Дешевка

      – ...И вот так я ушел, – завершаю я свой рассказ, дышу на окоченевшие пальцы и отхлебываю «Ред Булл». – С тех пор мы больше не общались. А, ну, приложение для знакомств я тоже, конечно, снес. Больше никаких моих контактов у него не было, так что... Походу, это все.       Порывы прохладного весеннего ветра свободно гуляют меж длинных березовых стволов. Зад изрядно побаливает от сидения на низкой металлической оградке, хоть я и подстелил старый плед, предусмотрительно захваченный с собой. Моя собеседница безмолвствует, поэтому я продолжаю:       – Что думаешь? Я облажался? Или победил? Потому что если победил, то это какая-то трешовая победа. Такое чувство, что я должен был бежать забег, и когда дали сигнал на старт, я рванул быстрее всех, как реактивный снаряд, как ракета, как Усейн мать его Болт. Вот только слишком поздно понял, что бегу-то я, оказывается, не в ту сторону.       Я ставлю энергетик обратно на землю и возвращаюсь к альбому. Тонкие карандашные штрихи складываются в причудливые лепестки, бутоны, листья и ветви. То, что должно было сложиться в скромный венок, в неудержимом творческом порыве разрастается, словно сотворенный богиней Флорой монстр, заполняя всю страницу. Эти цветы просят красок, буквально умоляют о них, но у меня с собой лишь простой карандаш; оглядевшись по сторонам, дырявлю острым грифелем подушечку пальца, добавляю в рисунок вкрапления красного.       – Я много думаю о том разе. Почему он не прижучил меня где-то на нейтральной территории, в том же ресторане, среди людей, чтобы обезопасить себя? Ведь я реально мог представлять для него угрозу. Но он заманил меня к себе домой, чтобы разобраться один на один. Сперва я считал, что он поступил так с целью проучить меня. Пустил пыль в глаза, чтобы я почувствовал себя таким же преданным, как и он, когда узнал про нож. Но теперь я думаю... Он привел домой человека, который пытался его убить. И заснул в обнимку с этим человеком. Да и тот момент, когда он подошел вплотную и острие упиралось прямо в него... И вот я думаю: может, он такой беспечный совсем не из-за того, что у него стальные яйца? Может, он просто... как и я... не так уж и ценит свою жизнь?..       Маленькая пташка пикирует на кочку неподалеку, бодро прыгает среди прошлогодней пожухшей травы. Стараясь не шуршать пакетом, я достаю из рюкзака недоеденную сдобу, отщипываю кусочек и кидаю в ее направлении. Движение руки оказывается слишком резким и спугивает птаху, она вспархивает и скрывается в ветвях. Со вздохом я отрываю еще один кусок булки и заталкиваю себе в рот. Неудачник, как он есть.       – Скажи, что думаешь? Это может быть правдой? Или я все еще цепляюсь за него, ищу что-то общее между нами, что-то большее, чем два перепихона и взаимные угрозы оружием? Потому что я запутался и теперь понятия не имею, как распутаться обратно. Если бы ты знала, что между нами произойдет, стала бы выцарапывать его фамилию на столешнице? Если бы знала, что я натворю... Я опять сидел на форумах суицидников, кстати. Меня так тошнит от них – и от тех, кто говорит, что все плохо, и от тех, кто говорит, что все наладится. Тошнит от всех. А сильнее всего – от себя. Я принял так много дерьмовых решений. И мне кажется, что единственное правильное из них – никогда больше не видеть его.       Я роняю слезы и не стыжусь их. Когда кто-то плачет на кладбище, это вполне уместно. Никто не узнает, что я оплакиваю не мертвого человека, а живого.       – Говорят, дети идут по стопам родителей. И я делал все, чтобы не пойти по твоим. Но бухло оказалось не единственной твоей ошибкой. Еще одна, куда худшая, была связаться с этим мужчиной. Ее-то я и повторил.       Вырываю лист из альбома и засовываю в прозрачную папку, чтобы он продержался дольше предшественника. Окидываю пустым взглядом рыхлый холмик перед собой. Никогда не мог понять, зачем покупать для мертвых цветы, поэтому до тех пор, пока не взошли полевые ромашки, мой дар успошей – эти рисунки.       – Мне все это время не дает покоя один вопрос. Если ты так ненавидела его, если ты вычеркнула его из нашей жизни... Зачем ты дала мне его имя? Хотела, чтобы я стал лучшей версией его? Или... или все дело в том, что ты ненавидела и меня тоже?       Я прижимаю рисунок к земле розовым крылатым поросенком с цветочком на голове. Решаю оставить его здесь как символ того, что навек похоронил историю с Болотным. Но ночью не могу уснуть. Меня охватывает страшная, неконтролируемая паника, когда я думаю об этом поросенке, совсем одном, в темноте и холоде посреди кладбищенской тишины... А что, если пойдет дождь? А что... если его забрали?! Я срываюсь, хватаю велик, мчу туда. Он все еще на могиле, держится из последних сил, одинокий, напуганный, жалкий. Такой же, как я. Падаю на колени, поднимаю его с земли, прижимаю к себе. Рыдаю:       – Прости меня, прости, пожалуйста, прости...       Отряхиваю его поникшие крылья, возвращаю домой, сплю с ним в обнимку. Он становится воплощением моей боли. Он ни в чем не виноват. Я люблю его.       Люблю его.

