Дешевка

      Отпахав смену, поздним вечером я лежу в своей комнате с чупа-чупсом в зубах, закинув ногу на ногу и созерцая потрескавшуюся штукатурку на потолке.       Почему я лежу так? Ну, я уже пытался помыть посуду, но вместо этого просто стоял над краном с бесцельно текущей водой, пытался посмотреть серию аниме, но не мог уследить за сюжетом, пытался почитать книгу, но не вник ни в одну строчку, пытался уснуть, но не преуспел и в этом. А все оттого, что мой перегруженный процессор усиленно анализирует данные, отыскивая ответ на невероятно сложный, но животрепещущий вопрос.       Что же делать дальше?       Весь день, вглядываясь в лица покупателей мужского пола из возрастной категории сорок плюс, я задумывался о том, что любой подобный кадр потенциально может быть моим отцом. Но как бы я ни старался, эта мысль не находила никакого отклика в моем сердце. Я словно вернулся к тем временам, когда мне было совершенно насрать на личность, задонатившую роковой сперматозоид в мою мать.       В глубине души я чувствовал, что Болотный прав, но трусливо оставлял себе лазейку. Ведь полностью признать его правоту означало признать и то, что я облажался. Крупно. И сильно. Он предлагал сделать тест, и, наверное, это было бы рациональным решением... Но я не мог перестать спрашивать себя: что мне это даст? Если результат окажется отрицательным – а скорее всего, так и будет, – мне до конца дней придется уживаться с непростой мыслью о своем проебе. Если вдруг положительным... Болотный станет мне помогать, что ли? Как сыну? Даст деньги на лечение, учебу, жилье, а у меня не будет причин их не брать? Станет звонить раз в год, поздравлять с яблочным спасом?..       Нет, нет. Ни за что. Именно поэтому я и взбесился утром. Мне все это нахуй не нужно. Что мне нужно, так это собраться с духом и признать, что каким бы никчемным неудачником я ни был, мне девятнадцать лет, я взрослый человек и не нуждаюсь в отце.       Но возможно, нуждаюсь в любящем мужчине.       ...Ха, нет! Да ни в жизнь. И раз уж на то пошло, кое-кому не мешало бы сперва извиниться за свое бестактное заявление насчет психотерапевта. Если что, он знает, где я живу. И где работаю тоже. Приходи, раскидывай шоколадки по полу, сколько влезет. Кстати, почему мы не обсудили ту его ублюдскую выходку? Это же издевательство чистой воды. Подойти, цивильно сказать «привет» – кишка тонка? Шоколадки, к слову, я потом обнаружил в своем рюкзаке. Видимо, он подложил их туда ночью. Я заточил их на обед. Но специально сделал это без удовольствия.       Если посмотреть на тенденцию наших встреч, то выходит, что мы видимся примерно раз в две недели. Это значит, типа, раньше чем через две недели мне о нем не вспоминать? Да на изи. Вот я лежу тут и не думаю ни о каком Болотном. Кто это вообще такой? Я не в курсе. Думаю не о нем, а... о чем там обычно люди думают? Блядь, я же как-то жил девятнадцать лет, девятнадцать сука лет, и не думал о нем, так в чем проблема не думать о нем сейчас? У меня так-то куча тем, над которыми можно подумать, ага. Миллион. Квадриллион. Так что я лежу тут и вовсе не думаю о том, как о нем не думать.       Подскакиваю на кровати, визжу в его портрет:       – Я что для тебя, какая-то шутка?!       Придерживая рисунок за край, вытаскиваю нож из стены и херачу им по бумаге, прорывая насквозь ее и ни в чем не повинные обои. Нафиг мне не всрался твой психотерапевт, я и без него закрою гештальт, повисший после нашей первой ночи, тридцать ножевых в рожу, как тебе, а?       – Вылези! Из моей! Головы!       Смотрю на изрешеченный лист, и тут меня осеняет. Как я мог забыть? Я ведь в первую очередь отыскал его в ВК! Могу написать ему там. Найду пикчу с самым отвратительным существом на земле, какой-нибудь многоножкой мохнатой, и отправлю с подписью «ТЫ»! Ой, нет... Постойте. У него ведь страница закрыта. Добавлять его в друзья я не стану, слишком много чести. Не друг ты мне, чертила болотный. Надо будет спросить, не дразнили ли его в школе с такой-то фамилией. Интересно, кстати, как его мать зовут? Прикол, если Тина. Болотная Тина. Гы-гы.       Завешиваю продырявленную стену постером с полуголой Пауэр из «Бензопилы». Зрелище становится куда более приятным глазу. Какая же она горячая. Щас как пойду, как стану натуралом, будешь ты, Болотный, локти кусать. Чем бы заняться завтра? Пу-пу-пу. Может, дом Разина туалеткой закидать? Не, впадлу. Тогда к дяде Косте сходить, проведать, жив ли он после того замеса? Да ну его. Ну а как насчет аниме-марафона? Да, каеф. В магазин еще схожу, затарюсь, приготовлю что-нибудь вкусненькое. Надо накидать список. В магазин, да...       Неуместные кадры про один памятный поход в магазин мелькают перед внутренним взором драматичными флешбеками. Остервенело бьюсь затылком об подушку. Не был я ни в какой «Ленте» ни с каким Болотным! Это все иллюзия. Она рассеется, как дым. Нужно просто достаточное количество раз отлупить головой подушку, отвечаю.       Такое чувство, что любые аспекты моей жизни, которые он затронул, оказываются прокляты. Он как царь Мидас, только не в золото все обращает, а в... болото. И оно в моей голове, и я в нем утопаю нахуй. Скоро квакать начну. Ква.       Точно! Не многоножку надо ему отправить, а жабу какую-нибудь бородавчатую. Сейчас выберу. Нет, эта слишком милая. А эта недостаточно толстая. Да и вообще, сравнивать его с жабой – не оскорбление ли это... для жаб? О, вот эта подойдет! Портретное сходство. Ловлю себя на том, что тянусь курсором к кнопке «Добавить в друзья»... Нет, нет, остановись, Сан. Ты совершаешь ошибку. Тебе надо остыть. В такой ситуации только одно поможет – жахнуть Фенибутик, лечь и отрубиться.       Телефон пронзительно пиликает. Кто может звонить в такой час? Ох, надеюсь, не по объявлению. Нужно будет его снять, в ближайшее время я планирую отдохнуть от подработок, чтобы немного восстановить силы. Но нет, звонит не кто-то посторонний – телефон распознал номер, на экране высвечивается: «Саша :3».       Какого..?       – Ты, наверное, злишься, – бодро вещает он вместо приветствия, – что я взял без спроса твой телефон. Да, понимаю, это не очень красиво, но я как чуял, что ты опять скорчишь обиженку, пошлешь меня и пафосно свалишь в закат. Видишь, я уже начал понимать твои поведенческие паттерны, круто, а?       – Чего надо?       – Как самочувствие?       – Космос.       – Отработал на сегодня? Дома уже?       – Ну.       Больше ни слова не говоря, он внезапно вешает трубку. И вновь – какого..? Но не успеваю я отойти после этого странного диалога, как раздается звонок в дверь. Да вы шутите…       – Я тебе зеркало привез! – радостно объявляет он с порога. Без приглашения шагает в квартиру, держа перед собой тонкую прямоугольную коробку. – Нравится?       А я совсем позабыл об этом. Настолько привык смотреть в ванной на свое отражение, раздробленное на миллион кусочков, что не вспомнил по приходу домой о необходимости оформить заказ… Или все дело в том, что мои мысли были заняты одной настырной мордой? Не знаю, как, но он, кажется, успел не только купить зеркало, но и заехать домой: утренний аутфит сменился джинсами, бежевым свитером и кроссовками. Прислоняет коробку к стене, скидывает с плеча небольшую спортивную сумку. Еще бы с чемоданом приперся, ей-богу… И я не удивлюсь, если в следующий раз так и будет, судя по непринужденности, с которой он вешает на крючок пальто и переобувается в тапки.       – Что, дуешься еще?       – А ты зачем приехал?       Вместо ответа он толкает меня к стене, обхватывает лицо и целует взасос. Колется щетиной и пахнет кофе, да и на вкус тоже как кофе – наверное, пил по пути сюда. Самое хуевое, что я тут же обтекаю. Отвечаю, поддаюсь, вместо того, чтобы пнуть его под зад и выставить за дверь. А он явно чувствует себя здесь как дома, точно так же, как и его наглый язык – у меня во рту.       – Соскучился, – выдыхает он мне в губы, лукаво щурясь.       – Какое нахрен «соскучился», Болотный? Что ты несешь? С ума меня свести хочешь?       – Мне кажется, я уже свел. Только ты все никак смириться с этим не можешь.       – Мне б твою самоуверенность, – отталкиваю его, ухожу в свою комнату, – я б уже ого-го где был.       Конечно, этот тип идет за мной. Плюхаюсь на диван, хватаю книгу, открываю на середине и притворяюсь, что погружен в чтение.       – Где инсталляция? – интересуется он, заметив исчезновение своего портрета со стены.       – В унитаз смыл. Это я про рисунок, конечно. Нож я оставил. Им хорошо колбасу резать. И надоедливых мужиков.       Вообще-то я вру. Портрет, пусть и продырявленный, я сохранил, спрятал в кипе других бумажек, но кое-кому об этом знать необязательно. Он протягивает мне небольшую коробку со словами:       – У меня старый телефон без дела валялся, я тебе привез. Можешь пользоваться, он чистый. Всяко лучше, чем кнопочный.       Нда. Отличная иллюстрация выражения «Бойся своих желаний – они имеют свойство сбываться». Хотя совсем недавно развести его на телефон было моей приоритетной целью, теперь я не притрагиваюсь к коробке, цежу:       – Убери. Мне это не нужно.       – Ладно. Положу здесь. Потом возьмешь.       – Выкину.       Он пожимает плечами.       – Ладно.       Уходит, возвращается с каким-то тюбиком, поигрывает им в воздухе:       – Как насчет мази от синяков? Могу помочь нанести.       Нихуя себе. Подготовился так подготовился. Что еще он сейчас достанет из своих волшебных закромов? Может, набор маркеров для скетчинга, о которых я давно мечтаю? Щенка? Новые кроссы? Этот Дед Мороз в курсе, что новый год давным-давно прошел?       – Не стоит, – бубню, не отрываясь от книги.       – Намажь сам. Хотя бы на лицо.       – Обойдусь.       – Любишь продлевать страдания, да?       Он кладет тюбик на бортик дивана, возле коробки с телефоном, засовывает руки в карманы, начинает слоняться по комнате. Рассматривает мою небольшую коллекцию фигурок, ловец снов в изголовье постели, постеры и рисунки на стенах, корешки книг и томиков манги на полке, алоэ Холдена и его брата, монструозно разросшийся комнатный плющ на подоконнике. Добирается до стола, читает недописанный список продуктов в блокноте, с любопытством крутит в руках графический планшет, случайно задевает компьютерную мышку. Монитор выходит из энергосберегающего режима, на нем отображается страница браузера, открытая на профиле Болотного в ВК…       Фак! Какой проеб… Залившись краской, пулей подлетаю и выдергиваю вилку из розетки. Он поворачивается ко мне с улыбкой победителя, и я, не придумав другого способа сбить с него спесь, требовательно вытягиваю ладонь:       – Дай свой телефон.       – Зачем?       Сам нетерпеливо выхватываю требуемое из заднего кармана его джинсов. Подношу экран к роже владельца, чтобы разблокировать, шарюсь по рабочим столам со словами:       – Где тут то приложение? В котором мы познакомились. Сейчас найдем тебе бабу, чтоб ты ее пошел доебывать, а меня оставил в покое. Отыщем какую-нибудь с классными буферами. Что? Думал, раз я гей, то не шарю в сиськах? Да я в сиськах шарю побольше твоего, так-то. – Подскакиваю к дивану, стучу по плакату с Пауэр. – Найдем тебе красотку, да еще какую-нибудь эрудированную, чтобы много путешествовала, изучала языки, читала книжки заумные... Или ты все же решил по парням? Ну там тоже наверняка есть варианты получше. Да кто угодно будет лучше, чем я. Даже бомж из подворотни – он и то любезней и галантнее. И не пытался заколоть тебя ножом!       Пыхчу, листая непривычные иконки. Ох уж эти айфоны – без ста грамм не разберешься… Болотный смотрит на меня с умилением, как на малое дите, которое тыркается своими неумелыми пальчиками во взрослом гаджете. Наконец, сообщает:       – Не найдешь. Я его удалил.       Сверкаю на него негодующим взглядом. А сразу сказать не судьба было? Такое чувство, что мы играем одну партию за другой, и я снова и снова проигрываю. Теперь понятно, почему мне приснилась та херабора про шахматы. Кидаю телефон ему в руки, выбегаю из спальни, через минуту возвращаюсь:       – Я тебе подушку и плед положил, если опять решишь дрыхнуть в мамкиной комнате. И там в холодильнике макароны есть, разогрей, если хочешь. Чего?       – Ничего. Просто ты такой гостеприимный, оказывается. Это я без сарказма говорю.       – Жрать и спать – единственные радости моей жизни. Так что я хорошо понимаю, насколько они важны. – Стягиваю с себя футболку и треники, делая вид, что меня вовсе не парит при нем раздеваться – и по идее не должно, ведь этим утром он уже видел меня в трусах, да и без трусов раньше тоже видел, да и вообще мы трахались; однако под его пристальным взглядом уши начинают гореть огнем. – Я устал, так что делай, что хочешь. Хоть на голове стой. Мне пофиг. Я на боковую.       Забираюсь под одеяло – какое облегчение, – отворачиваюсь к стене и накрываюсь с головой. Слышу насмешливое фырчанье.       – Понял. Сладких снов.       Он гасит свет и покидает комнату, плотно закрыв за собой дверь. Недоверчиво оборачиваюсь. Да, и вправду ушел. Супер. Класс. А что… если он сейчас уедет? Отрываюсь от подушки, напряженно слушаю, не хлопнет ли входная дверь. Ну, вообще-то я вел себя так, словно хочу этого… А чего я хочу на самом деле? А я не знаю, чего. А чего он хочет? Вообще непонятно. Нафига приперся сюда с этим зеркалом, телефоном и мазью дурацкой?       Аргх. Бесит его самоуверенная рожа. Бесит, что теперь он знает, что я о нем думал. Бесит, что я должен лежать без сна от мысли, что он где-то там шастает по моей квартире. Что он делает? Порой до слуха доносятся то шаги, то какая-то возня, но по ним нельзя догадаться, что именно происходит.       Наверное... наверное, мне немного совестно, что я его отталкиваю, но я усердно отвергаю это чувство. Во-первых, он так и не извинился. Во-вторых, без спросу записал себя в мой телефон, да еще и с дурацким смайликом. В-третьих… схерали я вообще должен доверять Болотному после всего, что было? Он для меня как куртка двусторонняя. С одной стороны – заботливый няшка, с другой – крэйзи психопат, готовый в любой момент что-то, выражаясь языком моей бабушки, отчебучить. И ты никогда не узнаешь, какая из этих сторон лицевая. Да и его заботливость, мягко выражаясь, слегка навязчивая. Нет, он выглядит искренним, но он и на прошлом свидании выглядел искренним, и где мы оказались потом?       Не поверю, что я ему нравлюсь. Хоть убейте – не поверю. Даже если сейчас в квартиру ворвутся вооруженные бандиты и он пожертвует собой, загородив меня от пули, я все еще буду думать, что это какой-то хитрый ход.       И кстати. Это же работает и в обратную сторону, да? Он имел возможность убедиться в моем нестабильном психическом состоянии. Я открытым текстом заявил, что собирался его убить, а теперь и вовсе потерял стыд – позволяю себе беззастенчиво проезжаться по этой теме. Но он относится к этому с явным пренебрежением. Считает угрозу несущественной, а меня – настолько безобидным? Или ему реально пофиг на свою жизнь? Или, не дай бог, он кайфует от чувства опасности?       Ох. Как же я запутался. Погруженный в раздумья, отгрызаю себе заусенцы до крови. Привет, старый добрый селфхарм… Снаружи вдруг раздается оглушительный звон бьющегося стекла. В испуге вскакиваю, бегу на звук и едва не спотыкаюсь о старое зеркало, прислоненное к стене в прихожей. Новое, не менее разбитое, лежит на раковине в ванной, пол вокруг усеян осколками. Стоящий у стиралки Болотный медленно поворачивается ко мне с апатичным выражением.       – Мне нужно кое-в-чем тебе признаться, Саня. – Широкие плечи поднимаются и опускаются в обреченном вздохе. – Я рукожоп.       – Я, типа, уже догадался...       – Ага. – Он осторожно переносит останки зеркала на картонную упаковку, лежащую на стиральной машине, начинает вынимать из раковины осколки. – Если орудую не во рту у пациента, то стопудов что-нибудь накосячу. Меня дома уже давно к хрупким предметам не подпускают.       – Зачем тогда взялся зеркало вешать?       – Не знаю. Хотел тебе сюрприз сделать, наверное.       – Что ж, сюрприз удался, – констатирую я. Пытаюсь шагнуть внутрь, но он мягко отталкивает меня локтем:       – Куда босиком по стеклам!       Не пересекая порог, озираю комнату в попытках понять, какой крепеж он использовал. Натыкаюсь взглядом на рулон двустороннего скотча. Неуверенно говорю:       – Нужно было сначала поверхность зачистить, наверное…       – Я протер.       – Чем?       – Рукавом.       Я жду, что он засмеется, потому что… это ведь шутка, да? Но он остается серьезным, продолжая сосредоточенно перекладывать на коробку фрагменты стекла. Даже не знаю, как это прокомментировать. Рукожоп, говоришь? Я бы скорее назвал это другим, хоть и созвучным, термином…       Он убеждает меня вернуться в постель, говорит, что сам все уберет. Как, интересно, если он не знает, где взять швабру, совок, мусорные пакеты? К тому же я замечаю, что пару раз он уже порезался; возникает ощущение, что если уйти сейчас, то через минут пять он ввалится в мою комнату с торчащими изо всех мест осколками и скончается от потери крови. Поэтому я остаюсь, терпеливо помогаю убирать учиненный им беспорядок. Самые мелкие частицы стекла замести не удается, приходится притащить из кладовки древний оранжевый «Тайфун». Снова жду, что Болотный будет смеяться, но он смотрит на пылесос с ностальгией, говорит, что в деревне его бабушки с дедушкой был похожий. Я спрашиваю про эту деревню, и выясняется, что она под Минском и что вообще мать Болотного белоруска, а зовут ее… Кристина! Ну это же почти Тина! Мысль об этом, да и о том, что он наполовину белорус, ввергает меня в дикий ржач; я начинаю троллить его, мол, не удалось приклеить зеркало, потому что ел мало картошки. В ответ он дает мне щелбана, но совсем не больно.       Потом я сижу возле оранжевого бочкообразного монстра, ревущего, как стадо раненых бизонов, и придерживаю шнур питания, который постоянно отходит, а Болотный елозит пластиковой насадкой по старому кафелю. Вместе мы молимся, чтобы удалось закончить уборку быстрее, чем кто-либо из соседей придет давать нам леща… Потом он сопротивляется, пока я пытаюсь полить перекисью ранки на его пальцах – ну и кто тут из нас дите малое? Объясняю ему, где находится свалка, и он идет выбрасывать мусор, а я наконец возвращаюсь в постель и лишь тогда вспоминаю о том, что разбить зеркало – плохая примета.       А разбить уже второе на одном и том же месте, кажется, вообще пиздец.

