Дешевка

И спасу ль их, открывая

Близкий ужас их очам?

Лишь незнанье – жизнь прямая;

Знанье – смерть прямая нам.

      Фридрих Шиллер, «Кассандра»

      Белые ночи всегда сводили меня с ума в самом худшем смысле этого выражения.       Птицы за окном тоже словно рассудком помутились. Чирикают, верещат, горланят на все лады, как чокнутый хор под управлением не менее чокнутого дирижера. Но чудится, будто в этом асинхронном гвалте выделятся один голос, тихий, едва различимый. Он шепчет: освободись.       Я лежу на скомканном, отвратно пахнущем матрасе, уставившись в потолок, все тело колотит мелкой дрожью, а зубы отбивают тихую чечетку. Это продолжается, наверное, уже час. Голова настолько чугунная, что даже моргать больно. Но держать глаза закрытыми еще хуже, и поэтому я смотрю сквозь узкие щелочки век на покрытое пылью медное бра на два плафона, надеясь, что оно пизданется вниз и положит конец моим страданиям.       И я имею в виду вовсе не физические страдания, когда от отчаяния и недалекого ума миксанул траву, вискарь и антидепрессанты.       Все, отныне я ни капли в рот не возьму. Когда выпил в первый раз, начались чудовищные спазмы в желудке. Когда выпил во второй, меня связали и допрашивали. Но бог любит троицу, да? Поэтому вот он, третий раз – лежу на олдовом бомжацком матрасе и думаю о том, как бы не отправиться раньше времени на встречу с этим самым богом.       Прежде, чем оказаться в таком положении, я ныл. Ныл бедолаге Павлику о своей возлюбленной-динамщице. Оказывается, даже гей может легко поныть об отношениях, достаточно лишь поменять в рассказе пол своего партнера. Я ныл и пил, мешая вискарь с колой, так увлеченный размазыванием соплей по лицу, что совсем не контролировал количество выпитого. Думаю, Павлик хотел почиллить и порофлить, а не слушать о тупых пиздостраданиях, но, к несчастью, был слишком добрым и мягкотелым, чтобы меня заткнуть. Он достал из потертой жестяной шкатулочки косяк, видимо, надеясь, что после него меня отпустит, атмосфера приобретет позитивный окрас, и мы, как и планировали, пойдем рубиться в приставку. Увы, вместо этого я отправился блевать, а затем валяться на матрасе в конвульсиях. Так что, думаю, это последний раз, когда я у Павлика в гостях. Он стопудов разочаровался во мне. Последнее, что он сказал перед сном, было растерянное:       – Ты первый чувак на моей памяти, кто по укурке не ржет, а рыдает.       Не знаю, с какого перепуга я вообще искал сочувствия у него. Сразу было видно, что в Павликову жилетку нет смысла плакаться – он явно никогда не упарывался по всякой романтической белиберде. Хотя я ему даже завидую. Этому дуболому на все по барабану, самая большая беда – невозможность заказать нормальные роллы. Я говорю ему про то, что у меня жизнь рушится, а он – что сюда, оказывается, не доставляют его любимые роллы. Еб твою мать, ты где, по-твоему? Ты в долбаном Рощино, мужик. Ты еще начни сокрушаться, что тут театров нет и музеев. Хотя Павлик не похож на того, кто хоть раз был в театре или музее. Не то, что Саша. Тот вообще дохуя интеллигент. Уверен, он мог бы задавить меня своей интеллигентностью по самое не балуй, но все берег это до лучшего случая.       Может, поэтому он так быстро потерял ко мне интерес? Из-за пропасти не столько в достатке, сколько в кругозоре? Ему ведь тупо со мной скучно. Поебался, потиранил – а дальше что? Одними хиханьками-хаханьками сыт не будешь. Он – цивил из культурной столицы, я – примитивный поселковый дурачок. Прав был Разин, я действительно зашоренный. Вот, кто-то вроде Павлика – мой уровень.       Нет, стоп. А чего я так на бедного Павлика взъелся? После того, как я усердно отмазывался от всех наших совместных планов, чтобы не триггерить Сашины ревновашки, это вообще чудо, что он позвал меня к себе. Так что я один веду себя как неблагодарная свинья, думая о нем с таким пренебрежением. Ну, поэтому у меня и нет друзей. Потому что я ужасный человек. Абсолютно конченый. И вполне заслуживаю ловить галюны на этом старом вонючем тюфяке. Сам тот еще тюфяк, да и воняю тоже, наверное, будь здоров, после страстных объятий с унитазом.       