       – В ту же минуту, как ты расскажешь правду.       Я истошно рычу – уж теперь-то бояться нечего, так? Ору благим матом, зову на помощь. Болотный, посмеиваясь, картинно затыкает уши и покидает комнату. Через минуту стоящие на полке внушительные колонки и сабвуфер разрываются мощным ревом жесткого метала.       – Кричи, сколько влезет, солнце, тут охуенная звукоизоляция, – сообщает мне в ухо вернувшийся с телефоном Болотный.       Он давит лыбу и пританцовывает, наблюдая за тем, как я корчусь от злости и бессилия под дребезжание тяжелых гитарных риффов и грохот ударных. Я деру глотку, пытаясь перекричать музыку, продолжаю звать на помощь, трепыхаться, даже несколько раз бьюсь башкой об стену. Доведенный до ручки, переключаюсь на Болотного, срываясь на визг и брызжа слюной:       – Да кем ты себя возомнил, говна кусок?! Какое ты имеешь право так обращаться со мной?! Ты опасен для общества, долбаный маньяк, да по тебе психушка плачет! Теперь я понимаю, почему у тебя никого нет, сука, как же я сразу не разглядел подвоха! Почему в таком возрасте мужик, красивый, при бабле, совсем один?! Да потому что он патологический психопат нахуй, отбитый наглухо ублюдок, с которым ни один уважающий себя человек не свяжется! Поэтому ты и даром никому не всрался, даже со всеми своими деньгами, пидо-н-м-н-м…       Он обрывает мою тираду, вставив мне в рот кляп с шаром, который откопал в своей дилдо-сокровищнице. Я мотаю головой и отчаянно брыкаюсь, но он куда сильнее и успевает застегнуть ремешок на моем затылке со словами:       – Так-то лучше. Надеюсь, ты не захлебнешься фекалиями, которые фонтанируют из твоего ротика.       С надменным хохотом он отходит, чтобы убавить звук в колонках. Я дергаюсь и мычу, лихорадочно трясу башкой, толкаю языком и кусаю пластмассовый шарик с отверстиями, но никак не могу от него отделаться и лишь захлебываюсь собственными слюнями. Омерзительно осознавать, что, скорее всего, этот кляп уже побывал в чем-то рту до меня. Какой отстой. Какой же, нахрен, отстой.       – Погоди. Как ты теперь расскажешь мне правду, если не можешь больше говорить? – задумчиво чешет репу Болотный, изображая крайнюю растерянность. Тупой актеришка. Сволочь. Гандон. – Да, незадача. Ну ладно. Придется искать ответы самому.       Он шаркает в прихожую и притаскивает оттуда мой рюкзак. Тварь. Он и правда намерен шариться там своими мерзкими ручонками? Похрен. Все равно ничего компрометирующего он не найдет.       – Так-так-так, что у нас тут. – Он плюхается на край постели и начинает с азартом копаться в рюкзаке, как ребенок – в мешке с новогодними подарками. Первым делом извлекает оттуда выигранную в автомате игрушку, трясет ею перед моим лицом и причитает: – Ох, бедный-бедный малыш свинокрыл. Только посмотри на его мордочку! Ему стыдно за тебя.       Он с любовью откладывает игрушку в сторону и вновь запускает руку в рюкзак. Поочередно достает и без интереса осматривает бутылку воды, ключи и коробку линз, которую я вынужденно купил сегодня. Заглядывает в потертый бумажник, достает оттуда банковскую карту... Блядь! Там же написана моя фамилия... Я дергаюсь, выпучив глаза и шумно дыша сквозь пластмассовый шарик.       – Чего так запыхтел? – с непонимающей усмешкой смотрит на меня Болотный. – Боишься, что я ограблю тебя, мистер, – он с саркастичным акцентом читает выбитые на карте латинские буквы, – Aleksandr Shorov? Или тут есть какие-то секретики?       Он возвращает карту на место и ковыряется в других отсеках бумажника в поисках тех самых «секретиков», а я роняю голову на грудь и перевожу дух. Моя фамилия... ему ни о чем не говорит? Ни проблеска узнавания не промелькнуло на его лице, когда он прочел ее. Притворяется? Нет, какой смысл ему притворяться сейчас – ведь это и есть ответ, который он так отчаянно ищет... Одновременно я чувствую облегчение и злость, а еще – ту же гадкую пустоту, как когда он сказал, что у него нет детей.       – Ску-у-ка, – протягивает он, прошерстив бумажник.       Отшвыривает его и возобновляет свою рюкзачную инспекцию. Достает прозрачный целлофановый пакет, а оттуда – синие боксеры, чистые, но довольно затасканные; я взял их на случай, если останусь ночевать, и теперь неебически жалею об этом. С отвратительной ухмылочкой он разворачивает и демонстрирует их мне:       – Прелесть. Я даже не стану это комментировать.       Ей-богу, будь у меня экстрасенсорные способности, его бы уже расплющило в фарш сотню раз. Он возвращает трусы в пакет, выкладывает из рюкзака зарядку и наушники, переходит ко внутреннему карману и извлекает оттуда мелочевку – упаковку салфеток, антисептик, блистеры таблеток. При виде последних многозначительно поигрывает бровями:       – Оп. Это уже интересно.       Сосредоточенно изучает наименования. Таблетки от проблем с желудком ожидаемо не привлекают его внимания, чего не скажешь о Фенибуте; вооружившись айфоном, он печатает и быстро скроллит экран – очевидно, листает инструкцию.       – Ноотропные, ла-ла-ла... Рецептурные, но вроде не очень жесткие. Давно их пьешь? – Он стреляет на меня глазами и виновато морщится. – Упс, забыл, ты же не можешь ответить. Хм... Могут ли они дать побочку в виде покушения на человека с холодным оружием? – Пару минут он ковыряется в телефоне, читая отзывы, и в итоге делает вывод: – Пожалуй, нет. Обидненько. Я было думал, что вышел на след.       Он вновь запускает руку в рюкзак, но больше доставать нечего; мнет и прощупывает нейлоновую ткань, удостоверяясь, что внутри пусто. Про себя я злорадно посмеиваюсь. Еложу на заднице, чтобы размять затекшие ноги. Ищи, что хочешь, Болотный, ты нихуя не найдешь.       – Какое разочарование, – выкатывает он губу, аккуратно складывая мои вещи обратно. – Значит, в этот раз вы к нам без ножа? Печаль, печаль... Что ж, похоже, тут нет ничего стоящего. Ну ладно. Я знаю еще одно место, где могут быть ответы.       С загадочным видом он вновь покидает комнату и возвращается... с моим телефоном в руках.       Фак.       Это уже не круто.       – Откладывал на десерт, – довольно мурлычет Болотный, как объевшийся сметаной кот, поигрывая перед моим лицом покоцанным аппаратом. – Ну что, посмотрим, какие тайны хранит этот старый китаец?       Паника нарастает стремительно, как снежный ком. Нет, нет. Ни за что. Я точно знаю, что не могу позволить ему ковыряться в моем телефоне, хотя поначалу даже не понимаю, чего именно страшусь. Куда он заглянет в первую очередь? В то приложение, где мы познакомились? Там ничего нет. В соцсети? Переписки? В мои заметки? Писал ли я там что-то, помимо списка продуктов?       – Славная заставочка, – отвешивает комплимент Болотный, жмякнув на кнопку блокировки.       ...Если он откроет галерею и пролистает достаточно далеко, то где-то среди миллионов изображений с дворовыми котами, парком, пляжем, лесом, дождем, радугой, звездами, квитанциями, чеками, работой, счетчиками и прочей фигней увидит женщину, из-за которой мы оказались связаны этой странной связью.       – Кажется, тут нужен отпечаток пальца...       ...Мою мать.       – Ну, погнали?       Он запрыгивает на кровать и крепко смыкает вокруг меня руки, пытаясь за моей спиной приложить к сканеру мой палец. Я остервенело мычу и люто сопротивляюсь, намертво стиснув кулаки. Мы стоим на коленях и барахтаемся вместе в этих безумных объятиях. Я пытаюсь боднуть его башкой, а он уворачивается, твердя сквозь зубы:       – Не жадничай, солнышко, всего один пальчик...       