***

      Время близится к часу, но я все еще не могу уснуть.       Я слышал, как Болотный вернулся, минут десять сновал по квартире, но затем свет в прихожей потух и все стихло – наверное, он лег. Надо было ему постелить по-человечески, что ли. Разложить диван, постельное заправить… И почему его косяк с зеркалом будто бы сблизил нас, хотя по логике я должен был разозлиться? Наверное, мысль о том, что он неидеален, заставила меня почувствовать некую участливую симпатию и растопила мое сердце…       Так, не время для всяких дурацких дум, Саня. Давай-ка будем спать.       Но уснуть не удается. Котелок начинает трещать – слишком уж я перенапряг его сегодня. Да и теперь продолжаю усиленно размышлять, но уже над тем, насколько большим зашкваром будет пойти в соседнюю комнату. Зачем? Да по фану. Просто чекнуть, что мой гость там делает. Если разбужу его, то сделаю вид, что пришел взять какую-нибудь вещь. А если он не спит, поболтаю с ним, не знаю… подколю опять на тему белорускости или что-то в этом духе. Можно… можно, конечно, обнаглеть, сесть на него верхом, как в прошлый раз, и начать жестко домогаться… Ха-ха, шутка. Не стану я этого делать. Даже если меня одолел такой лютый спермотоксикоз, наилучшим решением будет просто тихонечко вздрочнуть...       В темноте раздается скрип дверных петель, я в панике отдергиваю тянущуюся к трусам руку. Лежа лицом к стене, различаю позади осторожные шаги. Должно быть, ему что-то понадобилось… Полотенце? Нет, я оставил то, утреннее, на змеевике. Зарядка? У меня все равно нет подходящей. Какое-то лекарство? Мог и сам взять – видел, где аптечка, когда я доставал перекись. Тогда... может, он решил выжать свою заботливость на максимум и пришел сказку на ночь рассказать, одеялко подоткнуть, принес молоко с печеньками?       – Сан? – взывает он едва различимо откуда-то из центра комнаты.       Притворяюсь, что сплю. А что еще делать? Не хочу выдавать, что лежу тут и не могу сомкнуть глаз из-за него. Он крадется, словно маньяк из фильма ужасов, зависает прямо над моей постелью. Все так же тихо шепчет:       – Можно, я с тобой лягу?       Молчу, упрямо сжав губы. Он продолжает стоять над душой, я слышу в тишине его дыхание, и меня охватывают странные чувства. Любопытство. Волнение. И легкий страх. В кинематографе всегда восхищался сценами, где герою, чтобы избежать опасности, удавалось прикинуться спящим или даже мертвым. Я был уверен, что у меня бы ни за что не получилось провернуть такой трюк. И теперь довелось в этом убедиться. Сердце колотится все сильнее, дыхание, которое я тщетно пытаюсь сделать незаметным и размеренным, кажется, выдает меня с головой. И чудится, что тот, кто стоит надо мной, уже давно все понял и теперь беззвучно смеется.       – Ладно, давай по-другому. Я лягу, а ты, если против, скажешь об этом, хорошо?       Вот хитрый жук!.. Слышу шуршание одежды, бряцание ремня… Он раздевается. Черт. Диван скрипит: незваный гость осторожно забирается ко мне под одеяло. Оттого, что я ощущаю его вес, налегший на старые пружины, сейчас мне вспоминается, насколько он тяжелее, крупнее, сильнее, чем я. Если только захочет, он сделает со мной, что угодно, и я не смогу этому помешать… Однако пока он не придвигается, держит дистанцию, мы не соприкасаемся даже крохотными участками тел.       – Ты всегда теперь спишь с этим поросенком, солнышко?       Ох... Этим ласковым прозвищем он называл меня исключительно в те моменты, когда хотел запугать. Теперь я уверен: он пришел меня трахнуть. И вопрос не в том, хочу ли я этого, а в том, имеет ли какое-либо значение мое желание как таковое. Безотчетно сжимаю игрушку за лапу. Подмывает ответить: да, после двух ночей с тобой у меня вошло в привычку делить постель со всякими свинтусами. Отчетливо вижу, как после этого он хватает меня, наваливается сверху, грубо срывает трусы, фак, я совсем спятил…       – Ты дал ему имя?       Господи, его голос. Это темный бархат. Холодный бас, глубокий, даже когда он шепчет. Гипнотический. У меня едет крыша. Приди он на пять минут позже, когда я бы уже подрочил, и я бы реагировал по-другому... наверное. Я бы сказал: брысь отсюда, не мешай спать... наверное. И он бы ушел... наверное. Это очередная партия, но сейчас я полностью оправдываю свою фамилию: на моих глазах шоры, я не вижу ни доски, ни фигур, ни лица своего противника – лишь пелену желания, удовлетворению которого воспрепятствовало его нежданное вторжение. И теперь… что бы я ни делал, я в любом случае проебу, так что проще всего сберечь энергию и не делать ничего.       – Думаю, он рад, что ты его обнимаешь.       А ты ему завидуешь, да? По тону слышно. Я бы обнял и тебя, но вот незадача – его рыльце куда милее, у него есть крылья и красивый цветочек на голове, а еще он не припирается в чужую спальню посреди ночи с невнятными намерениями.       – Ничего, если я прикоснусь к тебе? Дай знать, если против.       Я весь подбираюсь, почему-то ожидая, что меня схватят за зад, однако вместо этого его рука легко ложится на макушку, плавно проводит по волосам. Не так, как прошлой ночью – тогда он делал это с нажимом, тяжестью своей ладони напоминая о своем присутствии и успокаивая меня, но теперь пробегает пальцами, едва касаясь, точно пианист, берущий первые отрывистые ноты. Повторяет это раз, два, три, так же легко убирает руку.       – Твои волосы такие гладкие.       Через несколько томительных секунд я чувствую, как он приближается, но не всем корпусом, лишь лицом. Зарывается носом в мои волосы, шумно втягивает воздух, заставляя тело покрыться мурашками.       – И так вкусно пахнут...       Несколько минут он лежит так, на самом краешке моей подушки, не придвигаясь, не отдаляясь, словно застыв; не шевелюсь и я, лишь буравлю встревоженным взглядом слабо различимый во тьме узор старых засаленных обоев. Кожу головы щекочет чужое горячее дыхание – ровное, спокойное, не чета моему – порывистому, учащенному. Едва ли не дрожу в ожидании следующего хода, но ничего не происходит. Отравленное предвкушением время тянется мучительно. Он собирается выяснить мой предел? Будет дразнить до тех пор, пока я не потеряю терпение, не отвечу ему? Ну нет. Может, эту партию мне не выиграть, но так просто я не сдамся…       Внезапно он отстраняется, напоследок глубоко вобрав аромат моих волос, перекладывает голову на соседнюю подушку. Так это... все? Он пришел просто посопеть мне в затылок и поспать рядом? Ну, это не страшно, вроде бы, хотя немного... разочаровывает?.. Нет, вовсе нет! Я чувствую облегчение. Совсем не разочарован. И уж точно не думаю о том, как бы развернуться, прильнуть к нему и впиться в губы…       Но когда я окончательно готов слететь с катушек, одеяло внизу слегка колышется, он вдруг скользит большим пальцем ноги по моей ступне. Это щекотно, я отдергиваю ногу и сконфуженно утыкаюсь лицом в подушку. Он усмехается:       – Ты все-таки не спишь.       