Больше всего я хочу сбежать от этого отвратительного запаха, раскатистого храпа владельца квартиры, которому аккомпанирует доносящийся из окна птичий щебет, и собственного позора. Пытаюсь принять сидячее положение, а затем встать, и – о чудо – с третьего раза удается, хотя штормит просто по-адски. Придерживаясь за все подряд, медленно ползу на кухню. Пытаюсь тихонечко, но не получается: старый паркет хрустит и скрипит под заплетающимися ногами, а еще я случайно скидываю рукой зажигалку с края комода и в попытке ее поднять уебываюсь головой о ручку ящика. Вскрикиваю и крою ее матами. Потревоженный Павлик ворочается на диване, но вроде не просыпается.       Обиженно потирая шишку на макушке (откровенно говоря, в случившемся имелся плюс: в голове слегка прояснилось после удара), возобновляю путь. Глаза, уставшие от линз, чешутся и слезятся. Чтобы их промыть, склоняюсь к раковине, доверху заставленной грязной посудой. Горло давит сушняк, и я, недолго думая, начинаю лакать воду прямо из-под крана. Мамка любила так делать, а я всегда при этом кривился. Мысль о том, что сегодня я иду по ее стопам, вызывает некое родственное чувство и одновременно ввергает в отвращение.       Обессиленно плюхаюсь на табурет возле заваленного недоеденными снеками стола, поворачиваю опухшую голову и отупело взираю на бутылку. Расплавленный янтарь плещется на самом дне. Мы выжрали на двоих почти ноль-семь... Кошмар. На этикетке угадываются напечатанные крупным шрифтом буквы: «Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью»... Вот для кого это пишут, а? Ни разу не видел, чтоб хоть один алкаш случайно уронил взгляд на эту надпись и хлопнул себя по лбу: «Ничеси, а я и не знал! Немедля завязываю».       Павлика я все же разбудил. Слышу шаги по коридору, скрип двери туалета, журчание; потом смыв, вновь шаги, плеск из ванной. Через пару секунд он появляется на пороге, подслеповато щурится со сна. Подходит к столу, жадно хлещет колу прямо из горла и в конце смачно рыгает. Сипло осведомляется:       – Бро, ты норм?       Мой взгляд непроизвольно соскальзывает с помятого бородатого лица и опускается ниже. По самому центру темных боксеров сидит мокрое пятнышко. Вновь испытываю родственное чувство вперемешку с отвращением: как ни ссы, последняя капля в трусы, да? Однако выпуклость, которую они скрывают, довольно большая, и меня осеняет поистине грандиозная идея.       – Слуш… Подай мне телефон по-братски.       Отчетливо улавливаю знакомые прибуханные интонации в собственной речи – мать вновь маячит смутным призраком совсем поблизости.       – Че, бывшей будешь названивать? – Изучив многообразие закусок на столе, мой коллега останавливает выбор на крекерах и заталкивает в себя целую стопку.       – Она еще не бывшая.       – Ты вчера, – кое-как выдавливает он с набитым ртом, – велел не давать тебе телефон.       – Да не буду я никому названивать.       – Значит, будешь написывать.       – Да не буду я! Капец ты душнила... Просто хочу тупые тиктоки посмотреть, ну подай, а.       Задумчиво почесав волосатое пузо, он тянется на самую верхнюю из кухонных полок, до которой я в нынешнем состоянии бы не добрался, и протягивает мне мобильник. Рассыпаюсь в пьяных благодарностях:       – Мерси боку, домо аригато, мучас грасиас...       Для вида открываю первый попавшийся видеоролик и делаю вид, что мечтал посмотреть его всю жизнь. Не знаю, убедило ли это Павлика; скорее всего, ему побоку. Постояв над душой пару секунд, он зевает и уходит:       – Я спать, ай го слип.       Скрипят половицы, затем пружины дивана, а следом повисает тишина. Для верности выждав минуту, я с коварным лицом закрываю видео и открываю Телегу, тыкаю на закрепленный чат в самом верху. Кое-как попадая пальцами в клавиши, печатаю:       «У Павлика больше, чем у тебя».       По-моему, это гениальный заход. Что бы написать дальше? Фантазия уносится в неведомые дали, неуклюжие пальцы едва поспевают за ней.       «Оказалось, он тоже по парням. И я ему давно нравился. Он называет меня своим сладким фембойчиком и никогда не обижает. Мы ходим на пляж и сосемся там в кустах. И в подсобке на работе тоже сосемся. А его болт реально как у коня и дарит огромное наслаждение».       Бля. Такими темпами я больше не смогу спокойно смотреть Павлику в глаза. Ну и пофиг. Терять уже нечего, поэтому продолжаю:       «А завтра мы поедем в Питер. Он мне покажет классный гей-клуб и познакомит со своими корешами-педиками. Поговаривают, что периодически они устраивают оргии».       Почесав репу, дополняю:       «И я подумываю сходить».       С сомнением гляжу на получившийся опус. Напиши я такое раньше, Саша, даже выкупив рофл, примчался бы сюда посреди ночи, дал Павлику леща, увез меня с собой и приковал наручниками к батарее. А сейчас, кажется, все, на что я могу рассчитывать – это «Рад за тебя».       Однако даже такой ответ будет лучше, чем молчание.       Большой палец, занесенный над кнопкой отправки, медлит. И в итоге опускается на другую кнопку – блокировки экрана. С неприязнью отбрасываю телефон и роняю лицо на стол. Даже сейчас, когда я настолько обдолбан, у меня все еще не хватает смелости написать ему.       Каким же ничтожеством я стал.       Меня предупреждали, что если резко бросить пить антидепрессанты, то начнется синдром отмены. Но никто не предупреждал о другом, не менее жестком синдроме отмены, когда человек, который постоянно маячит где-то в поле зрения, звонит, пишет, приезжает, заполняет собой всю твою никчемную жизнь, вдруг исчезает, как по щелчку пальцев.       А именно так и произошло. В один прекрасный день Саша просто не приехал. Я вернулся с работы в полной уверенности, что застану его дома – у него были ключи, и обычно он открывал дверь сам и в ожидании меня залипал в спортивные каналы на мамкином старом телеке, или читал, или лапал мои вещи, как он любит. Но квартира была темной, тихой и пустой. Я подумал, что он устал и решил отдохнуть: уже бывало, что он не приезжал, хотя и нечасто; все же дорога туда-сюда действительно выматывает. Конечно, первым делом я взял телефон и написал:       «Ты сегодня не приедешь?»       Через несколько минут прилетело:       «Нет».       Это было подозрительно немногословно для него. Но я опять списал все на усталость. Решил, что он уже лег спать. Даже начал думать, может, он предупреждал меня ранее, что не приедет сегодня, а я просто пропустил эту информацию мимо ушей. На всякий случай уточнил:       «Все норм?»       «Да», – вновь поступил скупой ответ. Ну ладно, решил я, ширнулся своими нейролептиками и завалился спать в полной уверенности, что все реально норм.       Но хуй там плавал.       На следующий день меня ждала та же картина. Не раздеваясь, не разуваясь и не включая свет, я плюхнулся на тумбочку в прихожей и достал телефон, с усилием стараясь подавить в себе нарастающую тревогу.       «Сегодня приедешь?»       Долгие, мучительно долгие минуты я так и сидел в ожидании ответа – одетый, обутый, с рюкзаком на плечах, готовый сорваться с места в любой момент. Обычно в свои выходные я приезжал вечером и мы встречались после его работы, но в тот раз я готов был метнуться в Питер посреди ночи, лишь бы увидеть его и уснуть рядом с ним.       Но сообщение, которое все-таки пришло, укололо в самое сердце:       «Не сможем увидеться в ближайшее время. Я буду очень загружен».       Загружен? Чем? Его работа ведь не из тех, на которых станешь засиживаться допоздна. Разве что началась какая-то эпидемия, у половины города вдруг резко заболели зубы и пришлось экстренно развернуть госпитали стоматологической помощи прямо на Дворцовой площади… Нет, бредятина. Значит, дело не в работе. В чем тогда? Может, у него проблемы с квартирой или машиной? Или неприятности в семье?.. Однако на мой вполне закономерный вопрос «Что случилось?» поступил не особо вразумительный ответ:       «Все нормально. Не беспокойся. Я позже с тобой свяжусь».       …С тех пор прошло девять дней, три часа и двадцать семь минут. Чертово «позже» так и не наступало. Я не могу сосчитать, сколько времени провел с пальцем, занесенным над кнопкой вызова. Сколько сообщений набрал, чтобы потом стереть, так и не отправив. Сколько потратил нервных клеток и выплакал слез. В моих заметках была накатана целая простыня из возможных причин, почему все это происходит, и список постоянно пополнялся.       И все же… я не делал ничего.       Я боялся Сашу – и боялся его разозлить. Я любил его – и боялся его потерять. Больше всего на свете я боялся позвонить и услышать: да, между нами все кончено, забудь обо мне. Собственным молчанием я оставлял себе надежду и одновременно обрекал себя на мучения.       Целых девять дней? Или всего девять дней? Не так уж и много, если вдуматься. Даже Павлик вчера это подтвердил. Поначалу-то он думал, слушая мое беспросветное нытье, что речь о каком-то реально долгом сроке, вроде нескольких месяцев. А когда я озвучил ему про девять дней, он, кажется, даже заржал. И снисходительно похлопал меня по плечу: да ладно, чего ты кипишуешь, Ромео.       Ему не понять. Он никогда не жил кем-то, не дышал кем-то, не сходил по кому-то с ума. Впрочем, я прекрасно осознаю, как нелепо выглядят мои страдания. Что скрывать, я сам себе отвратителен, а между тем ничего не могу поделать. И все это Сашина вина. Он столь старательно подсаживал меня на наркотик в виде самого себя, а теперь просто испарился. Если бы меня попросили сделать ставку, я бы поставил на то, что это всего-навсего один из этапов его дрессировки. Проблема лишь в том, что я понятия не имел, чего он от меня ждет: что я покажу стойкость и выдержу его отдаление или, наоборот, приползу к нему на коленях? Он рьяно продавливал тему переезда, и вполне могло быть, что он решил изморить меня своим отсутствием и тем самым поскорее подтолкнуть к принятию решения...       Но нельзя было исключать и другую, не менее вероятную возможность. У него мог кто-то появиться. Более сочная жертва, чем я. Я-то довольно скучная игрушка: почти не сопротивляюсь, у меня нечего отнимать... Или он вовсе решил взяться за ум и найти себе кого-то по статусу? А может, для него в порядке вещей иметь параллельно и нормальные отношения, и мальчика для битья? Вроде кислородного мешка для психопата. Хотя... На самом деле, я уже давно перестал считать Сашу психопатом. Опять же, если говорить о ставках, я бы ставил на то, что он полностью отдает себе отчет во всех поступках, а его приступы агрессии, как я про себя их называл, – вовсе не приступы, а тщательно спланированный акт.       И такой расклад выглядел куда более жутким.       Иногда мне казалось, что у него что-то вроде раздвоения личности, только некое... осознанное, что ли. Как будто порой он становится другим человеком, но при этом не болен. Он словно играет этого второго. Играет очень убедительно, настолько убедительно, что перестает отделять от этого образа самого себя.       Черт. Трудно делать какие-то выводы, не имея перед глазами полной картины. Увы, Саша очень ревностно оберегал от меня свое прошлое. Очевидно, там крылись некие мрачные тайны. Со всей своей буйной фантазией я мог строить сотни разных домыслов, но правда оставалась лишь одна, и ее я не знал. Да и толком не предпринимал попыток выяснить, ведь все свои силы клал на то, чтобы лишний раз не злить своего милого деспота.       Мне даже не у кого спросить совета. Хотя... мне бы он и не помог. Ведь любой здравомыслящий человек совершенно точно сказал бы: жизнь дает тебе шанс. Шанс избавиться от этой нездоровой зависимости. И тебе нужно ухватиться за него руками, ногами и зубами так крепко, как только можешь, потому что ты увяз в болоте, приятель, и на поверхности уже даже макушки не торчит.       Пофиг. Мне ни к чему советы. Вновь беру телефон, яростно стираю бред, который накатал прежде. Вместо него набираю:       «Я скучаю. Думаю о тебе».       И даже на пике моей обдолбанности пульс не подскакивал так сильно, как в тот момент, когда я жму на кнопку отправки.