Он больно давит на костяшки, пытаясь разжать мой кулак. Сука, я и представить не мог, насколько он физически силен. Я долго не выдержу, он победит и получит доступ к телефону, и тогда... Нет, ни за какие коврижки. Я скорее сдохну, чем позволю ему сделать это.       Дойдя до грани, я начинаю натурально бесноваться. Бьюсь в конвульсиях, запрокидываю голову, захлебываюсь слюной. Симулированная истерика постепенно перерастает в реальную. Я задыхаюсь, хриплю, трясу слипшимися от пота патлами так, что впору вызывать экзорциста... И добиваюсь своего. Болотный отстраняется, заправляет волосы мне за ухо и легонько похлопывает по щекам:       – Эй, эй... Ты чего тут устроил?       Я устроил? Я устроил?! Я плачу навзрыд и уже не могу остановиться. Шумно втягиваю воздух через отверстия в чертовом шарике; ноги и руки онемели, лицо покрывает склизкое месиво из пота, слез и слюней. Даже представить не могу, как выгляжу в этот момент… Но, должно быть, жутко, раз Болотный решает смилостивиться надо мной и расстегнуть кляп. Ругательства к этому моменту иссякают; все, на что у меня остались силы – прерывисто всхлипывать:       – Ты... ты...       Поднимаю к нему замутненный взгляд. Он выглядит хмурым и – не чудится ли мне? – слегка виноватым. Своего я достиг: телефон больше не в его руках, валяется среди складок постели, по-прежнему заблокированный. Но экран горит, и я вижу заставку, которую до этого похвалил Болотный. На ней – стилизованная руна удачи.       Руны. Магия. Подождите-ка...       – Давай попробуем сначала, окей? – Он обхватывает мое лицо, успокаивающе вытирает большими пальцами слезы. – Все, что я хочу знать – что это был за номер с ножом. Меня устроит любой ответ, лишь бы он был правдивым. Например, это твое хобби – соблазнять и убивать мужиков, но в тот раз тебя что-то остановило. Или таким образом проявляется твой психический недуг. Или у тебя редкая непереносимость алкоголя, из-за которой ты, выпив, начинаешь охотиться на зеленых человечков. Или тебя так задело, что мне не понравился твой минет, что ты решил со мной поквитаться. Или… ты решил отмстить... за кого-то, кому я плохо поставил пломбу, блять, я не знаю, ума не приложу, Санечка, помоги мне.       ...Да, я мстил. Но не за пломбу. За разрушенную жизнь.       Я мстил за разрушенную жизнь.       Но ты никогда этого не узнаешь, говнюк.       – Хорошо, – все еще всхлипывая, я опускаю плечи, делаю вид, что сдаюсь, что выдавливаю из себя признание; вот увидишь, я тебя переиграю, Болотный. – Я все расскажу. Только, прошу... не бери мой телефон. Этот знак... на заставке... необычный. Если возьмешь, то нарушишь его энергетику. То, что ты увидел на том видео – это был... ритуал. Мне его подсказала одна экстрасенсша. Для него нужно после соития, то есть, секса, провести один обряд. С ножом. Над человеком, которого хочешь приворожить. Занести над ним нож и произнести заклинание.       Он сидит напротив со скрещенными ногами, внимательно слушает. Хмуро уточняет:       – Почему нож-то?       – Он символизирует... м-м... клятву. Заклятие. Что если человек захочет тебя оставить, бросить, ему не будет жизни без тебя. Понимаю, это звучит кринжово. И жестоко. Но ты ведь все равно в это не веришь, да? В экстрасенсов и прочее... Я реально отчаялся. Я так влюбился, но разве у меня были шансы...       – Почему тогда сбежал? И морозился потом?       – Да потому что я... не довел его до конца. Обряд. Понял, что не хочу так... таким образом... кого-то привязывать. Испугался. Решил сдаться. Поэтому я ушел – так наказывал себя. Но я… не мог тебя забыть. Когда увидел твое сообщение, чуть из штанов не выпрыгнул от радости.       