Волнообразным движением проводит по моему позвоночнику от шеи до поясницы. Затем припадает грудью к спине, впитывая жар, которым я охвачен. Его ладонь ложится на плечо, скользит вниз, неторопливо, текуче, натыкается на пластыри, которыми обмотаны фаланги. Ласково, успокаивающе поглаживает оставленные тесаком раны. Затем, словно птица, вспархивает и безошибочно приземляется на вторую, здоровую руку, покоящуюся рядом. Кончики ногтей щекочут чувствительную кожу, выводят замысловатые узоры поверх линии судьбы. Наши пальцы переплетаются, теснее, плотнее, перебирают друг друга, сжимаются, разжимаются – наши руки будто занимаются любовью; он приподнимается к моему уху, восхищенно шепчет:       – Такие маленькие ладошки у тебя…       Снова зарывается в волосы лицом, припадает губами к шее, колется щетиной, едва ощутимо касаясь кожи самым кончиком языка, словно вылизывая крышечку от йогурта. Меня одновременно тянет и продлить этот момент, и поскорее оборвать, чтобы перейти к следующему этапу. Щемящее чувство разрастается, раздирает изнутри. И мой партнер явно догадывается о нем, нарочито медлит, наслаждаясь моим нетерпением, моим прерывистым дыханием, пылкой жадностью, с которой я стискиваю его руку… Наконец он высвобождает ее, кладет мне на талию и – аллилуйя – придвигается нижней частью тела; теперь мы соприкасаемся почти полностью, разделенные лишь тонкой тканью белья. Прохлада его ног сливается с теплом моих, и, пока он поглаживает мои бока и покусывает шею, плечо, мочку уха, я чувствую задницей нарастающую пульсацию внизу. Прижимаюсь теснее, еложу тазом, уже толком не отдавая отчета в своих действиях. Хочу, чтобы он хотел. Хочу, чтобы он стал тверже… Его правая рука, все еще степенная и неторопливая, скользит вперед, обвивает мой торс и принимается ласкать грудь, а левая подныривает под шею, сгибается в локте, вынуждая меня запрокинуть голову. Болотный лижет мою ушную раковину – кажется, еще в прошлый раз просек, что это эрогенная зона, – и сжимает пальцами сосок, сначала легонько, а потом вдруг сильно, до боли, заставляя первый несдержанный стон сорваться с моих губ. Отпускает, теребит, водит кругами, прежде чем снова стиснуть; переметнувшись к другому соску, повторяет эти действия снова и снова, пока однажды хватка не становится такой сильной и не растягивается так надолго, что я поневоле начинаю извиваться и хныкать… В ответ на это чужая плоть внизу окончательно наливается кровью, натягивая ткань трусов, устремляется ко мне, ложится в ложбинку между ягодиц. Он перемещает руку вниз, через белье трогает мой член, не менее твердый, смеется:       – Уже готов? Молодо-зелено, да, солнышко?       Продолжает одаривать меня серией укусов и поцелуев, а между тем его рука двигается вверх-вниз, поглаживая участок спереди от пупка до мошонки. Я жду, когда его пальцы поднырнут под резинку трусов, но всякий раз они проходят мимо, лишь водят по поверхности, катая меня на странной карусели из сменяющих друг друга надежд и разочарований… О, теперь я знаю, для чего этот тип пришел сюда. Пытать. Он пришел пытать меня своими медленными, умопомрачительными ласками. Прикусываю нижнюю губу, чтобы не взмолиться о пощаде, ведь я и так уже на пороге поражения – весь в поту, пылаю, мычу, и на кончике твердого, как камень, бугорка спереди трусов расползается влажная капля. Я доведен до такого исступления, что когда наконец происходит то, чего я жаждал, у меня уже не остается сил сдерживать голос и эмоции. Болотный приспускает мое белье, мнет член своим фирменным, грубовато-мужицким движением, совсем не вписывающимся в череду прошлых деликатных ласк… И господи, это охуеть как приятно, давай перейдем на такой формат и ускорим наконец темп?.. Но он будто читает мысли и как назло ослабляет хватку, снова мучает меня своими издевательски нежными прикосновениями.       – Как ты делаешь это себе, м? – Он погружает пальцы мне в рот, заставляет увлажнить, затем снова возвращается к члену. – Где нравится? Снизу? Или сверху?       Кладу его руку наверх, оттягиваю крайнюю плоть, и он понимает все верно, начинает тереть большим пальцем головку, выписывать круги по тонкой коже, надавливать на сочащееся от нетерпения отверстие в центре. Фак… Я уже на пределе. Не выдержав, накрываю его руку своей, заставляю сжаться сильнее.       – Ну-ну, не спеши.       Он сбрасывает ее, продолжает третировать меня своей ленивой, томной прелюдией. Словно мудрый сенсей, желающий научить нерадивого ученика не рваться к цели, а наслаждаться самим процессом. А я… разве не рассказывал, что у меня скверно с учебой? Чтобы подхлестнуть, поворачиваюсь к его второй руке, на которой по-прежнему лежу, впиваюсь зубами в крепкий, сочный бицепс. Пальцы, которые меланхолично кружат по головке моего члена, тотчас останавливаются; Болотный подскакивает, откидывает с нас одеяло, шипит:       – Так, это никуда не годится.       Резко опрокидывает меня ничком, спускает трусы сзади, звонко и болезненно шлепает. На очередном ударе перехватываю его руку, принуждаю потереть мне пальцами между ягодиц, призывно отклячиваю зад. Мой партнер хрипло смеется, нависает сверху, проводит языком по всей длине позвоночника… Медленно. Волшебно. Трется об меня стояком, щелкает резинкой трусов по моим бедрам.       – Хочешь, чтоб я вставил? – Подается вперед, почти падает на меня плашмя, коварно вопрошает в ухо: – А смазка и гандоны у тебя есть?       А? Прикалываешься?! От досады едва ли не вою в подушку. Хочешь сказать, ты приперся сюда с той сумищей и в ней не отыскалось места для таких жизненно необходимых вещей?! Хуле ты вообще приехал, спрашивается, и хуле пришел сюда домогаться? Аргх, столько вопросов, но сейчас не время для них, я на грани и меня уже ничто не остановит.       – Давай без них…       – О, у кого-то голосок прорезался, – радостно хмыкает он.       