***

      Вечером я просыпаюсь в своей квартире. Смутно помню, как под утро добирался домой по безлюдным улочкам поселка – благо, Павлик жил не так далеко. Едва придя в чувства, первым делом пытаюсь нашарить телефон... и не нахожу его поблизости. Вскакиваю в панике, бегу к вешалке в прихожей и роюсь в карманах толстовки, которую вчера надевал. Оттуда вываливается недоеденная пачка чипсов – на кой ляд я утащил ее?, – горстка мелочи, блистер Гевискона, фантики от ирисок, которые я вчера поглощал, как не в себя, и почему-то пачка стиков для Пашиного Гло. Телефона там нет. Мечусь и тыркаюсь по всем углам и попутно пытаюсь вспомнить, когда я последний раз его видел, но память молчит, как партизан, и упрямо отказывается выдавать эту информацию. Черт, черт... Что, если Саша ответил? Что, если он звонил?       Я в таком отчаянии, что забиваю на гордость и трезвоню в квартиру соседей. Дверь открывает Людмила Сергеевна.       – Простите, пожалуйста, что беспокою, но я телефон потерял, вы не могли бы мне позвонить на него? – выпаливаю на одном дыхании в озадаченное лицо женщины.       Даже если она держала на меня какие-то обиды, они улетучились от одного взгляда на мой переполошенный и крайне жалкий видок.       – Конечно, Сашенька, сейчас...       Она скрывается в комнате и появляется вновь с очками для чтения на кончике носа и кнопочным аппаратом в руках. Подносит экран к глазам, тыкает по затертому джойстику, пытаясь отыскать меня в списке контактов.       – Мне как, с тобой пойти?       – Если не сложно, – прошу я, решив, что звонков может понадобиться несколько.       Вернувшись к себе, настороженно замираю в коридоре, надеясь услышать вибрацию. Как назло, я отношусь к тому типу людей, кто считает, что режим «со звуком» – для слабаков. Поворачиваюсь к соседке, которая топчется рядом и прислушивается вместе со мной:       – Вызов идет?       Она прикладывает свою трубку к уху, кивает. Растерянно бормочет:       – Где ж ты мог его обронить?..       Смущенно отворачиваюсь. Как ей объяснишь, в какой разнос я вчера пошел? Я даже не уверен, что донес телефон до дома. Если забыл у Павлика, надеюсь, он ответит на звонок. А если посеял по дороге… Нет, я не мог, не мог. Я трясся над ним, как над бесценным сокровищем, ведь каждую секунду ждал ответа от Саши. И по логике должен был уснуть с телефоном в руках, но уже в который раз перерываю постель, обшариваю пространство вокруг нее и снизу – и ничего не нахожу. Соседка, продолжая что-то бормотать, набирает снова. Сидящий на бортике дивана крылатый поросенок смотрит на меня с сочувствием.       Мы продолжаем звонить, блуждая по мамкиной комнате, затем по кухне, проверяем ванную и туалет. Отчаявшись, заглядываю даже в кладовку.       – Нигде не слыхать, – пожимает плечами Людмила Сергеевна.       В ее динамике продолжают идти длинные гудки. Хмуро киваю, тру лоб. Да, телефон мы не нашли, но нечто во время поисков показалось мне странным.       – Подождите-ка…       Включаю свет, вновь залетаю в ванную. Здесь что-то изменилось… Ну да. Пропало Сашино полотенце. А еще щетка, пена для бритья, средство для укладки, шампунь… Все, чем он пользовался, пропало.       Точняк.       