Дешевка

      Стоит пачке дешевого корма надорваться, как из кустов на другой стороне улицы возникает черное лохматое пятно и оголтело несется через весь двор. Пузатая рыжая кошка по имени Макарошка в ужасе отскакивает от миски.       – Кыш! Это не твоя жрачка! – пытаюсь я оттащить тощую тушку, жадно чавкающую кормом. Куски вываливаются изо рта и разлетаются по округе: ест, как свинья, даром что кот. И манер никаких – кто, скажите на милость, станет отжимать еду у беременной дамы?       Не знаю, стоит ли делить бездомных котов на своих и чужих, но этот точно не мой. Понятия не имею, откуда он взялся. Ребра выпирают, явно оголодавший. Но при этом сопротивляется яро, извивается и молотит лапами, рвет когтями меня и мою футболку, когда я пытаюсь утихомирить его. Растрепанный Везувий, нареченный так за свою любовь сожрать какую-нибудь гадость с земли, а потом ходить и извергать это повсюду, осторожно вылезает из подвального окошка в основании дома и начинает ползать вокруг, вынюхивая куски, выпавшие из пасти черной бестии.       – Точно, Бестия, – говорю я в дрыгающуюся усатую морду. – Буду звать тебя Бестия.       Мне приходится провернуть целую операцию, чтобы удержать его одной рукой, пока другой открываю вторую пачку корма. Отпинываю подальше пластиковую крышку из-под квашеной капусты, неаккуратно вываливаю туда еду, выпускаю оголодавшее чучело. Судя по скорости, с которой набивает брюхо, он разделается со своей порцией за секунду и опять пойдет объедать Макарошку. Эх.       Замешиваю остатки корма в миску с рисовой кашей, зачерпываю получившееся месиво рукой и тычу Везувию в моську:       – На. Нет, мы не будем жрать всякую бяку и задристывать весь поселок, мы будем жрать кашу...       Сначала он противится, но зная, что от меня так легко не отделаешься, нехотя принимается жевать. Пара его друзей прибегают на шум возни и, оценив исходящие от Бестии недобрые вайбы, решают примкнуть к трапезе Макарошки. Умудренный опытом Барсик смотрит на происходящее снисходительно – не собирается менять належанное место под теплым июньским солнцем на дешевый балаган. Хотя, судя по хитрой моське, он уже где-то откушал.       – А кто это у нас тут такой важнючий? Кто это у нас такой сурьозный? – сюсюкаю я, присев возле него на корточки, и он доверительно подставляет мне пузо. Напоследок обвожу взглядом остальных своих фамильяров, чавкающих на все лады, сообщаю: – Меня сегодня ждет непростой денечек, ребята. Еду зубы лечить. Какой кошмар. Я последний раз у зубного был примерно... никогда. Но мне тут обещали хорошего врача подогнать. Надеюсь, им будет какая-нибудь милая и добрая женщина, хе-хе... Но даже если так, все равно страшно.       Выбрасываю пустые упаковки в урну, возвращаюсь в подъезд и держу путь к соседской двери. Заношу руку над звонком, но медлю. Дело в том, что прошлой ночью в мамкиной комнате я был, скажем так... излишне громким. И если вдруг соседи, чья спальня примыкает к той стене, все слышали, то я понятия не имею, как теперь смотреть им в глаза.       Ну, была – не была. Станем уповать на то, что слух у пожилой четы уже не такой острый, что их сон достаточно крепкий, а стенки дома толще, чем мне кажется.       – Бегу-бегу, – доносится до моих ушей. Дверь распахивается, в нос бьет запах жареных лука с морковью, возникшая на пороге Людмила Сергеевна в переднике делает приглашающий жест. – Заходи, заходи, дорогой. А я тут суп варю. Ну как там, погода хорошая на улице? Тепло? Покормил свою пушистую ораву?       – Покормил. – Скидывая кроссовки, вглядываюсь в лицо женщины в страхе заметить на нем какие-то перемены, но, к своему облегчению, вижу лишь привычное радушие. – И на солнце тепло. Рекомендую сходить на прогулку. Как ваш остеохондроз?       – Ой, да ну его, – она отмахивается, как обычно не желая брюзжать о своих болячках. – Руки-ноги двигаются – и ладно. Тебе поклон низкий, что помочь пришел.       – Да ерунда, мне совсем не трудно.       – Ты с комнат начнешь? Я, наверное, как раз суп доделаю, пока ты управишься. Потом быстренько тут помоешь, а потом пообедаем с тобой, да? Я там все подготовила, на столе...       Киваю, ухожу в комнату. Водружаю на подоконник таз с теплой водой, средство для мытья стекол и ворох старых газет, осторожно открываю проржавевшие задвижки и распахиваю рамы. В комнату врываются свежие ароматы лета, прорезая застоявшийся, пахнущий лекарствами воздух.       Почти час усиленно драю окна. Для себя бы я так не старался, но для соседей выкладываюсь на полную – не дай бог их дочь, приехав на выходные, раскритикует мою уборку. Мы с Катей не особо часто видимся с тех пор, как она перебралась в Питер, но, если вспомнить детство, она всегда обращалась со мной, как с сирым и убогим дауненком. Хотя, полагаю, у нее имелись на то основания: она ведь жила за стенкой и прекрасно знала об обстановке, в которой я рос. Но пускай мне следовало просто тихо радоваться наличию рядом человека, за которым я мог донашивать одежду и доигрывать в игрушки, внутри меня всегда сидело необъяснимое желание доказать Кате, что я не такое убожество, как она думает.       – Можешь еще компьютер глянуть? – просит Людмила Сергеевна, разливая по тарелкам суп после того, как я заканчиваю с окнами на кухне. – Что-то у меня Скайп не открывается, вчера пыталась крестной позвонить – не вышло...       Хлебая наваристые щи, испытываю свое терпение на прочность, ковыряясь в адски тормозном ноутбуке с доисторической операционкой на борту. После каждого клика тачпадом, прежде, чем что-то откроется или загрузится, пользователю предоставляется время не то постичь дзен, не то вышвырнуть этот хлам на свалку. На его фоне мой собственный компьютер кажется турбо зверем. И как еще соседка умудряется вечно накачать сюда какую-то шляпу? Сношу мусорный софт, переустанавливаю Скайп.       – Вот, теперь все должно работать.       – Спасибо тебе большое, Сашенька. Ой, слушай. Мне еще Кате надо подарок заказать. Она надиктовала мне, что хочет, сейчас... – Женщина роется в кармане халата, протягивает клочок бумаги. – Вот. Поможешь?       Смотрю на список непонятных наименований. Кажется, это какая-то новомодная косметика, в которой ни я, ни Людмила Сергеевна не шарим, а значит, придется повозиться. Неуверенно поднимаю глаза:       – А это до завтра подождет? Я просто в Питер еду, боюсь, мне уже пора собираться на электричку...       – Конечно-конечно, – машет рукой женщина, забирая листок. – До ее дня рождения еще куча времени. Больше даже, чем до твоего. А ты сам-то уже подумал, что хочешь?       – Я вас умоляю, – поднимаюсь из-за стола, направляюсь в прихожую. – Не стоит на меня тратиться. Пообещайте, что не будете, ладно? У меня и так все есть.       Она кивает, но хмуро, улыбка сползает с ее лица. Выходит проводить меня, глядит, как я натягиваю свои новые кроссовки, вытирает руки о передник. Мнется. Тихо говорит:       – Ты бы бросал это дело, Сашенька.       – Вы о чем? – с холодком на сердце переспрашиваю я, уже догадываясь об ответе.       – О том, чем ты занимаешься с этим мужчиной.       Черт... Чувствую, как лицо заливается багрянцем. Они все же слышали. Впрочем, нужно ли им было что-то слышать, если и так этот человек чуть ли не каждый вечер заявляется в мою квартиру? Наверняка им уже давно примелькался и он, и его машина. Ох... Она сейчас станет внушать, что быть гомиком – болезнь, которую надо лечить? По большому счету, это не ее дело. Но я теряюсь в попытках придумать, как сказать это вежливо, чтобы не задеть женщину, которая обо мне заботилась и была мне дорога.       Надо придумать отмазу. За что можно выдать звуки половой активности? Хм... Мы репетировали пьесу? Где герой умирает. В муках.       – Да, деньги нелегко достаются. Но их нужно зарабатывать честным трудом. Что бы сказала Татьяна? Разве она бы хотела, чтобы ты... – Людмила Сергеевна осекается, тихо всхлипывает, – продавал себя...       Че?       Продавал... себя?       Типа... она думает, что я занимаюсь проституцией и Болотный – мой клиент?       Почему-то это так орно, что я не могу сдержать смех. Ну да, вчера посреди ночи я пошел в мамкину комнату закрыть окно, из которого сквозило, а он приперся следом, поставил меня раком и выебал, как последнюю шлюху... Но это не значит, что я действительно шлюха.       Хотя в целом я могу понять, почему соседка так решила. Я изменился. Теперь у меня стильная стрижка, хорошая одежда и обувь, я «не уродую лицо очками» (это цитата), синяки и ссадины от драк сошли, и я даже немного поправился: буквально на третий свой приезд Саша привез мне «нормальные человеческие» (тоже цитата) продукты, а потом решительно выгреб все содержимое моего холодильника и кухонных шкафов в большой мусорный пакет. Пакета было достаточно и маленького – я не держал дома какие-то объемные запасы, – так что, думаю, он взял большой для пущего драматизма. Он многое любит делать для драматизма, этот дурацкий актеришка.       – Вы все не так поняли, – пунцовый от стыда и смеха, мямлю я под неодобрительным взглядом Людмилы Сергеевны. По привычке пытаюсь наклонить голову – все еще не научился жить без длинных патл и очков, за которыми так удобно скрывать свои эмоции. – Никто себя не продает. Честно. А это... Ну, насчет нас... Я потом все объясню. Простите, мне надо бежать, всего хорошего...       В спешке покидаю квартиру и скрываюсь за соседней дверью. Даже не знаю, как я рассчитываю потом объясниться. Ладно... Поживем-увидим. А пока что мне нужно в душ – смыть с себя пот и оконную грязь. Тщательно начищаю зубы, которые предстоит лечить; думаю об этом все с большим содроганием. Вылезаю из ванной, вытираюсь, провожу ладонью по запотевшему зеркалу, новому, которое смог повесить с великодушной помощью Геннадия Ивановича и его перфоратора.       – Надеюсь, ты довольна, мама, – бормочу под нос, оглядывая декоративные узоры на кромке стекла и вспоминая свой давнишний сон. Переводя взгляд на собственное отражение, криво усмехаюсь: да, следы драк сошли, но теперь их заменяют другие – засосов, укусов, грубых пальцев и плетки. – Хотя уверен, что нет.       Иногда мой воспаленный разум против воли представляет, что в тот роковой день перед самой смертью на мою мать снизошло озарение – она узрела будущее, эти два месяца моей жизни, и именно увиденное стало причиной ее инфаркта. А послание свое на журнальном столике она попросту не успела закончить. Уверен, она хотела написать: «Болотный – зло». Вероятно, если бы еще оставались силы, дополнила бы: «Держись от него подальше».       Ну, теперь-то я это знаю. Но ничего поделать уже не могу. «Поздняк метаться», как любит говорить он сам.       Нанося пену для бритья, по привычке экономлю, размазываю ее тонким слоем по едва отросшим волоскам на нижней челюсти. В экономии нет никакого смысла, и кое-кто осудил бы меня за нее, но, к счастью, кое-кого тут нет, а я могу отдать дань частице прежнего себя, расчетливого и прижимистого нищеброда. Что говорить, мне до сих пор странно пользоваться нормальным станком. Оказывается, можно побриться, ни разу не порезавшись. Оказывается, одежда бывает качественной, техника – шустрой, колбаса – вкусной, а еще существует обувь, в которой не потеют ноги... Может, я все-таки шлюха? Уж лучше быть ею, чем признать, что остаюсь с тираном вроде него совсем не ради денег.       Сушу волосы, после долгих раздумий пробую уложить их пижонской помадкой, банка которой теперь обитает на моей стиралке. Делаю это впервые и сразу жалею. Сто баллов из ста по шкале лощеных пидорасов. Да и специфический мятный запах будет меня выдавать, теша и без того непомерное эго владельца банки: по-любому порадуется, что в очередной раз склонил меня на темную сторону. Нет, такого удовольствия я ему не доставлю. Яростно намываю голову повторно. Теперь бы не опоздать на электричку. Одеваюсь, собираю рюкзак, хватаю телефон, который оставлял на зарядке в своей комнате...       