Заваливается сбоку, продолжая поигрывать рукой с моими ягодицами, мять, щипать. Слюнявлю пальцы, отталкиваю его руку, пытаясь увлажнить себя сзади. Это не очень удобно, не особо эффективно, и, кажется, он потешается надо мной.       – Тебе помочь?       В темноте слышу звук плевка, а секунду спустя чужой палец с силой надавливает и вторгается внутрь. Болотный действует в своем сегодняшнем стиле – медленно, плавно, но невзирая на это движения причиняют боль и дискомфорт. Из-за недостатка смазки внутри все горит, я чувствую ноготь, болезненно задевающий чувствительные стенки. Черт, это всего лишь палец – а что же будет дальше? Боль и осознание, что ничего не выйдет, заставляет меня тихонько захныкать, и тогда он решает смилостивиться:       – Ладно. У меня все есть в сумке. – Сука, и ты молчал? Вот же гад! – Я схожу, а ты лежи тут и никуда не уходи. – Он шарит ногами по полу, отыскивая тапки, поднимается, но перед уходом встает коленом на диван, хватает меня за волосы и суровым шепотом приказывает: – Я серьезно, не вздумай шевелиться, ясно?       Его пальцы не разжимаются, пока я не отвешиваю покорный кивок. Черт, какой же он… Хочется ослушаться, сделать ему назло. Я так перевозбужден, что, наверное, успею кончить за те полминуты, пока он ходит за смазкой. Рука сама тянется к члену, стискивает его… но опасается дрочить из-за трусливой мысли, что меня оттрахают в любом случае, и если я кончу раньше времени, то хуже от этого будет только мне одному. Отдергиваю ее, замираю, заслышав приближающиеся шаги. Болотный кидает на диван принесенное добро – нащупываю пластиковый бутылек, упаковку с презервативом и полотенце. Стаскиваю с себя трусы, поворачиваю голову и вижу, как темный силуэт обнажается тоже… Опускается на краешек дивана, ставит мне на копчик два пальца и начинает вышагивать ими вверх по спине. Топ, топ, топ. Неторопливо и неотвратимо. Доходит до загривка, вновь зарывается жестокой пятерней в волосы, больно дергает, глумится:       – Думал, я не узнаю, что ты рукоблудил, пока меня не было?       Рывком разворачивает меня на спину. Проходится языком по моему лицу, как невоспитанное животное, оставляя вязкий слюнявый след. Обхватываю его щеки, целую в губы – и он отвечает; встает на четвереньки, забирается на меня, страстно переплетает наши языки, ввергая меня в еще большую эйфорию. Кладу ладонь на его живот, скольжу вниз, сжимаю, ласкаю, мну член, чтобы вернуть утраченную за это время твердость.       – Знаешь, кто ты? Знаешь, что я подумал, когда впервые увидел тебя? – шепчет он и вдруг заходится утробным смехом. – Что ты маленький, потерянный, беззащитный воробушек. Я съем тебя. Съем тебя…       Садится на колени, запрокидывает мою ногу себе на плечо, открывает смазку. Вводит сразу два пальца, я жалобно скулю и, когда пытаюсь скомпенсировать дрочкой непростые ощущения сзади, получаю назидательный шлепок по руке, слышу:       – Не смей. Пока я не разрешил.       Он вновь переходит в свой плавный, медлительный режим. Умелые пальцы растягивают, массируют, надавливают на особенную точку, приоткрывая мне невиданные грани удовольствия. Я никогда так долго не сдерживался, и теперь мое тело пылает и содрогается, в горле стоит ком, а в глазах – слезы откровения: словно в книге, которую я прочитал сто раз вдоль и поперек, последняя страница оказалась вовсе не последней, а лишь началом чего-то другого, куда большего и неизведанного. Он сгребает и властно стискивает мои запястья над головой, второй рукой продолжая производить ритмичные движения внутри, порывисто приказывает мне в лицо:       – Скажи, что хочешь этого.       – Я… хочу…       – Скажи, что хочешь меня.       – Хочу… тебя…       Господи, какой же я жалкий… И как же это сладко – быть таким.       – Назови по имени.       – Саша…       – Теперь все вместе.       – Хочу тебя, Саша…       – Попроси присунуть. Ну же!       – Присунь… мне…       – А волшебное слово?       …Нет, он пришел не просто пытать. Он пришел свести с ума. Выдрессировать. И опустошить.       Видел бы меня сейчас кто-то. Знал бы кто-то, что я творю… Но худшее уже случилось. Он видит. Он знает. Он делает это со мной. Обычный мужик, ха? Он будет сидеть утром на твоей кухне и мирно жевать бутерброд с сыром. Он приедет к тебе поздним вечером и подарит поцелуй со вкусом кофе. Он неуклюже разобьет зеркало и поранится, собирая осколки. Все, лишь бы пустить тебе пыль в глаза, заставить забыть, кто он.       Дьявол. Он дьявол нахуй. И он бог.       – Пожалуйста, присунь, вставь уже, прошу…       – Не останавливайся. Проси.       Саморазрушение, в которое я так любил окунаться, вдруг обрело форму. Прекрасную форму. Жуткую форму. Два удовольствия в одном. Секс. И унижение. Стены крошатся, стены трескаются, стены падают. Я хнычу, плачу, молю, как умалишенный:       – Пожалуйста, Саша, пожалуйста, Саша, пожалуйста, Саша…       Он поворачивает меня на бок, пристраивается сзади в той же позе, с которой мы начинали, и звук рвущейся упаковки гандона отзывается внутри меня ликованием и трепетом… От избытка смазки член соскальзывает, ему удается вставить лишь с третьего раза. Подаюсь назад, сам вгоняю его в себя на всю длину, которую позволяет наше положение, начинаю лихорадочно двигаться. Возьми меня, сожри меня, боже, боже, это так хорошо… Пытаюсь подрочить, но он в который раз перехватывает мою руку:       – Нет, нет. Не вздумай кончить, слышишь?       И вновь пытка. Сдаюсь, покоряюсь, позволяю ему вести. Уже не знаю, от чего он кайфует больше – от ебли или от моих страданий, но лично я в порыве безысходности начинаю кайфовать и от того, и от другого. Когда мы болтали на второй встрече, он рассказывал, что в молодости был ударником в группе, и теперь в ритме его фрикций мне чудится какая-то музыка, дикая, первобытная, ввергающая в подобие экстатического транса… А может, у меня просто едет кукуха от того, что уже, наверное, час мне не позволяют кончить?..       – Пожалуйста, я не могу больше, Саша…       Он ускоряется. Еще. И еще. Тяжело дышит мне в ухо – как же это божественно, – кидает мне полотенце и наконец отпускает мою руку… Словно стоя на пляже во время цунами, я могу лишь сдаться перед неминуемым приближением неистовой, колоссальной волны. И когда она накрывает меня, такая долгожданная, такая сладкая, тело выгибается, конечности немеют, в глазах рябит, с губ срывается крик… нет, вопль, безумный, пронзительный.       И нет ничего лучше этого.