***

      На почве стресса я принимаю немало противоречивых решений. Для начала пытаюсь применить все доступные мне некромантские скиллы, чтобы воскресить свой паблик. Мне кажется, что возобновить прием заказов на арты – отличная идея: раньше творчество спасало меня даже в самые темные времена, да и деньжат подзаработать бы не мешало. Достаю с дальней полки покрытый пылью графический планшет – старого, но еще вполне рабочего товарища, которого купил с рук несколько лет назад. Бодрюсь: скоро я раскручусь, стану популярным художником с кучей подписоты, буду срубать мульены на рекламе... Пытаюсь набросать пару скетчей, чтобы набить руку и заодно нафармить контент для постов в группу, и осознаю, что уже на этом этапе мой побег в мир картиночек терпит сокрушительное фиаско. Да, непросто сосредоточиться на рисовании, когда мысли зациклены совсем на другом предмете, но проблема кроется даже не в этом. Со мной начинает твориться натуральная мистика. В персонажах, которых я рисую – неважно, женских или мужских, – сами по себе проявляются какие-то черты Болотного. Те же морщины в уголках глаз, те же высокие скулы, тот же острый нос, та же фирменная ухмылочка... Я в прихожу в бешенство. Стираю, удаляю, начинаю заново. Злобно стреляю глазами на стену… А, я уже говорил, что его портрет все еще висит на моей стене? Да-да. Пиздец? Знаю. Я все порываюсь снять его, скомкать, растоптать, сжечь, закопать, но рука не поднимается. И он продолжает висеть там, приколотый ножом, как мразь, как тварь, как скотина последняя.       Нет, рисование мне сейчас не под силу. После долгих бесплодных попыток забиваю на него и решаю заняться делом не менее полезным – подкачаться. Я все еще чувствую себя хлюпиком после того унизительного сражения с Болотным за доступ к моему телефону; к тому же поговаривают, что физические нагрузки помогают справиться с депрессией. Не знаю, кстати, почему этот лайфхак не работает с моими четырнадцатичасовыми сменами – казалось бы, вот где настоящая нагрузочка… Но не соль. Итак, я решаю накачать себе мышцу и стать терминатором, поэтому подхожу к делу радикально. Продумать план тренировок, постепенно увеличивать вес? Не, это для слабаков. Я просто наполняю водой две двухлитровые баклажки и качаюсь ими до тех пор, пока руки не начинают вываливаться из плеч. На следующий день я не способен поднять что-либо тяжелее вилки. Полина, глядя, как ходят ходуном мои ослабевшие культяпки, интересуется:       – Ты чего, бухал, Шоров? Ты ж не бухаешь.       Какой-то школотрон пытается купить «Егермейстер», на мое требование предъявить документы пытается что-то вякать, но в итоге уходит несолоно хлебавши. Я несу бутылку на место и в итоге роняю на пол. Полина вручает мне швабру и запрещает приближаться к стеклянной таре. Из-за угла приветливо машут старые добрые штрафы.       Пару дней спустя, стоя в очереди в магазине, слышу за спиной задорный оклик:       – Ох ты ж ептыть, какие люди! Даров, Санэпидемстанция!       Оборачиваюсь. Фак. На соседней кассе стоит и давит лыбу мой бывший одноклассник и по совместительству главный мучитель, превративший несколько лет моей жизни в кромешный ад. К счастью, он один, без прихлебателей, но и его рожи достаточно, чтобы перед моими округлившимися от страха глазами замелькали вьетнамские флешбеки. У него на ленте две банки готового шашлыка, куча снеков и газировки, и я понимаю, что он приехал к родителям на майские праздники, про наступление которых я как-то забыл со всей своей страдальческой канителью. Невразумительно что-то пробормотав, я спешу затолкать покупки в пакет и смыться, но он увязывается следом, идет и порет какую-то чушь.       Какой же я придурок. Вот кого надо было грохнуть. Не Болотного и даже не Стержня, а Кирюху Разина, владыку моих школьных кошмаров.       – Че, все еще дуешься из-за того блокнотика для задротика? – Он смачно тянет вейп, выдыхает приторный дым мне в лицо. – Ебать ты злопамятный.       Спасибо за напоминание, упырь. Чертов блокнот. Я бы ни за что не притащил его в школу, если бы не рассчитывал забраться в укромное место во время физры, от которой имел откос, и порисовать. Кончилась эта затея тем, что Разин и его дружки, скандируя лозунг «аниме – говно», с гоготом подтерли жопы вырванными оттуда рисунками и смыли их в унитаз. Но, честно... Это было далеко не самое худшее, что они со мной делали.       – Слышь че... Хошь ко мне на тусу залететь? Ко мне там завтра одногруппницы приедут. Одна стремная такая, костлявая, прям твой формат. Придешь, не? Хоть понюхаешь, как девчонки пахнут.       Он продолжает чапать рядом, хотя коттеджный поселок, где находится его дом, совсем в другой стороне, и я понимаю – он хочет тряхнуть стариной и поиздеваться надо мной, а я веду себя так, будто подыгрываю: молчу, вжимаю голову в плечи, ускоряю шаг. Наверное, ему кажется, что я все еще жалкая жертва, неспособная дать отпор, но он ошибается, ох, как ошибается. Может, снаружи я и тихий, но внутри – словно пороховая бочка, руки так и чешутся кому-нибудь втащить. И, к слову… Я могу вытерпеть какие угодно прозвища: и Саню-обсосаню, и Саню-обоссаню, и Санаторий, и Санузел; но есть фраза, которая триггерит меня, как быка – красная тряпка. С нее меня просто разрывает нахуй. Но если раньше я весь сжимался и трясся, молясь, чтобы он прекратил меня ею дразнить, то теперь наоборот с нетерпением жду, когда она пойдет в ход.       Ну давай, скажи ее вслух. Свою дебильную прибаутку, с которой ты издевался надо мной все эти годы.       – Не? Не придешь? Какой-то ты зашоренный, Шоров.       Я кидаю пакет с продуктами на землю, резко поворачиваюсь, хватаю Разина за плечи и фигачу ему коленом в пах. Он взвывает и скукоживается, а я в качестве бонуса от души прописываю ему в табло. И пытаюсь толкнуть, но он слишком крупный по сравнению со мной и стоит на земле слишком твердо.       – Ах ты уебок!..       Придя в себя после удара по яйцам, – слишком быстро, чтобы я успел драпануть, – он отвечает мне мощным хуком в челюсть. Башка взрывается звенящей болью. Очки слетают с носа и уходят в неизвестность, мир превращается в чехарду смазанных пятен, и потому я не замечаю следующий удар, летящий мне под дых. Корчусь и оказываюсь опрокинут на землю. Закрываю голову руками, а он пинает меня ожесточенно, бессистемно – по животу, ногам, бокам.       – На! Так тебе, петушара!       – Эй! Эй!       Нас разнимают случайные прохожие. Разин напоследок лягает мой пакет с продуктами, подхватывает свой, с шашлыками, и торопливым шагом скрывается с места происшествия, бормоча матюги. Незнакомый мужчина помогает мне встать, поддержав под локоть, интересуется:       – Ты как, цел?       – Мои очки...       Он включает фонарик на телефоне, находит их где-то на обочине, вкладывает мне в трясущуюся ладонь.       – Может, вызвать кого?       – Чет мы первый день на твоей даче, а тут уже гопота какая-то, – говорит его спутница, кутаясь в кожанку и опасливо глядя по сторонам. – Не лучше ли было на мамину поехать?       – Да не, – машу я рукой и улыбаюсь, морщась от боли. – Вы чего. Мы просто играли. А поселок у нас огонь. Уже видели ботинки?       – Чего?       – Ну, там, – держась за живот, я киваю в сторону центрального сквера.       – А, – доходит до мужика. Он поясняет своей девушке: – Там есть большие железные ботинки. В них все фоткаются.       – А-а, – без интереса протягивает та.       Что ж. Полагаю, я сам виноват. Вышел с непрокачанным персом против мирового босса. Думал, пару раз потягал вес – и сразу Майк Тайсон? К счастью, очки оказываются крепышами, да и поступили они по-умному, дезертировав в самом начале драки. Так что стекла целы, только дужка надломилась. А вот телефону, лежавшему в заднем кармане, повезло меньше. Трещина расползается паутинкой, хрупкое стекло начинает крошиться, на экране отображается месиво из разноцветных глюков. Я едва успеваю перенести данные на компьютер, прежде чем мой верный друг скажет «бай-бай» и перестанет включаться вовсе.       Ну и пофиг. Ну и класс. Давно мечтал добавить в свой образ элементы ретро. Да и что мамкиной старой нокии без дела валяться, правда?       Когда гематомы на теле начинают досаждать чуть меньше и я обретаю возможность передвигаться без стонов, я решаю, что пришла пора найти подработку. На дворе дачный сезон, так что проблем с этим не возникает. Я выкладываю объявление в местном «Подслушано» и вскоре нахожу немало шабашек. Помогаю на стройке, помогаю засеять газон, помогаю какому-то мужику разобрать гараж. Поначалу кажется, что деньги польются рекой и не за горами лакшери лайф, однако на деле я получаю какие-то гроши и при этом совсем не отдыхаю. Но продолжаю надрываться, терплю все неудобства, ведь чем меньше у меня сил и свободного времени, тем меньше у меня... сил и времени думать о нем.       Так мне кажется. Но даже если я упахиваюсь вусмерть, даже если я могу мечтать лишь о том, как дотянуть до обеда или донести голову до подушки, где-то среди этих мыслей всегда отыскиваются интервалы, прорехи, в которые беспощадно вторгаются нежеланные воспоминания. Я продолжаю жить и работать по инерции, словно раскручиваю огромное хомячье колесо, и мечтаю лишь об одном: чтобы оно поскорее воспламенилось и сожгло все к хуям.       Возвращаясь вечером после очередной подработки, измотанный и разбитый, я замечаю на скамейке у подъезда знакомую фигуру. И снова – фак. Как я мог позабыть об этом кадре? Одетый в какой-то ветхий костюмчик и застиранную сорочку – наверное, лучшее, что смог отыскать в своем гардеробе, – он хлещет из горла пойло, которое даже я, работник алкомаркета, не могу идентифицировать. На скамейке рядом лежит букет, такой же затасканный и поникший, как и его владелец. Ох... Глаза красные. Он уже знает. Я спрыгиваю с велика и осторожно пячусь, надеясь смыться, но он успевает меня заметить и, пошатываясь, встает навстречу:       – Саня… Саня… Ты чего мне не сказал… Ты чего мне не позвонил…       Пара фактов о дяде Косте, самопровозглашенном ухажере моей матери. Возраст – около сорока, рыхлое тело и невыразительное лицо. Вахтовик, работает по три месяца, а потом месяц квасит дома, на почве чего они с мамкой, собственно, и сошлись. Когда пьет, обычно добренький и веселый, но имеет какой-то тайный лимит, перейдя который, становится буйным шизоидом; к счастью, при мне это происходило не так часто, но все же достаточно, чтобы я его побаивался. Ну и… у него постоянно отвратительно и нестерпимо пахнет изо рта.       – Ой, здрасте, дядь Кость. Да я… Как бы… У меня вашего номера не было, а у мамы в телефоне посмотреть не мог, он у нее, э-э… разбился.       Я смущенно поправляю в заднем кармане мамкину звонилку, вполне себе целую и рабочую. Надеюсь, он ее не увидит. А если и увидит, то не узнает. Честно говоря, он довольно давно не появлялся на горизонте, и я был уверен, что они расстались – если этот термин вообще применим к их типу отношений. Он шмыгает и утирает нос рукавом, сжимает меня в неуклюжих объятиях. Я пытаюсь отвернуть голову на сто восемьдесят градусов, жалея, что я не сова. Боже, ну и амбре.       – Я пришел к ней… – причитает он на моем плече. – Веселый… Радостный… С цветочками вот… А тут – такое… Сосед ваш сказал… Эх, Маша, Машенька… Как же так…       Его горе неприятное, отталкивающее, однако искреннее. Наверное, поэтому я неловко похлопываю его по спине, проникаюсь неким подобием сочувствия и приглашаю в дом. Он подхватывает свой веник, бредет за мной по лестнице в квартиру. Его грустные судорожные всхлипы отдаются в пустом подъезде громким эхом.       – Хорошо у тебя тут, чисто…       – Спасибо. Там фотография стоит в ее комнате. Можно туда цветы поставить. Я сейчас вазу принесу.       Первым делом я иду и оттаскиваю в свою спальню журнальный столик. Не знаю, почему, но я не могу позволить своему гостю видеть оставленное матерью на лакированной столешнице послание. Отыскав на кухне вазу и набрав воды, возвращаюсь и застаю дядю Костю беззвучно рыдающим возле старой швейной машины. Он держит в трясущихся руках фото – то, где мама, еще юная, сидит с коляской в сквере.       – Как же так… Такая молодая…       Он снова лезет обниматься. Стремясь избежать этого, предлагаю ему пройти на кухню и попить чай. Он качает головой, его тоскливый блуждающий взгляд падает на бутылку водки в серванте. Черт. Я чувствую, что не должен допускать этого, но жалость берет верх.       – Чего одну? – поднимает он ко мне щербатое лицо, когда я ставлю на стол рюмку. – Выпей со мной, Саня…       – Я не пью.       – Это ты правильно делаешь. Молодец, уважаю. Ну, давай одну рюмашку только. За упокой.       – Не могу я, дядь Кость. Мне из-за желудка нельзя. Я лучше чаю выпью.       