Ой. Десять пропущенных. Это попадос. Боясь отвлечь его от работы, просто строчу сообщение с извинениями. Получаю обратный звонок лишь на пути к вокзалу.       – Почему не отвечал?       – Я же... – осекаюсь, чуть не допустив оплошность: фраза «я же говорил» в нашей паре застолблена за Сашей, и мне категорически запрещено ее употреблять. А учитывая, что я и так разозлил его с этими пропущенными вызовами, оплошность грозила стать роковой. – Я имею в виду, что мыл окна у соседей, а телефон оставил дома. Поэтому не брал. Извини.       – Ты где? Включи видео.       Ха. Наверняка думает, что я прогуливаюсь, держась за ручки с Павликом или что-то такое. Делаю, как он говорит, специально обвожу камерой пространство вокруг себя: вот, никого нет, успокойся, ревнивец.       – Иду на вокзал. Уже почти дошел. Времени еще вагон. Приеду даже раньше, наверное.       – Хорошо. Будь осторожен. И не разговаривай с незнакомцами.       ...Можно подумать, от этого будет какой-то прок. Можно подумать, если сердобольный незнакомец, с которым я завяжу разговор, вдруг протянет утопающему в болоте мне руку помощи, я схвачусь за нее, а не оттолкну.       Впрочем, даже попытайся я схватиться, мой спаситель попросту станет еще одним Павликом.       Этот неопрятный бородатый раздолбай двадцати пяти лет сменил Полину после ее ухода. Насколько я понял, в его семье сложились не самые теплые отношения: они ютились всемером в небольшой двушке на окраине Питера – его родители, трое их детей, девушка среднего брата, которая к тому же была на сносях, и престарелая бабушка. И больше всех из этой шоблы гнобили старшего сына, Павлика, за то, что он ничего не делает, ни к чему не стремится и все никак не может съехать. Когда дальняя родственница оставила им в наследство квартирку в нашем захолустье, он ухватился за эту возможность, чтобы обрести самостоятельность, жить – не тужить, «пыхать травку и гамать в приставку». Не знаю насчет «не тужить», но чтоб по крайней мере жить, требовались средства – собственно, так Павлик и стал моим новым напарником. Да, он был туговат и приходилось порой повторять ему по три раза, что и как надо сделать, но его добродушная непосредственность могла растопить любой лед. А его тупизну компенсировала крепкая комплекция, благодаря которой таскать тяжелые коробки ему было куда проще, чем хлюпику вроде меня.       С ним оказалось легко найти общий язык, если можно так выразиться. У него имелась тысяча кулстори на все случаи жизни, которые достаточно было послушать с заинтересованной моськой, чтобы завоевать его абсолютное и безоговорочное доверие. В выходные он намеревался оттягиваться по полной, и вышло так, что в первый же совместный рабочий день мы настроили столько планов, сколько я не строил за всю свою жизнь. И что покатаемся на вейках, и что покатаемся на сапбордах, и что съездим на лесное озеро, и что сходим по чернику – он так смешно говорил это «по чернику», травя нелепые байки про доставшиеся ему от тетки боты, в которых он собирался идти по эту чернику, что я ухохатывался до слез, – и что затусим у него и зарубимся в «Мортал Комбат»... Я даже начал подумывать, не покурить ли мне как-нибудь травку вместе с ним. Из-за моей неприязни к любого рода веществам это безобидное дельце казалось каким-то великим грехопадением, и было одновременно стремно и захватывающе грезить о том, как я его совершу.       Однако уже тогда я чувствовал присутствие на горизонте смутной фигуры, которая похерит все эти планы на корню. К тому времени мне казалось, что я хорошо знаю, из какого теста состряпан Саша, и тем не менее он не переставал преподносить мне все новые и новые сюрпризы. Словно яд по венам, он проникал в мою жизнь стремительно и беспощадно, а что я делал в ответ? Упивался этим, как последний торчок. Одного того дня, когда он сломал мои очки и тем самым негласно заявил о том, как будут развиваться дальнейшие отношения между нами, мне хватило, чтобы понять: он – именно то, что мне нужно. Не дурацкое лезвие в руке, которое всякий раз я трусливо отдергивал. Истинное разрушение. Неотвратимое. С тех пор с моего молчаливого согласия он свободно распоряжался мною, моими вещами и моим временем; наверное, он считал, что последним рубежом обороны остается моя голова, судя по частоте, с которой он задавал свой излюбленный вопрос «О чем думаешь?». Он не догадывался, ха, что преодолел этот рубеж давным-давно, еще в ту пору, когда после нашей первой встречи я сидел, как ненормальный, и ждал сообщение от него.       Правда в том, что я прекрасно знал, что будет, когда умолчал о своем новом коллеге. Я намеренно умолчал о нем. И был совсем не удивлен, когда, стоя у плиты и готовя ужин, услышал из-за спины заинтригованное:       – Тебе тут какой-то Павлик пишет.       – Снова лазишь в моем телефоне? – бросил я меланхолично. Обернувшись через плечо, увидел в ответ знакомую наглую ухмылку.       – Да. Какие-то проблемы? И кстати, это мой телефон.       Классный аргумент. С ним вроде как и не поспоришь. Хотя следует заметить, что для человека, который с завидной настойчивостью подсаживал меня на финансовую иглу, Саша прибегал к подобного рода аргументам крайне редко. Именно этому я удивлялся, а вовсе не тому, как он перечитывает пару жалких сообщений из чата с моим новым знакомым и изучает укуренный мем на его аватарке.       – Это мой новый напарник. Мы с ним думали на днях на пляж залететь.       – Павлик, – издевательски протянул он. – Имя-то какое.       Вновь отвернувшись к плите, я закатил глаза, помешивая в казане тушеное мясо. Я мог бы сказать, что Саша – тоже дурацкое имя, но тогда невольно обосрал бы и самого себя.       – Я ведь не ревную тебя к твоим друзьям.       – Своих друзей я знаю много лет, а ты с этим Павликом знаком один день – и уже намылился куда-то?       – Странно слышать такое от человека, с которым через пару часов после знакомства мы оказались в отеле.       – Именно это меня и пугает. Кто знает, где вы окажетесь с этим Павликом?       – На пляже, видимо.       – Никаких пляжей, ясно? – Мои волосы уже привычным жестом сгребла грубая ладонь. – Ты еще не понял, солнышко? Ты будешь делать то, что я говорю.       Но этим история не кончилась. Спустя пару дней он специально приехал раньше обычного, чтобы оценить степень угрозы, исходящей от моего нового коллеги. А, следует сказать, что один из его кинков – заставлять других ползать у него под ногами. Обычно этой чести удостаиваюсь я, но в тот день не повезло Павлику: он сидел на корточках, пока Саша вынуждал бедолагу таскать рандомные бутылки с нижних полок под предлогом того, что у него болит спина. Я-то знал, что у него нихуя не болит и что он здоровее всех нас вместе взятых, но ничего не мог поделать: кому-то надо было стоять на кассе, а проклятая очередь все никак не рассасывалась.       – Хорошо, что именно вы мне помогаете, – доносился до моих ушей знакомый холодный голос. – Ваш коллега слишком юн и явно не разбирается в алкоголе. А вот вы, напротив, выглядите так, будто любите заложить за воротник.       В ответ Павлик недоуменно хлопал глазами. Кажется, подозревал, что его опустили, но не был до конца уверен: его сбивал с толку обманчиво вежливый тон. Ну, как я уже отмечал, этот бугай не особо умный.       – А вот вы выглядите так, будто вам завтра на работу, – не сдержавшись, крикнул с кассы я. – Так что какой алкоголь, уважаемый? Вот, «Палпи» – отличный выбор. Как сказал один великий человек, «и поесть, и попить».       Саша расплылся в сальной ухмылке. С этой фразой накануне вечером он кончил мне в рот. Трюк сработал: он оставил несчастного Павлика в покое и покорно встал в очередь. После его ухода мы облегченно вздохнули и отвернулись к диспенсеру с сигаретами, пытаясь починить заедавшую задвижку. Мой напарник выглядел слегка подавленным, и, чтобы как-то загладить вину перед ним, я утешающе положил руку на крепкое плечо и сказал:       – Не принимай близко к сердцу, тут много мудаков приходит.       Павлик обернулся, и с его уст слетело испуганное «ох».       – Забыл мороженое взять, – невинно пояснил стоящий за нашими спинами Саша, кидая на прилавок брикет пломбира. Он явно все слышал про «мудаков». И ему было по кайфу. В своей голове он уже шил мне дело, чтобы через пару часов, когда мы окажемся наедине, вынести приговор и сразу приступить к его исполнению.       И я даже не мог представить, куда именно он затолкает мне это мороженое.       ...В сквере напротив вокзала отирается группа малолеток. От нее отделяется субтильная фигура, бежит мне наперерез, крича:       – Саня, эй, стой!       – Привет, Вик. – Останавливаюсь, настороженно глядя на тринадцатилетнюю пигалицу, которую едва знаю. – Чего тебе?       – Можешь «Парламент» нам купить? – она кивает на «Магнит» неподалеку и достает телефон в чехле с ярким детским принтом, так контрастирующим с поведением его владелицы. – Я тебе деньги переведу.       Растерянно моргаю. Она лупает глазами в ответ дерзко, без тени смущения, явно не ожидая отказа. Нетерпеливо притоптывает ногой в замшевой балетке. Прочесть ей лекцию о вреде курения? Даже владей я ораторским искусством, это бы вряд ли сработало.       – Слушай, я на электричку опаздываю, – пытаюсь отделаться от нее, возобновляя движение, но она шагает рядом, тыча мне в лицо экраном своего пестрого смартфона.       – Успеешь. До нее еще двадцать минут. Мы тут как раз подругу ждем из Выборга. Сходи купи, ну че те, сложно, а?       – Не буду я ничего вам покупать. Идите лучше книжки почитайте.       – Да пошел ты нахуй, – цедит она сквозь зубы.       Удивленно оборачиваюсь. Она показывает мне средний палец и злобно топает обратно к своей компании. Эх, как же быстро взрослеют дети в наше время.       Оказавшись на перроне, отворачиваюсь от ожидающей поезда толпы, опираюсь на перила и отрешенно созерцаю сияющие в лучах солнца металлические бока элеваторов. Достаю телефон, пишу Полине:       «Твоя дочь попросила меня купить ей сигареты».       Я мог бы добавить, что Викина тупость будет похуже ее вредной привычки: на что вообще рассчитывала нахальная мелюзга, делая свой агрессивный выпад в конце? Но думаю, моя бывшая коллега и сама все понимает.       «Спасибо, что сказал. Я ей бошку откручу».       Надо же. В своей голове я читаю сообщение Полининым голосом. Видимо, слегка скучаю по ней и ее фирменным угрозам открутить кому-то бошку. Надо будет как-нибудь проведать ее на новом месте. Заодно смогу присмотреть подушку на замену той, которую распотрошил один неуравновешенный тип – ибо как я посмел во сне обнимать не его, а какую-то галимую подушку?.. Через минуту прилетает встревоженное:       «Ты ж не купил, надеюсь?»       «Как ты могла так подумать про адепта зожа, ха-ха», – пишу я и отправляю глупый аниме-стикер. Она отвечает стикером с какой-то утомленной рыбиной и интересуется:       «Как ты там, адепт зожа?»       «Как обычно, – набираю, решив быть с ней искренним. – Ем, сплю, саморазрушаюсь».       «Кончай себя жалеть, Шоров, – получаю в ответ. – И за ум уже возьмись».       Хотел бы я не понимать, о чем она говорит. Вероятно, она сама до конца не понимает, а между тем попала в яблочко. Всю дорогу я периодически открываю чат и перечитываю ее слова, отзывающиеся в душе какой-то грустной теплотой.       А перед самым выходом из вагона, скрепя сердце, удаляю три последних сообщения. Почему-то я не хочу, чтобы их увидел тот, кто без зазрения совести регулярно инспектирует мой телефон.       