***

      …Напряженное «оу» вырывает меня из состояния приятной неги даже резче, чем если бы на нас упал метеорит.       – Что?       Пульс, едва улегшийся, вновь подскакивает до небес. Я на такой панике, что боюсь обернуться. Если речь о том, что вышло грязно, я прямо сейчас побегу и брошусь под товарняк, звуки которого доносятся до нас из окна… Но Болотный меланхолично поясняет:       – Гандон порвался.       Прерывисто дыша, недоверчиво поворачиваю растрепанную голову. Лежа на спине, он скатывает с члена и скидывает на пол то, что осталось от резинки, вытирает руки и пах полотенцем.       Ха. Как иронично. Даже гандон не выдержал. А я выдержал. Не уверен, стоит ли мне чувствовать гордость по этому поводу.       – Может, – тихо усмехаюсь, – после подобной фразы я и появился на свет?..       – Может, – безразлично пожимает плечами он. – Но ее точно произнес не я. Я бы это запомнил.       Почему-то я ему верю. Желая удержать ускользающий момент близости, ложусь ему на грудь, и он приобнимает меня, целует в висок, рассеянно поглаживает по плечу.       Позже, в ванной, мне становится плохо. Словно с его семенем в меня попал какой-то экзотический яд. Может, дело в сильной усталости, или мой кишечник недоволен тем, как с ним обошлись, но меня вдруг накрывает неконтролируемый вихрь раскаяния. Мама и бабушка уже покинули меня, а теперь я отталкиваю единственного человека, который добр ко мне. Добр, несмотря на то, что я пытался его убить – боже, стоит только вдуматься в это, и к горлу подкатывает тошнотворный комок ужаса… В чем я вообще виню Болотного? В том, что он разозлился, увидев мою выходку с ножом? В том, что озвучил очевидный факт – что мне следует показаться специалисту? Боже, боже… Кругом проебался лишь я один. Отвергал его, лгал, сбегал, но он все еще тут, утешает, оберегает, отдает мне всего себя. Такой заботливый. Такой терпеливый. Мой прекрасный дьявол, мой милосердный бог.       Я рыдаю в голос, сидя в ванне под шумными струями, и чувствую, как внутри снова начинает клокотать паника – снежный ком, который я не в силах остановить. Что, если Болотный уйдет, задетый моим пренебрежением, моей неблагодарностью? Что тогда останется у меня, кроме звенящей космической пустоты, кроме сверхмассивной черной дыры в груди?       – Эй, ты в порядке? Эй, – в дверь стучат, но я лишь беспомощно захлебываюсь слезами. – Я захожу.       Душевая штора отодвигается. Он падает на колени рядом с ванной, гладит меня по голове. Тянусь к нему, обвиваю шею мокрыми руками, задыхаясь, твержу:       – Прости меня… Прости…       – Все хорошо, Санька. Эй. Все хорошо. Дыши ровно. Дыши вместе со мной. Вдох, два, три, четыре, выдох. Ш-ш. Тише, тише. Дыши.       – Саша…       – Ш-ш.       – Саша… Пожалуйста… Не оставляй меня…       – Не оставлю. – Он осыпает мое лицо поцелуями. – Я не оставлю, воробушек. Если ты пообещаешь мне кое-что. – Ласковые пальцы скользят по шрамам на моем запястье. – Ты больше не будешь причинять себе боль. Или искать, с кем подраться, чтобы кто-то другой ее причинил. Когда снова станешь думать о боли... просто скажи об этом мне, и я буду рядом, хорошо?       Он говорит это, заглядывает в глаза, тепло улыбается, и я слышу: если станешь думать о боли, скажи об этом мне – и я буду рядом, чтобы тебя утешить.       И я совсем не думаю о том, что эти слова можно трактовать иначе: если станешь думать о боли, скажи об этом мне – и я буду рядом, чтобы причинить тебе ее.       