Он буравит меня тяжелым взглядом исподлобья. Верит? Или нет? Терять нечего, я решаю пойти ва-банк и первым себя обвинить:       – Наверное, ты мне не веришь после всего, что я тут наговорил. Да, ты прав, у меня не лады с башкой. Как бы… все и так о них кричит, да? Иногда мне настолько паршиво, что я готов сделать что угодно, чтобы стало лучше. Но лучше не становится, становится только хуже, и хуже, с каждым долбаным днем. – Неосознанно я пользуюсь тем же трюком, что и во время нашей прошлой встречи – обманываю, говоря правду; слезы градом катятся по щекам. – Я пытался себя убить, но у меня не вышло, я словно в чертовой западне, гнию заживо в этом проклятом мире. Когда… когда я увидел тебя, ты стал для меня всем, центром гребаной вселенной, хотя я даже не знал, кто ты и что ты, просто напридумывал себе невесть что. Я знаю, что творю дичь, что я бесполезный идиот и если по кому тут и плачет психушка, так это по мне. Но клянусь… я бы ни за что, ни за что на свете не причинил тебе вред...       Он подается вперед, вынуждая прерваться и уткнуться мокрым носом в его шею, и расстегивает ремни за моей спиной. Чик, чик, чик, чик. Осторожно отстраняется – ждет, видимо, что я двину ему в морду и сбегу. И по-хорошему мне бы так и сделать, но вместо этого я плюхаюсь на зад, обхватываю руками колени и прячу в них заплаканное лицо, не в силах поверить, что все было так просто.       Настолько просто?       Как непосредственный участник событий, я не могу объективно оценивать их, но все же мне ужасно хочется знать: он поверил мне потому, что я настолько убедительно лгу, или потому... что хотел поверить? Ведь каким бы охуенным актером я себя ни мнил, я отчетливо понимаю, что сочиненная мною история – дешевле некуда. Могу ли я нравиться ему так сильно, что он закрыл на это глаза?       В колонках продолжает тихо играть метал, вокалистка надрывается на пределе своих возможностей. Запястья саднят, в затекших ногах покалывают крохотные иголочки. Несмело я поднимаю взор. Болотный, успевший за это время смотаться на кухню, протягивает мне стакан воды. Почему-то сейчас, с этой растерянностью на лице, он выглядит таким молодым... Внезапно я понимаю, что могу продлить спектакль, насладиться своей ролью, получить то, на что рассчитывал и что мне причитается.       И не только могу – я хочу этого.       – Прости меня, – срывается с моих губ. Я с благодарностью беру воду и виновато хлопаю ресницами. Он качает головой.       – Это ты прости. Я перегнул палку.       Перегнул палку? Он так это называет? Помнится, в школе я делал доклад про самое высокое дерево мире, секвойю из калифорнийского национального парка; вот примерно таких размеров палку он перегнул. Но и я тоже хорош. Поверить в этот пранк с пистолетом... Где были мои глаза? Впрочем, я был так ошарашен, увидев себя на том видео... Нет, ошарашен – не то слово. Я чуть коньки не отбросил от страха. Уверен, сегодняшний день станет плодородной почвой для новых кошмаров, но пока их время не пришло, пока я все еще здесь... я вновь стану кукловодом, а не куклой, и буду упиваться своей властью.       – Вовсе нет. Я это заслужил. Даже не представляю, что ты почувствовал, увидев... ту картину.       – Почему сразу не объяснил все, как есть?       Может, потому, что ты притворялся белым и пушистым, позвал меня на свидание, ухаживал, а потом ни с того, ни с сего всадил нож в спину с этим видео? Тыкал в меня своей псевдо-пушкой, связал, вставил в рот кляп? Но не бойся, я возьму на себя вину, как возьму и все, что ты дашь мне сегодня.       – Про такие вещи нельзя рассказывать. Не только потому, – печально усмехаюсь, – что человек узнает, какой ты припизднутый, но и потому, что это нарушит... целостность чар. И может вызвать обратный эффект. А я... я думал, что раз ты мне написал, приворот сработал, все-таки. Хотя бы наполовину.       – На какую половину? Верхнюю? – Он стучит пальцем по виску. – Или нижнюю? – Указывает на пах. Я невесело смеюсь.       – Думаю, это уже не имеет значения.       Ставлю опустевший стакан на прикроватный столик и сползаю к краю кровати, сажусь рядом.       – Можно дать совет?       – Ну.       – Если еще когда-нибудь решишь замутить такое, – я отдаю ему кляп и бдсм-фиксатор, – не забудь сперва обговорить стоп-слово.       Он тихо смеется, а я вдруг перекидываю ногу, сажусь на него верхом, осторожно обхватываю его лицо. Мне больше нечего стесняться, не из-за чего переживать, все тревоги и загоны превратились в пыль после произошедшего. Каждый из нас имеет полное право сказать второму: прости, чувак, ты ебанутый и нам с тобой не по пути; но мы не говорим этого, и в атмосфере повисает ощущение некого... единства? Он слегка удивлен, но не отстраняется, не отталкивает меня. Не отводя глаз, касается губами тыльной стороны моей ладони. Я скольжу подушечками пальцев к его шее, привлекаю к себе, одновременно придвигаясь сам. Робко. Не спеша. Он обвивает меня за талию. Мы долго вглядываемся в глаза друг друга, обжигаем дыханием, соприкасаемся кончиками носов, ресниц, губ, прежде чем слиться в поцелуе. Долгом. Влажном. Сначала осторожном, словно изучающем, а потом все более жадном. Я отключаю голову... хотя нет, она отключается сама, – зарываюсь пальцами в его волосы, сжимаю бока ногами. Его руки скользят под толстовку, чувственно гладят спину, заставляя все тело покрыться мурашками.       – Знаешь, что? – отстраняюсь я, горько посмеиваясь. – Я ведь когда шел сюда, был совсем не против, чтобы ты потыкал в меня стволом. Только вот не в буквальном смысле...       Он все еще держит меня в руках. Смотрит оценивающе, как и тогда, в машине. Хрипло шепчет:       – Давай займемся сексом.       – Прикалываешься?       – Нет.       

***

      Я иду в душ и спустя несколько минут возвращаюсь, укутанный в одно полотенце. За это время коробка с секс-игрушками успевает исчезнуть, впрочем, как и пистолет. Болотный сидит на краешке кровати, допивая остатки вина прямо из бутылки и покачиваясь под музыку, ставшую более спокойной.       – У тебя ужасный срач, – говорю я.       – Знаю.       – И еще ты вообще не романтичный.       – Это предъява?       – Нет. Просто факт.       Он ставит бутылку на столик и манит меня пальцем. Я щелкаю выключателем, чтобы приглушить свет, бросаю полотенце на стул и остаюсь обнаженным. Медленно приближаюсь, не сводя с него глаз. Он берет меня за запястья и притягивает ближе, начинает бережно ласкать губами каждый шрам: красные полосы, оставшиеся от фиксатора, порезы, которые я наносил себе сам.       – Где камера? – уточняю я. – Куда улыбаться?       – В хорошей порнухе смотреть в камеру – моветон. – Он улыбается мне снизу вверх. – Расслабься. Нет никакой камеры. В этот раз нет.       Закончив с руками, он переключается на другую часть тела. Поглаживая мои бедра, осыпает поцелуями самый низ живота, но не спускается дальше, словно дразнит. Наконец, берет в руку, начинает надрачивать, медленно, чертовски медленно... До тех пор, пока моим стояком нельзя уже забивать гвозди. Больше не в силах сдерживаться, я хватаю его за волосы, сам направляю член ему в рот. Жду, что он сомкнет губы или отвернется, но он покорно принимает его. Сука... Потрясающе. Я запрокидываю голову, тяжело дыша. Он мнет мои ягодицы, орудует языком и губами спереди, постепенно укоряя темп; он и правда опытен в этом, а может, я просто слишком распалился, но черт, если он продолжит в том же духе...       – П-подожди...       – Что? – он отрывается, чтобы глянуть на меня исподлобья; влажные раскрасневшиеся губы лукаво ухмыляются – готов поспорить, он и так знает ответ.       – Ну... – я прикрываю глаза, собираясь с мыслями. Мне хочется кончить, но сделать это так быстро означает не только прослыть скорострелом, но и дать ему понять, насколько он хорош. – Просто...       – Не нравится?       – Не нравится... что ты в одежде.       Я помогаю ему стянуть джемпер, отбрасываю в сторону. Болотный поднимается на ноги, возвышается надо мной во весь рост, ожидая, что я продолжу его раздевать... Но я подвисаю, неожиданно для себя начав пускать слюни на его обнаженный торс. Прикасаюсь, веду ладонью по груди, испытывая странную смесь зависти и похоти. Безотчетно подаюсь вперед, провожу языком по одному соску и тереблю пальцем второй. Они вскоре затвердевают, эта бесхитростная реакция почему-то приводит меня в восторг. Не сдержавшись, я сжимаю сосок зубами, причем довольно сильно. Болотный шипит, хватает меня за волосы, запрокидывает мою голову, наклоняется с хищным видом и в отместку больно прикусывает мою нижнюю губу. Эта властность заводит... Но потом вдруг он нежно смеется, чмокает в лоб, жмякает меня пальцем по кончику носа со словами:       – Буп. Не кусайся.       Какой же он странный.       Непослушными пальцами я расстегиваю его ремень, пуговицу, ширинку. Интересно, почему я так разволновался, хотя уже видел его член и даже сосал его? Стягиваю джинсы вместе с трусами – не без помощи их владельца, – наклоняюсь, чтобы поднять одежду с пола и убрать ее. В отличие от меня, он не ходил в душ, и теперь я чувствую запах его тела, кисловатый, терпкий, однако почему-то совсем не отталкивающий. Словно прочитав мои мысли, Болотный интересуется, освобождаясь от последнего предмета одежды – носков:       – Твой вердикт? Мне надо освежиться?       – И так сойдет, – бормочу я за секунду до того, как мы сливаемся в очередном поцелуе. Полностью обнаженные, соприкасаемся разгоряченной кожей, обнимая, поглаживая друг друга.       Затем он резко обхватывает меня руками, опрокидывает ничком на кровать, чтобы мы могли продолжить ублажать друг друга уже в горизонтальном положении. В этот момент, как саундтрек к разгорающемуся между нами пожару, в колонках начинает играть знакомая мелодия, заставляя меня встрепенуться.       – Ты это нарочно подгадал?       – А?       – Эта песня...       Он прислушивается. Через секунду понимает, расплывается в улыбке:       – Я и забыл, что тебе она тоже нравится.       Да. Я столько раз лил под нее слезы, но теперь заливаюсь смехом. Его рука скользит по моему бедру, по наружной стороне, затем по внутренней, массирует между ягодиц. Его запах, его вкус, жар его тела сводят с ума... Я хочу его. Хочу его под эту песню, и под следующую, и под остальные тоже. Пусть доводит меня до исступления своими ласками. Пусть трогает, где захочет и как захочет, и я буду трогать его как захочу и где захочу. Я буду шептать ему на ухо непристойности, накаляя в нем возбуждение до предела. Я буду озвучивать свои желания, чтобы он исполнял их, точно покорный джинн. Я буду натягивать на него резинку ртом, словно сто раз уже делал это, я буду кувыркаться в любых позах, как профессиональный акробат, я буду стискивать простыни, без конца впиваться в его волосы, в его губы, стонать, кричать срывающимся голосом:       – Саша... Саша!       Я буду таким настоящим, таким честным, таким искренним снаружи.       Я буду таким коварным, таким лицемерным, таким фальшивым внутри.

      ***

      Утром, когда за окном светает и начинает ходить метро, я бесшумно выскальзываю из постели и на цыпочках ухожу из комнаты. Быстро одеваюсь в ванной, обуваюсь, забираю рюкзак. Тихо открываю дверной замок. Сам он не захлопывается, поэтому, спустившись на лифте и торопливо шагая по улице в сторону метро, набираю Болотного через Телегу. Спустя несколько гудков раздается его хриплый заспанный голос:       – Ты где?       – Закрой дверь, – говорю я, вешаю трубку, кидаю его в чс и удаляю Телеграм.