***

      Эта клиника... Чувствую себя, как бомж в Букингемском дворце. Повсюду блеск, лоск, белизна и стекло. Наверное, работай я в такой обстановке, мое ЧСВ тоже разрослось бы до самых небес. Дутогубые красотки за стойкой в приемной приветливо спрашивают, по записи ли я. Теряюсь, не знаю, что ответить, неуверенно мямлю назначенное время. Меня узнают, называют по имени-отчеству, просят документы. Заполняю какие-то анкеты потной от страха рукой. Напротив попивает чай дама, которая выглядит так, будто спускает за день больше, чем я зарабатываю за месяц. Разглядываю ее огромные ногтищи со стразами – исподтишка, конечно, – витрины со всякими зубными штуками-дрюками, многочисленные сертификаты на стенах. Мне тоже предлагают чай или кофе, но я испуганно мотаю головой. Что, если доктор, к которому (или к которой – я все еще лелеял надежду, что это будет милая женщина) меня пристроил Саша, сочтет мои зубы недостаточно чистыми, и потом на перерывах они будут обсуждать это и глумиться надо мной? Отказываюсь и от воды, опасаясь не справиться с навороченным автоматом, стоящим в углу. Просто скромно отхлебываю из бутылки, которую принес в рюкзаке, от волнения обливаюсь и, кажется, теперь выгляжу еще тупее.       Бля, как же мне тяжко в таких местах.       Спустя четверть часа еще одна девушка модельной внешности, но уже в медицинском костюме, вырывает меня из тревожного забытья и ведет за собой по коридору. Белая ткань ее штанов столь тонкая, что под ней можно разглядеть темную полоску стрингов. И зачем кое-кто сидел на сайте знакомств, когда у него под боком такое?       ...Разумеется, это вопрос риторический. Со временем я понял причины многих его поступков. Например, почему он пришел на встречу, заведомо зная, что моя фотография изменена в редакторе. Он надеялся увидеть чучело, на которое без фотошопа взглянуть жалко. Такие люди – лакомый кусок для него. В этом и кроются истоки его так называемой бисексуальности. Ему действительно наплевать на пол. Наплевать на внешность, на голос, на физические данные. Ему важно, чтобы ты был идеальной жертвой для него. У него стоит не на сиськи и не на жопы, а на закомплексованность, уязвимость, страхи. Не удивлюсь, если все его бывшие – такие же замухрыжки, как я.       Но мы не обсуждаем его прошлые отношения, эта тема – табу. Как и наша первая встреча, когда я пытался его убить. Или наша вторая встреча, когда он предъявил мне за ту попытку. Со временем я стал понимать, почему он это сделал. Причина была действительно в злости. Но злился он не от мысли, что мог умереть. Он злился от осознания, что в какой-то момент я имел над ним абсолютное превосходство, а не наоборот.       ...Ловлю себя на том, что без стеснения пялюсь на ходящие под тканью упругие ягодицы своей провожатой и невольно задаюсь вопросом: носит ли Саша настолько же прозрачные штаны? Выясняется, что нет: они более плотные и к тому же темно-синие. Он сидит за столом и пишет какие-то бумажки. Неровный, пляшущий почерк с головой выдает психическую нестабильность. Неуверенно приближаюсь, тихо уточняю:       – Привет. Эм.. А где мой врач?       – Прямо перед тобой.       Замираю в неверии, которое тут же сменяется ужасом. О... Вот оно что. Я-то думал, это договорняк. А это разводняк.       – Что-то смущает? – поднимает он на меня цепкий взгляд. – Думаешь, я плохой врач? Алла, скажите, я плохой врач?       – Александр Глебович – первоклассный специалист, – бросает через плечо его ассистентка, возясь с инструментами. – Вы попали в отличные руки.       – Вот, слышишь? В отличные руки, – он приглашающе кивает на кресло, эту жуткую конструкцию в самом центре кабинета.       ...Итак, между нами было столько интимного, что всего и не перечислишь. Я даже как-то позволил ему сделать мне клизму, сука, зачем я вообще сейчас вспомнил об этом... И все же, разрешить ему ковыряться в моих зубах – это какой-то новый уровень извращений. Хотя я даже не знаю, чего именно боюсь. Что он специально сделает мне больно? Что в нем возобладает садист, а не врач? Нет, уверен, он не станет рисковать своей репутацией и намеренно причинять вред моему здоровью, а тем более зубам. Все-таки для Саши зубы – это святое. Так что проблема скорее в том, что я... стесняюсь? Ну да, стесняюсь. Стесняюсь сидеть перед ним с беспомощно распахнутой пастью. И мне тошно от мысли, что именно он станет свидетелем моей боязни стоматологических манипуляций.       Поэтому я суетливо достаю телефон и делаю вид, что отвечаю на звонок.       – Алло. Да. Что вы говорите? Пожар? С наводнением?! Да, выезжаю. – Пячусь к выходу, бормочу: – Извините, пожалуйста, там ЧП, мне срочно надо домой...       Стремительно улепетываю по коридору, теряя бахилы. Саша выбегает следом, хватает меня за предплечье, толкает в первую попавшуюся дверь – за ней оказывается рентгеновский кабинет.       – Ну и что за цирк ты устраиваешь?       – Я? Это все ты! Ты меня обманул!       – Ну, технически, я не обманывал. Я сказал, что найду тебе хорошего врача. Но не уточнял, кто им будет.       Мразота. Играть словами – одна из его любимых фишек, да. От обиды у меня на глаза наворачиваются слезы.       – Это неэтично...       – Да какое блин неэтично, Саня, я ж не операцию на сердце тебе буду проводить. К тому же я уже давно рассмотрел все твои кариесы и прикинул, что с ними делать.       Он видит, как я жмусь к навороченному рентгеновскому аппарату почти на грани истерики, чешет в затылке, и это такая редкость – видеть его смущенным.       – Да не психуй ты. Черт. Не знаю, как объяснить. Не могу я позволить кому-то другому копаться у тебя во рту, ясно?       – А если мне к проктологу однажды понадобится?       Его лицо становится жалобным. Он выхватывает из кармана айфон, чеканит:       – Сири, напомни записаться на курсы проктологии.       – Кончай паясничать, Болотный! – Вырываю телефон у него из рук, отключаю голосового помощника. – Ладно, пошли, похуй уже. Зря я сюда, что ли, перся...       – Молодец, солнышко. Я твой ротик самым лучшим образом вылечу. – Он чмокает меня в нос, а следом, вдруг схватив за волосы, дергает голову назад, насмешливо шипит в лицо: – Всего час – и он полностью рабочий.       Когда я залезаю в кресло, мне вспоминается, как в давние-предавние времена – на деле пару с половиной месяцев назад, но кажется, что с тех пор прошла вечность, – я всерьез подумывал записаться к этому докторишке на прием, чтобы убить его. Честно говоря, сейчас это желание снова оживает во мне. Перед тем, как натянуть перчатки, он любезно интересуется:       – Тебе включить мультики?       – Включи то, что мы вчера не досмотрели.       Он поджимает губы. Но опасается, видимо, что без выполнения этих требований я не позволю ему ковыряться в своих зубах. Отъезжает на стуле к компьютеру, клацает мышкой. На экране над моей головой открывается трукрайм-ролик. Так во время лечения я могу смотреть не в хитрые глаза своего противного стоматолога, а на умиротворяющие фотки с мест преступлений. Слушая смачные описания кровавых убийств, ассистентка Алла всю дорогу обреченно вздыхает. Хоть какая-то отдушина.       Позже, когда мы едем в машине, я разминаю онемевшие от анестезии челюсти и язык, пересказывая Саше сегодняшний диалог с соседкой. Отсмеявшись, он спрашивает:       – Так и что ты ей в итоге сказал?       – Да отбрехался как-то. Мол, она неправильно все поняла. И сбежал.       – Объяснил бы, что у нас горячая мужская любовь.       Сдвигаю брови, хотя не сразу понимаю, за что именно зацепился мой слух... Ах, да. Первый раз слышу, чтобы Саша, пускай и в стебной форме, заговорил о любви. Обычно он говорит только о нелюбви. Своей нелюбви к чему-то.       – Да как-то жалко старушку.       – Когда ты уже переедешь в Питер? – заводит он свою любимую шарманку.       – Я пока не готов. Мне тут тяжело, я задыхаюсь. Я не привык к большому городу.       – Хватит уже из себя деревенщину корчить. Ты ж не какая-то там доярка с хутора Большие Залупки. В твоем Рощино все то же самое, что и тут, разве что масштабы поменьше.       – Ты ведь не жил там и не рос. Тебе не понять, – с тихим вздохом отворачиваюсь к окну.       На самом деле, это отмаза. Единственная отмаза, которую он пока еще принимает. Правда заключается в том, что я не могу позволить себе этот переезд в материальном плане. И одновременно не могу позволить ему платить за аренду, хотя он не раз предлагал – это бы означало впасть в окончательную финансовую зависимость от него. Он и так сорит вокруг меня бабками, как невменяемый. Нет, он хорошо упакован, конечно, но все же не олигарх. И у него все еще есть незакрытые кредиты.       Эх, видимо, рождение нищебродом накладывает на человека классовую особенность: все время париться из-за денег. Мне вот кажется, Саша вообще о них не думает, просто живет, как бог на душу положит. Вот, например, на экране айфона выскакивает уведомление от букмекерского приложения. Слышу протяжный вздох.       – Ставка не зашла?       – Ага.       – Моя тоже.       – А на что ты ставил?       – Что ты запрешь меня в своем кабинете и заставишь с той распоркой во рту делать тебе минет.       – Сири, напомни записать Саньку на еще один прием…       – Ничего ему не напоминай, Сири! Ноги моей больше не будет в этой обители лжи и обмана.       – Будет. Кроме шуток. Тебе нужно брекеты ставить. Не ссы, это буду делать уже не я... Кстати, ты таблетки принял? Уже время.       Ах, да. Хотя от терапии я все еще отказывался, неделю назад он все же убедил меня сходить на прием к своему знакомому психиатру. Так что теперь я пью антидепрессанты, а в ожидании, пока они начнут действовать, практикую позитивное мышление.       Хотя я не уверен, правильно ли понимаю суть этого термина. В целом, я просто стараюсь чаще думать о хорошем и не зацикливаться на плохом.       Я стараюсь вспоминать о том, как на мой вопрос, почему он не обогнал чувака, бесцеремонно подрезавшего его на дороге, Саша спокойно улыбнулся и ответил:       – Куда спешить? В этой машине я везу самое дорогое, что у меня есть.       Я стараюсь не вспоминать о том, как он, пригубив кофе, который велел мне сварить, все с той же спокойной улыбкой вылил его мне на голову и процедил сквозь зубы:       – Сколько раз я тебе говорил, блядь, что нужно подогревать сливки перед тем, как взбиваешь их.       Я стараюсь вспоминать о том, как однажды после секса спросил его, обессилено откинувшегося на подушки, было ли ему хорошо, и он рассеянно улыбнулся и сказал:       – С тобой всегда хорошо.       Я стараюсь не вспоминать о том, как ушел в душ, а, выйдя, увидел, как мои трусы полыхают в кухонной раковине.       – Я сука понял, что ненавижу красный цвет, просто терпеть не могу.       Он не трахает меня, когда я не хочу этого. Потому что я всегда хочу для него. Если он рвет мне волосы или душит, значит, я сам хочу этого. Если он связывает и хлещет меня ремнем, значит, я сам хочу этого. Если я не хочу, но он хочет, то и я хочу.       Убраться в твоей квартире? Не вопрос. Приготовить тебе еду? Не вопрос. Погладить тебе рубашку? Не вопрос. Я ведь глажу ее правильно? Прости, я случайно сжег ее утюгом, прости, прости, не наказывай меня... Нет, накажи, я знаю, что ты хочешь. И я тоже хочу. Для тебя. Для тебя.       Я отношусь к этому, как к игре. Игре в покорного раба и своенравного господина, которая никогда не прекращается. Особый прикол в том, что он ни разу... меня не бил? Я имею в виду настоящие побои, не сексуализированные. Шлепки, укусы, пощечины и прочая грубая сила в постели – пожалуйста, но за ее пределами он ни разу не поднял на меня руку. Это реально поражает до глубины души. В последнее время я даже ловлю себя на мысли, что жду этого. Жду с каким-то нездоровым нетерпением. В редкие одинокие ночи я все еще ломаю голову над тем, кто из нас более конечный. И по всем прикидкам получается, что я.       