***

      Когда я говорю, что верю в мистику, я имею в виду некое иррациональное чувство, которое в народе называют шестым. Многие думают, что для его использования нужно иметь особый дар, но я верю, что оно есть в каждом из нас – просто дремлет, невостребованное в перегруженном информацией мире, где мы обитаем. Благодаря этому особому чувству иногда не нужно видеть глазами, слышать ушами или думать мозгами, чтобы что-то знать. Оно улавливает какие-то предпосылки на глубинном уровне, считывает вибрации, непостижимые рациональным мышлением, зрит в будущее, предвидя опасность, о которой нам не может быть заведомо известно. Именно оно заставляет человека сойти с рейса перед тем, как самолет потерпит крушение, пойти домой другим маршрутом и избежать столкновения с убийцей, без причины посетить врача и узнать о скрыто текущей тяжелой болезни.       Это чувство я испытал, когда впервые увидел Болотного в том ресторане.       Оно твердило мне: развернись и уйди. Трепыхалось в мозгу болезненной пташкой. Но я отмахнулся, проигнорировал предупреждение. Будучи вне себя от страха, от того, что собираюсь совершить, в тот день я не нашел в себе силы к нему прислушаться – мне было проще списать все на нервы. И оно ушло, затаилось, оставив меня один на один с кашей, которую я сам же и заварил. За месяц, прошедший с тех пор, я испытал неисчислимую массу иных чувств: боялся, страдал, мечтал, верил, тосковал, ждал, терпел, пылал… И лишь сегодня, едва открыв глаза в призрачном свете нового дня, я на долю секунды вновь ощущаю себя пустым, абсолютно чистым листом, самый центр которого пронзает тончайшее острие иглы.       Предчувствие.       И я совершаю непростительную оплошность. Вновь отмахиваюсь от него. А в следующий миг окончательно просыпаюсь, и чистый лист сознания теряет белизну, наполняется сотней мыслей, образов, воспоминаний, самые яркие из которых – о прошлой ночи.       Постель вся смята, но я в ней один. В воздухе витает запах чужого дезодоранта. Выползаю в коридор и застаю Болотного почти на пороге. Он складывает шампунь и электробритву в сумку, поворачивает ко мне голову и улыбается, а я вдруг испытываю стеснение и робость, а еще – неподдающееся описанию щемящее чувство, которое теплыми волнами раскатывается в груди.       – Уже уезжаешь? – прислоняюсь к стене, неловко мнусь, обнимая себя руками. Он закрывает молнию на сумке и подходит ко мне.       – Да. Мне на работу, а дорога неблизкая.       – Почему не разбудил? Я бы сделал тебе завтрак...       – Сделаешь в следующий раз. – Он приглаживает мои растрепанные лохмы, ласково проводит по щеке. – Что у тебя получается вкуснее всего?       – Не знаю, м-м... – Его ладонь такая нежная, и я накрываю ее рукой и жмурюсь, а затем, не сдержавшись, заключаю его в порывистые объятия. – Блинчики?       – Блинчики, – повторяет он вслед за мной своим великолепным бархатным басом, обвивает руками в ответ, кладет подбородок мне на макушку. – Звучит отлично. Буду ждать с нетерпением. – Посмеиваясь, он добавляет: – Кстати, твоя зубная паста – тихий ужас. Я ее выкинул и оставил свою.       – Ладно, – улыбаюсь, позевывая.       Все еще не вижу того, что у меня перед носом, считаю это милой придурью: чего еще ждать от стоматолога, да? Прижимаюсь к нему изо всех сил, жадно вдыхаю тонкий свежий аромат… Так не хочется его отпускать, черт, черт; вот бы утянуть его обратно в постель, валяться там весь день, всю ночь, всю жизнь. Он вдруг отстраняется, вновь обхватывает мое лицо, наклоняется для поцелуя, но я, спохватившись, отворачиваюсь:       – Я не умывался… Погоди, постой тут! Одну минуту…       Уношусь в ванную, включаю воду, чтобы быстренько почистить зубы. С тем же щемящим чувством кошусь на вторую щетку в стакане… Мог ли я подумать всего пару дней назад, что все так обернется? Сплевываю и быстренько плещу водой на лицо, приподняв очки; увы, на стене теперь нет никакого зеркала, даже разбитого, и потому перед возвращением приходится приводить себя в порядок вслепую, приглаживая волосы мокрой пятерней. Болотный убирает в карман телефон, в котором ковырялся, расплывается в одобрительной улыбке:       – Ты такой чистоплотный воробушек.       Притягиваемся друг к другу, как два магнита, сливаемся в горячем поцелуе. Эй, кто-нибудь, остановите время, умоляю… Зарываюсь в его волосы, веду большими пальцами по гладко выбритой, очерченной, волевой челюсти. Как я мог не замечать раньше, что он – произведение искусства? Еще немного, и у меня встанет, и потому недюжинным усилием воли заставляю себя оторваться, бормочу:       – Ты опоздаешь…       – Да, верно. – Он возвращается к вешалке, надевает кроссовки, пальто, накидывает на плечо сумку. Уже у самой двери оборачивается, вдруг подается ко мне и деликатно снимает с носа очки, осматривает перемотанную изолентой дужку. – Кстати, еще вчера хотел спросить – ты их в драке сломал?       – Ага… – растерянно протягиваю я, неловко чешу шею, вспомнив о своем обещании больше не махать кулаками. Ну, не то чтобы у меня оставалась нужда ими махать: теперь я понимаю, что те разрушительные порывы были вызваны исключительно тоской по Болотному.       – Но у тебя же есть линзы на всякий случай?       Киваю и щурюсь, глядя на смазанное пятно, в которое превратился мой возлюбленный. Он отрывается от изучения дужки и поднимает глаза на меня.       – Знаешь… эти очки тебе не идут.       ...Пускай я вижу плохо, воображение само дорисовывает детали. В конце концов, я уже видел это выражение на его лице. И уже слышал этот тон – тогда, в тот злополучный вечер у него дома, аккурат перед тем, как милое свидание обернулось непоправимой катастрофой.       Кстати. Я тебе тоже хотел одно видео показать...       Он разжимает руку. Очки падают на пол у его ног. Я слышу лишь звук их падения, но мой взгляд все еще прикован к ясным зеленым глазам, которые с ледяной пристальностью буравят меня до самой подкорки.       Хрусть.       Холодок пробегает по моей спине. Медленно опускаю подслеповатый взор вниз. Нога в белом кроссовке поворачивается, с треском втаптывает хрупкий предмет в землю, словно надоедливого таракана. И почему-то я не могу шевельнуться, не могу проронить ни звука, лишь чувствую, как пробудившая меня этим утром игла беспочвенной тревоги с торжествующим свистом вонзается прямо в сердце.       – Я буду покупать тебе линзы. Возьми мой телефон, установи Телеграм и скинь, какие тебе нужны. Я приеду вечером. Будь хорошим мальчиком, ясно?       Напоследок он чмокает меня в лоб, разворачивается и уходит, хлопнув дверью. А я еще долго стою на одном месте и отупело моргаю. До тех самых пор, пока ноги не подкашиваются и я не оседаю на пол, сгребая дрожащей ладонью то, что осталось от моих очков.       Шах и мат.       И нет, я шокирован вовсе не его поступком. Видит бог, это не просто поступок. Это выбор, перед которым он меня поставил.       И теперь я подношу к глазам руки, покрытые рядами тонких красных борозд, шокированный лишь тем, что я сделал этот выбор уже давным-давно.