И вот мы сидим вдвоем на кухне, я потягиваю чай, он – водку, короче, идиллия. Он плачет, громко сморкается то в бумажные салфетки, то в занюханный носовой платок, то в рукав, излагает случайные эпизоды из их с мамкой совместного прошлого, а я медитативно пялюсь в стену под его тоскливые завывания. Его воспоминания настолько приукрашены, что это даже забавно. Например, он утверждает, что моя мать была хозяюшка, каких не сыскать, и чудесно готовила, хотя на моей памяти ее кулинарные изыски заканчивались подгоревшей яичницей. Вспоминает, какой классный она однажды ему приготовила пирог на день рождения, а я решаю умолчать, что тот пирог испек я после того, как она едва не спалила хату. Заливает, какой она была юмористкой и хохотушкой, хотя на деле та знала только один анекдот, да и тот не всегда могла нормально рассказать спьяну. Цирк. Я люблю свою мать и тоскую по ней – да, спустя столько времени я наконец нахожу в себе смелость признаться с этом, – но она не имеет ничего общего с фантастической женщиной, которую оплакивает дядя Костя.       Его поток историй кажется бесконечным. И это удивительно, учитывая, что со всеми своими вахтами он не уж так много времени провел с мамой, да и никогда не жил здесь, только ночевал от случая к случаю. Кажется, на заре их отношений он и вовсе был женат и сюда наведывался тайком. В общем, я не думал, что у человека, который сутками напролет синячит, может набраться воспоминаний аж на целые мемуары. Я очень устал, почти засыпаю под его монотонный бубнеж и допускаю роковую ошибку – пропускаю тот ключевой момент, когда после очередной рюмки дядя Костя переходит свою черту. Он начинает заговариваться. Глаза становятся стеклянными. Тянет ко мне руки, пытается то ли приобнять, то ли погладить, дышит перегаром. Почему алкаши вечно охочи до какого-то физического контакта? Отстраняюсь, как только могу, и его явно задевает это, он заплетающимся языком твердит:       – Ты ж мне как сын, Саня…       Сын. Сука. На кой хрен он вообще заговорил об этом? Я только хотел отметить личный рекорд – целый час без мыслей о своем биологическом отце. Так странно, если вдуматься: рядом с дядей Костей поставить Болотного – так это земля и небо, а ведь они примерно ровесники. В очередной раз получаю возможность убедиться, что алкоголь – зло.       – Ну ты чего, Саня. Я ж тебя воспитывал…       И снова моя внутренняя пороховая бочка идет на подрыв. Я решаю высказать этому мужику все. Что дядя Арсен с рынка, на которого я работал с четырнадцати лет, и то в меня больше вложил, чем он. Что мне не очень прикольно было слушать все эти годы, как они с мамкой то синячат, то ебутся за тонкой стенкой. Что я все еще помню, как они любили в пылу ссоры поколотить друг друга, а когда я пытался вмешаться, тумаков перепадало и мне. Что я затрахался в свое время отмывать зассаный и заблеванный им унитаз, да и другие места в квартире… Тумблер настроения дяди Кости тут же щелкает с сентиментального на яростный.       – Да как ты смеешь, щенок неблагодарный! – в гневе брызжет он слюной. – Я тебя кормил! Да если б не я, ты б с голоду помер!       – Кормил? Смешно. Ты из еды приносил только закусон к водке, да и тот сам сжирал.       Мы пикируемся в таком ключе, атмосфера стремительно накаляется. Но я уже на опыте, ха. Учуяв, что он вот-вот вскочит и накинется на меня с кулаками, поднимаюсь из-за стола и отправляюсь в ванную, чтобы снять очки и вставить линзы. И не зря – он дергает запертую дверь, истошно орет, и я понимаю: драке быть.       – Куда спрятался, выблядок?! А ну открой и за базар ответь!       Я успеваю вставить вторую линзу прежде, чем он вырвет хлипкий шпингалет и вломится внутрь. Он хватает меня за грудки, и я отвечаю ему тем же. Из-за количества выпитого с координацией у него туго, поэтому мы просто неуклюже вальсируем по тесной комнатке, натыкаясь жопами то на раковину, то на стиралку. Это совсем не похоже на ту стремительную потасовку с Разиным, больше на какой-то нелепый затянувшийся спарринг.       – У меня любимая женщина умерла, – шипит он, обдавая меня жутким смрадом, – а ты мне даже не позвонил, мразота!       – У меня мать умерла, а я тебя еще жалеть должен?! Сходи-ка ты нахуй! Полгода где-то шароебился, а теперь пришел сюда права качать!       Он выдыхается, спотыкается и отстраняется, чуть не грохнувшись на пол. Полу-идет, полу-ползет обратно на кухню, придерживаясь за стену, а я обессиленно плюхаюсь на краешек ванной, чтобы перевести дух. Куда он там поперся? Сейчас стопудов расфигачит что-нибудь. И точно – через секунду я слышу грохот, поднимаюсь, чтобы выяснить, что происходит… И охуеваю от ужаса.       Блядь. Кроме шуток… прости меня, Болотный. Теперь я знаю, каково это – видеть, как над тобой заносят нож.       С глазами совершенно безумными дядя Костя летит на меня с диким воплем, размахивая огромным кухонным тесаком. Я успеваю увернуться от смертоносного лезвия за мгновение до того, как оно раскромсает мне лицо. По инерции атакующий чуть не опрокидывается в ванну, хватается за штору для душа, чтобы удержаться на ногах, наполовину срывая ее со звонким треском. Я выбегаю наружу, закрываю дверь и подпираю ее спиной, ору:       – Ты что творишь?! Угомонись, псих!       – А ну подь сюда, я тя научу как со взрослыми разговаривать!       Он оголтело, чуть ли не с разбегу пихает дверь плечом, она вздрагивает, а вместе с ней и я. Упираюсь ногой в стену напротив, чтобы хоть как-то сдержать этот натиск. Поняв, что нахрапом выйти не удастся, дядя Костя затихает, а в следующий миг до моих ушей доносится глухой звук, с которым металл вонзается в дерево. Тук. Тук. Он долбит по двери тесаком, видимо, косплеит чувака из «Сияния». Что же делать? Как назло, телефон я бросил в своей комнате. Выбежать из квартиры... успею ли открыть замок? Сука. Если б знал, что он настолько психанет, держал бы язык за зубами... Или нет?       Надо извиниться. Это единственный шанс его успокоить. Но я не могу, не могу заставить себя сделать это. Мне страшно, но еще я зол, пиздецки зол. Этот паразит приперся в мой дом, заставил меня слушать свои бесконечные причитания, а теперь я должен участвовать в срежиссированном его пьяным угаром боевике? Ну нахер. Он же едва на ногах стоит; быть не может, чтобы мне не удалось утихомирить его. А даже если нет... Терять мне все равно нечего.       Я решаю сигануть в мамкину комнату, где больше пространства и возможностей для маневра. Три, два, один... Погнали. Дверь за моей спиной с грохотом распахивается, слышен жуткий хрип и не менее жуткая тяжелая поступь. Почему, ну почему у меня нет перцового баллончика? На глаза попадается табуретка в углу, на которую я вставал, когда разбирал залежи хлама на антресолях. Хватаю ее, вскидываю ножками вперед и горланю на шатающегося, но полного яростной энергии дебошира:       – Убирайся по-хорошему! Не суйся ко мне, не то пожалеешь!       – Это ты пожалеешь!       Его глаза налиты кровью, вены на висках вздулись. Он надвигается, сжимая рукоятку ножа. Как следует размахнуться табуреткой и вырубить противника ударом по башке – вот это был бы верняк, но я боялся не рассчитать силу и укокошить его. Вытягиваю руки, держа свой импровизированный щит как можно дальше от тела и потихоньку отступая, а дядя Костя напирает грудью на проножки и машет тесаком то сверху, то снизу, пытаясь достать до меня; его движения неуклюжие, но оттого не менее опасные. Повезло, что он, как и я, не вышел ни сложением, ни ростом. Пытаюсь ебнуть его по руке и выбить оружие, но не выходит, отталкиваю – но он удерживается на ногах и наседает с удвоенной силой. Машет ножом яростней, активнее, наносит боковой удар... и попадает по моим пальцам, которые держат края сиденья.       Я вскрикиваю, с грохотом роняю табуретку, прижимаю к себе окровавленную руку. Сквозь боль, гнев и страх успеваю осознать, что чудом не лишился пальцев и отделался глубокими порезами: тесак довольно тупой, что, впрочем, предсказуемо – в последний раз его затачивала еще бабушка. С ненавистью зыркаю на ранившего меня ублюдка; если бы взглядом можно было убить, дядя Костя стал бы жмуром уже сотню раз. Одухотворенный успешной атакой, он накидывается на меня с булькающим триумфальным смехом. Я вновь отступаю, хватаю здоровой рукой бабушкину шахматную доску, успеваю защититься ею от нового удара. Мягкая лакированная древесина делает мне небывалый подгон: тесак погружается глубоко и намертво застревает, как долбаный Экскалибур в камне. Дядя Костя пытается расшатать его и вырвать, а я из оставшихся сил дергаю доску в сторону и откидываю ее через всю комнату вместе с ножом.       Оставшись безоружным, мой оппонент ничуть не обескуражен и накидывается на меня с голыми руками. Мы падаем на пол, кувыркаемся и мутузим друг друга. Он несколько раз прикладывает меня по виску, по скуле, приподнимает за шиворот и шандарахает башкой об пол. В ушах звенит, перед взором все пляшет, но мне удается сбросить его, двинуть в глаз и сомкнуть пальцы на шее. Он сипит, брыкается, отталкивает мои руки, но я продолжаю душить его, несмотря на пульсирующую боль; кровь хлещет из всех четырех рассеченных пальцев, орошая ворот его светлой сорочки неряшливыми подтеками.       После продолжительной борьбы он наконец затихает. Судорожно глотая воздух, я осторожно отнимаю пальцы от его шеи, опасливо слушаю дыхание и сердцебиение... Все путем. Он просто в отключке. Слезаю, изможденно опрокидываюсь навзничь, какое-то время лежу на полу с закрытыми глазами, пытаясь хоть немного прийти в чувства.       Я уже знаю, что запру этого урода здесь, а сам пойду к соседям за помощью. Они разохаются и разахаются, вызовут ментов, чтобы те вывезли отсюда пьяное тело, будут убеждать меня написать заяву, а потом поехать в травму накладывать швы. Они будут смотреть на меня с выражением бескрайней жалости, всегда разрывавшей мне сердце, а в воздухе будет висеть вопрос, который никто не осмелится высказать вслух: как ты до такого докатился, Саня?       И вправду, как?       Поздним вечером я лежу на затертом велюровом диване в квартире Геннадия Ивановича и Людмилы Сергеевны, укутавшись в колючий, пахнущий по-стариковски плед. На столике передо мной расставлены всевозможные яства, меня обхаживают, как заморского принца, и даже спрашивают, какой канал включить. Я говорю, что мне все равно. Сосед без интереса щелкает пультом и в итоге останавливает свой выбор на «Матч-ТВ».       – Сашенька, тебе плохо? – вскакивает Людмила Сергеевна, заметив на моих щеках слезы, и муж вторит ей, тревожно вглядываясь в мое разбитое лицо:       – Может, все-таки сотрясение?       – Нет, все в порядке, – убеждаю я, натягивая фальшивую улыбку. – Просто случайно рану задел.       Как им объяснишь? Нормальные люди смотрят на небо и воображают, что в этот самый момент предмет их воздыхания видит те же звезды; я с той же мыслью гляжу на потных мужиков, пинающих мяч. Смотрит ли Болотный этот матч сейчас? Я совсем не шарю в футболе, хотя в переписке он пытался мне что-то там объяснить. Крепче прижимаю к себе игрушечного крылатого поросенка, отворачиваюсь от экрана, забинтованной рукой беру газету с телепрограммой и бесцельно ее листаю. Дойдя до раздела частных объявлений, усмехаюсь:       – Может, мне тоже свои экстрасенсорные услуги предлагать? «Помогу отвадить нечисть от вашего дома»...       – Тебе бы все шутки шутить, – бурчит Геннадий Иванович. – Не боишься, что эта нечисть вернется по твою душу?       – Да не сунется он больше. Очухается, раскается. Я его знаю. Он так-то довольно безобидный.       – Посмотри, что с тобой сделал этот безобидный. Живого места не оставил.       – Тебе бы в город переехать, Сашенька, – вдруг вставляет Людмила Сергеевна, подкладывая мне на тарелку пирожок. – Хочешь, я Кате позвоню? Она поможет жилье найти. У нее риэлтор знакомый есть, хороший. Он и ей с жильем все устроил. А эту квартиру сдашь, будет какая-никакая денежка.       – Думаете, снимет кто?       – А почему нет? Чай не в глуши живем. Да и лето скоро, у нас тут природа, речка...       Протяжно вздыхаю. Я и раньше думал о переезде с опаской, а теперь к аргументам против него добавился еще один, железобетонный: в Питере живет Болотный. Если я буду каждый день пребывать в страхе (или тайной надежде?) встретить его на улицах этого необъятного города, то сойду с ума раньше, чем свинокрыл успеет сказать «хрю».       – ...Ты что, со всем поселком решил передраться, Шоров? – мрачно удивляется Полина, гримируя меня своим тональником перед сменой, чтобы не триггерить лишний раз нашего супервайзера. – Что вообще в твоей жизни происходит?       – Первое правило бойцовского клуба – не упоминать о бойцовском клубе, – кисло улыбаюсь я. На глаза предательски набегают слезы. В смущении пытаюсь отвернуться, но коллега хватает меня за подбородок, продолжая больно жамкать по моему лицу своей губкой для макияжа. – Ауч!       – Ну ты и дундук. Кто за тобой присматривать будет, когда меня не станет?       – В смысле – не станет? – переспрашиваю я с холодком на сердце.       – Увольняюсь я. В «Вимос» пойду работать. Там хоть условия человеческие.       – Ого. – Пускай в нашем магазе текучка – обычное дело, все же эта новость для меня, как гром среди ясного неба... Хотя о чем я, мое небо уже давно не ясное. Стараясь оставаться дружелюбным, выдавливаю: – Это круто. Поздравляю.       – Ты тоже с этой дыры вали, – серьезно говорит Полина. – Слышишь, Шор? Тебе бы по-хорошему вообще в Питер перебраться.       – Почему я уже второй раз за сутки эту слышу...       – Потому что это правда, не? Нечего тут молодому парню ловить.       Когда она смотрит на меня так и называет «молодым парнем», я себя аж человеком чувствую. Человеком, который чего-то достоин и на что-то способен. Жаль, что этот бафф висит совсем не долго.       Из-за боли во всем теле время ползет медленно, как улитка. К счастью, сегодня дел не так много, да и посетителей тоже, а под вечер и вовсе практически никого. Чувак по имени Толик из «Вайлдберриз», расположенного по соседству с нами, приходит за сигаретами и конкретно присаживается мне на уши. Я говорю, что выслушаю его треп, если мы пойдем к стеллажам с винами и я буду делать вид, что его консультирую. Не могу себе позволить слишком откровенно пинать хуи на камеру – меня преследует чувство, что начальство все еще не простило мне тот злосчастный пузырь «Егермейстера». С губ моего собеседника Ниагарским водопадом низвергается поток жалоб, а я слушаю его с вялой улыбочкой, периодически крутя в руках взятые с полок рандомные бутылки.       – Что за перебои с электричеством у нас постоянно? Я уж жалобы писал куда только можно, в последний раз был вообще треш. Свет мигает, у меня система виснет, я звоню айтишнику, он не берет, очередь возмущается, бабка какая-то сумасшедшая пытается на склад пролезть и забрать свой заказ ебучий…       – Как вам шардоне?..       – А на той неделе, я рассказывал? Какой-то ушлепок нассал прямо в примерочной кабинке, сука, я чуть не блеванул, убирая этот свинарник. С какого перепуга я им и менеджер, и айтишник, и уборщица? Этот тип явно бухой был, мне вообще кажется, что он наши с вами двери попутал…       – Или, может, совиньон-блан?..       – Триста лет воюем, чтоб кондей починили, все завтраками кормят. Скоро лето, опять будем задыхаться нахрен в этой духоте, а покупашки, падлы, то шины заказывают, то коврики резиновые, то какие-то удобрения вонючие, не забирают по трое суток, я сижу нюхаю это дерьмо…       – Обратите внимание на акцию – мерло по очень привлекательной цене…       На заднем плане слышен глухой шлепок и голос Полины:       – Мужчина, вы что делаете?       – …А как Ритка приедет, так смотрит на всех, как на говно. Кто дал право пизде сопливой так с нами разговаривать? Синдром вахтерши ебучий. Отсосала там у кого надо, теперь ходит, задрав нос, губищами своими перекачанными шлепает. Ты видел ее губищи? Это же звездец какой-то, ой, блин, Марат орный мем с ней сделал, типа пчелки покусали, сейчас покажу...       – Да, забавно. Кстати, пино-нуар в последнее время пользуется большим спросом...       Шлеп.       – Мужчина, у вас все в порядке?       – Ой. Случайно уронил. Не бойтесь, я оплачу.       Голос кажется знакомым. Я выглядываю из-за своего собеседника, чтобы увидеть покупателя, под ногами которого лежит штук пять шоколадных батончиков, взятых с прикассовой зоны. Мое сердце уходит в пятки.       Это Болотный собственной персоной.

***

      Шлеп.       Еще один батончик падает на пол с глухим звуком. Полина смотрит на Болотного с выражением полного ахуя, а он – на меня в упор, как наглый котяра, который скидывает предметы с края стола и взглядом будто бы спрашивает: ну и что ты мне сделаешь, кожаный ублюдок? Я не могу пошевелиться, все тело обуревает такая слабость, что впору упасть замертво. В голове бешено стучит одна-единственная мысль.       Он здесь. Он здесь. Он, нахрен, здесь.       – Мужчина, может, прекратите уже?       Не сводя с меня глаз, он берет из коробки еще один батончик, медленно заносит руку над полом. Точно в каком-то сне я приближаюсь, опускаюсь перед ним на корточки и начинаю собирать раскиданное под ногами добро. Он разжимает пальцы, роняя шоколадку, она тихо тумкает мне по макушке и тоже оказывается на полу. Полина шумно вздыхает. Даже Толик из пункта выдачи заказов, непривычно тихий, задумчиво чешет репу.       Это так абсурдно – видеть Болотного здесь. Здесь, на моей работе, в моем поселке, в моем скромном провинциальном мирке... Что он тут делает? Только не говорите... что у него тут дача?! Внутри противоборствуют отчаянная паника и не менее отчаянная радость; за то, что испытываю последнюю, я готов содрать с самого себя кожу. Я на работе, я должен остаться невозмутимым... Невозмутимым. Сгребаю в охапку шоколадки, кидаю их на стойку и начинаю пробивать.       – Что с рукой? – хмурится он, только сейчас заметив бинты.       – Карта есть? Пакет нужен? – Я подаюсь вперед и едко шепчу: – У нас хорошие пакеты, отлично надеваются на голову и крепко затягиваются, показать?       Полина, все слышавшая, неопределенно (одобрительно?) фыркает. Болотный расплывается в широкой улыбке, приближается ко мне в ответ, смотрит, не моргая. Его лицо так, сука, близко, что мы почти целуемся. Это видит моя коллега, это видит Толик, это видят камеры, фак, фак, тысячекратное фак, но я не могу отстраниться и показать ему слабость.       – Спасибо, не надо.       – С вас двести пятьдесят девять рублей.       Он послушно вынимает бумажник, прикладывает карту. Толик неуверенно огибает его, подходит к соседней кассе, Полина пробивает синий «Винстон», все это молча, как в немом кино. Я нетерпеливо вырываю чек, кидаю его в лоток для мелочи и скрещиваю руки на груди. Никаких тебе «спасибо за покупку» и уж точно никаких «приходите еще». Уходи. Уходи отсюда и не возвращайся.       Но Болотный не думает уходить. Стоит с самодовольным видом и взглядом, словно приклеенным ко мне. Бережно убирает чек в карман. Медленно разворачивает одну из шоколадок. Кусает. Жует. Полина смотрит на него с таким подозрением, что ее глаза сузились в крохотные щелки. Толик тоже смотрит, хотя уже оплатил сигареты и вполне мог бы пойти их курить. Что. За. Фигня?       – Я могу вам еще чем-то помочь?       – Хочешь тут об этом поговорить, солнышко?       Скрипнув зубами, я бросаю кассу и пулей вылетаю на улицу. Взбегаю по ступенькам прочь из подвальчика, где расположен наш алкомаркет. Болотный вальяжно выходит следом, рассовывая шоколадки по карманам пальто.       – Сбежал. Бросил в чс. Отовсюду пропал, – с сухой усмешкой озвучивает он мне в спину список моих прегрешений. – Беседовать будем, Санечка. Много. И долго.       Разворачиваюсь на пятках, злобно зыркаю на него снизу вверх.       – Что ты тут делаешь?       – Разгадал твою загадку проклятую. «Поселок, куда попадает хороший вол после смерти». В рай вола. Райвола.       