Я держу свое обещание и больше не режу себя. Мне это ни к чему. Теперь вместо лезвия – он, вместо рук и бедер – все мое жалкое существование. Любить его – сладкая мука.       Такая же, как лежать на кровати со связанными над головой запястьями, пока мои стопы тщательно и беспощадно вылизывают. Если задаться вопросом, зачем человеку с таким огромным эго лизать чьи-то ноги, достаточно вспомнить, что я на дух не переношу щекотку. А, ну и еще, пожалуй, Саше не чужд фут-фетишизм. Он яростно дрочит одной рукой, а другой намертво держит меня за щиколотку, проходится самым кончиком языка по центру ступни, наблюдая за тем, как я корчусь от этой пытки. Заглатывает и сосет большой палец, все пальцы, снова лижет, покусывает пятку, все это – не сводя глаз с моего заплаканного лица. Мотаю головой и мычу – бессвязно, потому что мой рот забит импровизированным кляпом из его грязных трусов. Догадавшись, что что-то не так, он вынимает их:       – Что такое?       – Хочу пить...       Он недоволен, но встает, тянется к бутылке на прикроватном столике. Делает первый глоток сам, затем набирает в рот воды, наклоняется, сплевывает ее мне в рот.       – Все? Попил?       Я киваю. Он убирает бутылку. Собирает слюну и харкает в мои раскрытые губы, зажимает их, заставляя меня проглотить плевок, ухмыляется:       – Это бонус. За то, что артачился в клинике.       Опять заталкивает мне в рот трусы, продолжает измываться над моими ступнями. Затем залезает сверху, кусает, сжимает и выкручивает мои соски так сильно, что я извиваюсь от боли. После такого они будут ныть еще неделю, и всякий раз, когда они будут тереться об одежду и напоминать о себе, я буду думать о нем.       Он это знает. И прется от этого. Прется настолько, что вскоре орошает мой живот густыми горячими брызгами. Наконец уделяет внимание и моему члену, уже сочащемуся от нетерпения – ведь я был бы не я, если б не наслаждался всем, что этот тип со мной вытворяет.       – Хочешь кончить? Ты же помнишь, что нужно говорить, когда кончаешь?       Судорожно киваю. Он снова вытаскивает свое белье из моего рта, активно мне дрочит, и через жалкие полминуты комната наполняется моим лихорадочным шепотом:       – Я люблю тебя, Саша, люблю тебя, Саша, люблю тебя!..       – Хороший мальчик, – одобрительно треплет он меня по щеке липкой рукой.       Пятнадцать минут спустя я выхожу из душа, натягиваю трусы и старую Сашину рубашку, которая заменяет мне халат – единственный домашний прикид, одобренный для меня хозяином квартиры, – и между делом обнаруживаю пропажу своего телефона. Иду на кухню и замечаю, как на балконе маячит обнаженная фигура. Эксгибиционист хренов... Заметив мой прижатый к стеклу нос, он выходит и кидает трубку мне в руки.       – Что ты делал?       – Позвонил твоей соседке. Объяснил ей все, чтобы она больше не лезла не в свое дело. – Он нежно чмокает меня в лоб. – Я приму ванну. А ты пока приготовь ужин.       Когда я говорю, что он не перестает преподносить мне сюрпризы, я имею в виду ситуации вроде этой. Ситуации, когда жареным пахнет особенно сильно. Настолько, что я почти задыхаюсь в едком дыму. Растерянно открываю список вызовов. Наверху действительно светятся имя и номер Людмилы Сергеевны. Исходящий почти на семь минут. Что он успел наговорить ей за это время? Рука тянется перезвонить, но я не решаюсь. Не могу.       Боюсь.       Задумываюсь ли я о том, чтобы перестать позволять ему так со мной обращаться? Временами, ага. Но стоит этой мысли проскочить в моем сознании, как я топчу ее с тем же остервенением, с которым Болотный топчет всю мою жизнь. Я сделал выбор и не жалею о нем. Поэтому, когда он выходит из ванной, то слышит миленькое «с легким паром», а на столе его ждет горячий ужин.       И он доволен. Расправившись с едой, сидит и млеет – чисто Барсик, только усов не хватает. Отхлебывает чай, приказывает:       – Дай ноутбук. Сядь ко мне на колени. – Он щелкает на одну из вкладок, где открыт сайт с арендой квартир. – Вот, смотри. Здесь недалеко. Как тебе?       – Я не могу...       – О деньгах не думай. Просто посмотри. Нравится?       Проблема не только в деньгах. После его звонка соседке я все отчетливей понимаю, что потерять разделяющие нас сто километров означает для меня лишиться оставшихся крупиц свободной воли и ускорить собственный крах.       – У меня работа.       – Да тут найдется хуева туча работ получше. Или обслуживать синеботов в «КБ» – это мечта твоей жизни? Ну так пусть переведут тебя сюда.       – За котами нужно кому-то присматривать...       – Хорошо. – Он захлопывает крышку. – Буду дальше мотаться по два часа в твое долбаное Рощино. Коты же важнее. Я совсем не высыпаюсь, ты в курсе? Хочешь, чтобы я въебался в отбойник на скорости двести сорок?!       Он специально говорит так. Добавляет подробности, придуманные из головы, чтобы я живее представил себе эту картину и сильнее испугался. А главный прикол в том, что эта дешевая манипуляция работает. И после его показушного ухода в комнату я еще долго сижу с телефоном в руке, переключаясь между сайтом с арендой, банковским приложением и калькулятором.       Сука.       Я боюсь, что однажды он просто поставит меня перед фактом, что уже снял мне квартиру. Но даже это будет лучше, чем если он предложит переехать к нему. А между тем он не предлагает. Словно что-то останавливает его. Но что? Будь наши отношения из разряда нормальных, все было бы очевидно: мы знакомы всего два месяца, встречаемся один, и съезжаться на этом этапе явно рановато. Но камон, мужик... Мы нихуя не нормальные, ты явно хочешь выжать меня до капли и потом выбросить на помойку, так к чему тянуть?       Нда. Адски боюсь, что он предложит жить вместе – но в глубине души хочу этого. Конченый, как он есть.       От нечего делать я начинаю слоняться по квартире. Мне удалось навести тут относительный порядок – правда, это было весьма непросто, потому что «нет, я не расстанусь с ворохом чеков, которые коллекционировал три года», «нет, я не вешаю единожды надетую одежду обратно в шкаф, но при этом у меня в ходу десять комплектов и все они должны висеть на стульях и креслах», «нет, я не хочу пить из одной кружки и держать остальные в шкафу – я хочу пить каждый раз из разной, чтобы на каждой горизонтальной поверхности стояла хоть одна грязная кружка»... Прикалываюсь над роботом-пылесосом, вставая на его пути, в каком бы направлении он ни поехал, пока он не обижается и не уезжает на базу. Поливаю кактусы и наряжаю их во всякие мелкие безделушки, которые нахожу на столе. Зная, что этого делать нельзя, осторожно подкрадываюсь к стоящему в углу расписному джембе. У Саши есть целая захватывающая история, как он пер его из Африки. Он умеет на нем нихуево отжигать – играл для меня как-то, у меня челюсть отвисла, – и бережет, как зеницу ока. Я, наверное, могу залить его макбук чаем и он не особо расстроится, но прикасаться хоть пальцем к джембе строго-настрого запрещено.       Но я пытаюсь. Заношу палец. Саша отрывается от телека и смотрит на меня предостерегающе. Я приближаю палец. Зеленые глаза сужаются.       Я делаю «боньк».       Он недовольно кидает в меня подушкой.       – Мне уехать? – уточняю я, успев перехватить ее на лету.       – Не вздумай.       «Не вздумай» – это на болотном языке что-то среднее по шкале агрессии. Хуже, чем «не смей», но лучше, чем «даже не пытайся». «Не смей» я слышу довольно часто, а до «даже не пытайся» дошел всего один раз, когда в ответ на очередную его выходку заикнулся о том, что сменю замки. Вскоре после этих слов он впервые душил меня в постели. Что примечательно: когда волна страха отступила, я словил недетский кайф от этого.       Он смотрит футбол одним глазом и параллельно читает на планшете какую-то медицинскую статью. Заглядываю, ничего не понимаю – какие-то термины, названия нерусские, скука смертная. Гораздо веселее представлять, что там написано: «Зубы надо чистить дважды в день, вставив щетку в рот и делая вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик»...       – Чего ржешь?       – Прости, прости.       – Нарываешься? Принеси мне пиво.       Покорно плетусь на кухню. Да-да. Ничего особенного. Обычный день в раю.       – Как называется эта тема, – протягиваю ему покрытую конденсатом банку, – когда человека используют как мебель?       – Форнифилия.       Ха; то, что он знает это слово, уже о многом говорит, да?       – Хочешь, я буду твоим столиком для пива?       – Смешно. Ты и минуты не выдержишь. У тебя же шило в заднице.       – Ничего у меня там нет, – я ложусь на живот и шаловливо болтаю ногами в воздухе. – Можешь проверить.       Он отрывается от планшета и футбола, и я уже знаю этот пристальный, оценивающий взгляд. Это желание. Кладет руку мне на ягодицу, мнет с нарастающей энергичностью. Наклоняется, дарит горький от пива поцелуй, шепчет с бархатной хрипотцой:       – Так давай вставим что-нибудь?..       ...Нейролептик, который мне назначили вместе с антидепрессантом, позволяет проваливаться в сон практически мгновенно. Но есть и минусы. Я сплю так крепко, что не могу проснуться, даже когда снятся кошмары. Именно поэтому я засыпаю спокойно только рядом с ним. Лишь в его власти пробудить меня от них и утешить.       – Опять мама снилась?       – Да...       – Все хорошо. Я рядом.       Мне кажется, именно такие моменты в наших отношениях ему нравятся сильнее всего. Ни помыкания, ни унижения, ни насилие не дарят ему столько удовольствия, как когда я плачу и прижимаюсь к нему, жалкий, нуждающийся, беспомощный, полностью зависимый от кнута, пряника и рук, которые их держат.       – Саша... Ты же не оставишь меня?       – Нет.       – Даже если спалю тебе все рубашки?       – Ой, бля. До конца дней будешь меня этой рубашкой попрекать? Ну было у меня плохое настроение, я что, не человек, что ли?       – Человек... – с усмешкой бормочу я.       И да: он называет это плохим настроением. Я знаю, что утюг специально был выставлен на максимальную температуру, слишком высокую для той ткани. Но я не буду об этом думать. Ведь я люблю, когда меня наказывают, ставят на колени и заталкивают грязный член в глотку, заставляя сосать, хрипеть и бороться с рвотными позывами. Я люблю тебя.       – Люблю тебя.       – Спи, – шепчет он и крепче прижимает меня к своей груди.       

***

      На следующий вечер, когда мы приезжаем ко мне домой, я оставляю Болотного накрывать на стол, а сам решаю навестить соседей. После долгих колебаний нажимаю на кнопку звонка и вскоре слышу шаги и звук возни. Дверь приоткрывается, но только на цепочку. Глядя на хмуро сдвинутые седые брови Геннадия Ивановича, я сразу понимаю, что дело – труба. Но все же предпринимаю попытку улыбнуться:       – Здравствуйте, как поживаете?.. Эм... Я вчера Людмиле Сергеевне обещал помочь заказать подарок для Кати...       – Ничего, – глухо отвечает сосед. – Сами справимся. Ступай домой, Саша.       Дверь захлопывается. Я опустошенно приваливаюсь к стене и закрываю глаза.       ...Я настолько отбитый, что даже восхищаюсь тем, как умело он это делает. Как можно одним-единственным разговором – не личным даже, а телефонным! – отвернуть от меня людей, которых я знал всю свою жизнь? Чистое искусство. Может, он ходил на курсы профессиональных абьюзеров?       Мы отлично подходим друг другу. Оба сломаны, только я – осколками внутрь, а он – наружу. Мне даже нравится представлять некую боль, которую он испытал, сделавшую его таким. Нравится жалеть его. Да, я жалею человека, который меня унижает, издевается и насилует. Новая и единственная цель моей жизни – не думать о том, что случится, когда я ему надоем.       Увы, это происходит гораздо раньше, чем я мог предполагать.