Он раскидывает руки, мол, зацени, какой я охуенный детектив. Я настолько ошарашен, что на миг даже перестаю злиться. Да, я писал что-то подобное на заре нашей переписки и был абсолютно уверен, что мой собеседник никогда об этом не вспомнит, а если и вспомнит, то не поймет. Складываю два и два... Если он приехал, разгадав загадку, значит, он ее специально разгадывал? Разгадывал, чтобы... отыскать меня?       Толик вываливается наружу, открывает свежеприобретенную пачку и закуривает, с интересом наблюдая за происходящим. Болотный бегло оборачивается на него, благо, кажется, осознавая, что сейчас не время и не место для выяснения отношений. Вскидывает руку, кидает взгляд на свои смарт-часы.       – Ты же до десяти работаешь?       – В десять мы закрываемся, а освобождаемся обычно в одиннадцать.       – Ладно, подожду. – Он окидывает взглядом уходящую под уклон улицу, судя по всему, совершенно ему незнакомую. – Тут можно посидеть где-нибудь?       – Конечно, это же Рощино, гастрономическая, блять, столица России, – язвлю я. Уходя, кидаю через плечо: – Там на углу шаурмечная, иди в ней посиди.       С каменным лицом прохожу мимо Толика и возвращаюсь в магазин. Полина, покосившись на меня, уточняет:       – Мне стоит об этом спрашивать?       – Не надо, – бескомпромиссно отрезаю. Она вскидывает руки:       – Как скажешь.       Оставшиеся полтора часа я дорабатываю, словно в тумане. Впрочем, хорошо, что выдается время остудить голову; в ином случае я мог от переизбытка чувств натворить делов. Теперь же первичная эйфория от встречи постепенно проходит, я вновь обретаю способность мыслить критически. Во-первых, то, что он нашел меня, по сути не такой уж и подвиг. Да, моя загадка была не ахти по изяществу, но и по сложности тоже, а когда он установил благодаря ей населенный пункт, дело оставалось за малым: он знал, что я работаю в алкомаркете, и я вроде упоминал, в каком именно. Наверное, по переписке он мог даже вычислить очередность моих смен... Во-вторых, я все еще прекрасно помню нашу прошлую встречу, и не только приятные ее моменты. Этот тип – латентный психопат, явно имеющий некий бзик на правду. Ради нее он способен пойти на такие далекие от адекватных меры, как угрозы оружием, пусть и игрушечным, удерживание человека против его воли и копание в чужих вещах. Да, у меня у самого рыльце в пушку, так что я не осуждаю его, просто констатирую факты, чтобы лишний раз себе напомнить: я не должен обосраться, забыв, с кем имею дело, из-за своих противоречивых и неуместных чувств.       И хотя я говорю себе так, глубоко внутри эмоции живут своей жизнью, кувыркаются, как черти в аквапарке. Накатывают волнами, на пике которых я понимаю, что влип и что остался лишь один выход: убежать от него вновь, дворами, кустами, переулками, как ниндзя, собрать котомку и уйти жить в леса... Хм, может, так и сделать? Покидая работу, с надеждой озираюсь, но черная «камри» тут как тут. Выныривает из темноты, притормаживает рядом.       – Садись в машину.       Раскомандовался тут. Что, если не сяду? Что, если я в самом деле развернусь и драпану отсюда изо всех сил? Даже интересно, побежит ли он следом. Вообще кажется, что такое ниже его достоинства, но опять же, вспомнить предыдущую встречу... А если побежит – догонит ли? Ну, ноги у него длиннее, так что... наверное, догонит. И завалит... ой, то есть, повалит. На землю повалит. Ох.       Медленно обхожу тачку, словно пытаюсь оттянуть неизбежное. Ведь за все это время я так и не придумал, что мне делать, как вести себя, что ему сказать. Но, оказавшись внутри и взглянув ему в лицо, неожиданно понимаю: наше дальнейшее взаимодействие зависит, в общем-то, от одного-единственного вопроса. Который я и задаю.       – Скажи... Ты ради меня приехал? Или... ради ответов?       Его первая реакция – вздернутые брови, будто он не верит, что я на полном серьезе спрашиваю такое. Но, должно быть, все понятно по моему лицу, и тогда его взгляд становится пристальным, изучающим, оценивающим. Молчание затягивается. В итоге он шумно сглатывает, отводит глаза:       – А если мне нужно и то, и то?       – Так нельзя. Ты можешь выбрать лишь что-то одно. Что ты выбираешь?       Против моей воли все внутри взывает к нему. Моя душа стоит перед ним на коленях, избитая, жалкая, и молит, чтобы он сказал: ради тебя, я здесь ради тебя, Сан. Однако слово, которое срывается с его губ, холодное, острое, словно нож.       – Ответы.       Разумеется. Разумеется, блядь. Прикусываю губу, чтобы не расплакаться, качаю головой, отворачиваюсь к окну. Ну а чего я ждал, а? Достаточно посмотреть на него, а затем на меня, и станет очевидно, почему все мои дурацкие надежды не выдерживают никакой критики. У него – стильное пальто, явно недешевое, у меня – затасканная курточка с местного рынка, с засаленными локтями и скомканной подкладкой. У него – белоснежная, идеально отглаженная рубашка, у меня – пожелтевшая от многочисленных стирок толстовка, доставшаяся от Кати, соседской дочки. У него – черные брюки со стрелками, у меня – растянутые штаны, в которых я ходил на подработки, из-за чего все они заляпаны где краской, где травой. У него – блестящие кожаные ботинки, у меня – кроссы, в которых я гонял еще классе в девятом на физре. У него – айфон в держателе на приборной панели, у меня – кнопочный кирпич в заднем кармане. У него – зачесанные набок, ухоженные волосы, которые он стрижет в пижонском барбершопе каждый месяц; у меня – неаккуратные лохматые патлы, которые я сам себе кромсаю. У него – эпл-вотч на руке, а на мне из дорогих вещей только Полинин тональник, который чудом продержался на лице весь день...       Этот список можно продолжать бесконечно. Сколько еще раз мне напоминать самому себе, что мы не в долбаной дораме про принца и Золушку? Он прекрасно знает, насколько охуенен. Наверное, еще никто его так не динамил. Особенно такой нелепый чмошник, как я. Очевидно, что это его злит. А кого бы не злило? Да и я подливаю масла в огонь, клянусь в любви, а потом сбегаю. Он хочет понять, почему. Так что дело вовсе не во мне. Он здесь не ради меня. Этот тип… Люди вроде него могут быть влюблены лишь в себя.       Плевать. Мне плевать. Я буду повторять себе, что мне плевать, до тех самых пор, пока это не станет правдой. А что до тебя, Болотный... Хорошо. Будут тебе ответы.       – Ты чай с сахаром пьешь?       – При чем тут... – хмуро пытается возникать он, но я с нажимом переспрашиваю:       – С сахаром или нет?       Он закатывает глаза. Сдается:       – Допустим, с сахаром.       – Хорошо. Поехали ко мне. Я покажу дорогу.

***

      И вот он на моей кухне – картина, которая не могла привидеться мне ни в кошмарах, ни в мечтах, – в миллиметре от правды, которую так жаждет получить. Я ставлю на плиту покрытый копотью чайник, наслаждаясь последними мгновениями штиля перед штормом. Он моет руки в кухонной раковине – я запрещаю ему заходить в ванную, где все еще разбито зеркало и на двери остались следы от тесака. Изучает окружающую захудалую обстановку, помешкав, садится на табурет в углу. Восседает там, словно бриллиант, упавший в навоз, но не выдает брезгливости. На лице знакомое непроницаемое выражение с оттенком вежливого дружелюбия. И с тем же вежливым дружелюбием он пытается завести беседу:       – Так что с рукой?       Я оборачиваюсь, прислонившись к кухонной тумбе, машинально прячу руку за спину.       – Просто поранился.       – Как?       – На работе бутылку разбил.       Мне даже не стыдно за свое вранье. К тому же, я и правда разбил бутылку, хоть с раной это было не связано. Он с сочувствием качает головой, окидывает взглядом чахлые цветы на подоконнике.       – Опасная, выходит, работа. Хорошо платят хоть?       – А то ж. В шелках да золоте купаюсь, не видно, что ль?       – Ты вроде говорил, – пропускает он колкость мимо ушей, – что учиться хочешь?       – Хотел. Но мне только платное светило, с экзаменами-то я облажался. Школка тут у нас так себе, на репетиторов денег не было. Сам я не семи пядей во лбу, если ты еще не заметил. Пыжился на ЕГЭ, как мог, но в итоге обосрался. Так что работать пошел, бабло копил.       Болотный слушает внимательно. Когда пауза затягивается, интересуется:       – И как?       – Да никак. Мамка померла, пришлось за нее долги отдать. Остался без гроша в кармане.       – А с отцом что?       Мои плечи начинают трястись от смеха, но не веселого, а отчаянного, почти истеричного – смеяться таким смехом не пожелаешь и врагу. Я спешу отвернуться к навесному шкафчику, открываю скрипучую дверцу и зарываюсь внутрь чуть ли не по пояс, усердно делая вид, что ищу подходящую кружку для своего гостя. Чуть успокоившись, отрывисто бросаю:       – Встречал я его. Тот еще гандон штопаный.       – Мне жаль. И кстати, я никогда не считал тебя глупым. Напротив, сразу подумал, когда мы познакомились, что ты довольно умен.       Черт. Стискиваю зубы. Он говорит искренне, это слышно по голосу. Весь его вид, все его поведение будто кричит: я пришел с миром, давай зароем топор войны. Не оборачиваясь, кидаю короткий взгляд вбок, где в старом окне на фоне густых сумерек отражается вся кухня, в том числе мужчина, которому тут не место, который тут не должен быть. Опускаю глаза, изучаю многолетний налет на стенках кружки, извлеченной из недр шкафчика, словно пытаюсь погадать на застарелой кофейной гуще.       Пощадить его?       – Если ты и правда так думаешь, то я дам тебе умный совет, – произношу я очень тихо, очень спокойно и очень отчетливо. – Встань, уйди и никогда не возвращайся.       Он долго молчит, и можно было бы счесть, что он размышляет... Но я-то знаю, что он не уйдет. Мы оба это знаем. Он проделал такой путь не для того, чтобы уйти, несолоно хлебавши, испугавшись туманных угроз какого-то пиздюка.       Плевать. Плевать уже, Болотный. Мое дело – дать тебе шанс, твое дело – проебать его.       – А если не уйду? – Он усмехается, кладет ногу на ногу, обхватив колено. – Какая альтернатива?       Чайник начинает свистеть. Вырубаю газ, оборачиваюсь с самой милой из своих улыбок:       – Пить чай.       Кидаю пакетик в кружку, заливаю кипятком. Грохаю ее перед ним, пододвигаю старую жестянку с надписью «сахар» и вручаю ложку. Он озирает эти три предмета, словно новичок в игре, столкнувшийся с первой головоломкой. Переводит вопросительный взгляд на меня, все еще держащегося поодаль, у кухонной тумбы, и нервно грызущего ноготь на большом пальце.       – В чем подвох? В сахаре? Он заминирован? Или отравлен?       – Не ссы. Ничего с тобой не случится, – говорю я и после горького смешка добавляю: – Максимум блеванешь.       Он осторожно открывает банку, словно ожидая, что она действительно рванет или оттуда выскочит нечто, однако ничего не происходит. Заглянув внутрь, он сдвигает брови и достает фото, которое я впопыхах спрятал от соседки почти месяц назад после несостоявшейся попытки суицида.       Их с мамой фото.