Мчусь в свою комнату, выдвигаю верхний ящик комода. Теперь я вспомнил. Невозможность уснуть из-за невыносимой тоски довела меня до того, что под утро я начал гуглить заговоры на звонок от любимого мужчины. И был в таком невменозе, что на полном серьезе читал их, лол. А чтобы они с большей вероятностью сработали, решил соорудить некий алтарь, обложив телефон Сашиными вещами. Тут было все, включая его тапки и кружку, из которой он обычно пил. Сам телефон был замотан в полотенце, которым мы вытирались после секса, а сверху еще в его банное полотенце. Неудивительно, что звонка не было слышно.       Дрожащими руками смахиваю десяток пропущенных от Людмилы Сергеевны, проверяю Телегу. Мое сообщение прочитано. Но он не ответил. Так и знал, заговоры – туфта. Окончательно разбитый, обессиленно падаю на диван.       – Отыскал наконец-то? – радостно уточняет соседка и тут же мрачнеет, увидев струящиеся по моим щекам слезы. – Ой, Сашенька, ну ты чего?..       – Простите…       Закрываю лицо ладонями. Помедлив, она садится рядом, тихо вздыхает несколько минут, участливо причмокивая губами. Наконец, тихо спрашивает:       – Случилось что? С этим твоим… бандюгой.       – Да никакой он не бандюга, – отзываюсь с печальной усмешкой. Утираю слезы, обнимаю себя руками и съеживаюсь. – Обычный врач.       – Разве ж врачи на таких машинах разъезжают?       – Не такая у него и дорогая машина… Ну, он в клинике для богатых работает. Стоматолог он. Талантливый очень. Если почитать, какие ему пациенты отзывы хвалебные пишут, так расплакаться можно.       – Надо же, – удивленно качает головой Людмила Сергеевна. С неловким смешком добавляет: – Я б к такому лечиться не пошла. Страшный больно…       Грызу заусенец, тихонько хмыкаю. Я вот тоже раньше так думал. Но в итоге сходил. И оказалось совсем не страшно.       – Вы простите за тот звонок. Он втайне от меня это сделал.       – Я и сама не знала, что делать. Мы ведь переживаем за тебя, Сашенька. Но после его звонка подумали, что лучше не лезть нам в твою жизнь. Он ведь… сказал, из-за нас ты хочешь на себя руки наложить.       Удивился бы, да сил уже не осталось. Повернувшись к женщине, горячо заверяю:       – Нет! Это бред. То есть... Я и правда хотел, но вовсе не из-за вас. Мне просто было тошно. После того, как мама… А вы наоборот спасли меня. Это вы меня спасли, Людмила Сергеевна, я ведь вам жизнью обязан...       Обнимаемся, плачем; она гладит меня по спине, приговаривает:       – Ну ничего, ничего... Бедный ты мой мальчик... Не один ты, понимаешь? Не один. Не надо умирать, слышишь?       Как же хочется почувствовать тепло и утешение, которые она пытается мне дать… Жаль, что в руке я все еще сжимаю телефон с тем проклятым сообщением, оставшимся без ответа, и испытываю одну только боль. Но пускай я не могу дать соседке слово, что перестану ходить по краю, мысленно я обещаю ей другое: я больше не буду жевать сопли и возьму яйца в кулак. Послезавтра, после смены, я сделаю то, что следовало сделать еще девять... нет, уже десять дней назад. Поеду к Саше и поговорю с ним. Однажды он явился ко мне ради ответов, и теперь я вправе поступить точно так же.       И если нашим отношениям пришел конец, пусть скажет мне это в лицо.

***

      На дворе уже за полночь, и потому, чтобы проникнуть в подъезд, приходится довольно долго караулить, пока кто-нибудь войдет или выйдет. Но мысль позвонить в домофон я отмел сразу: твердо решил, что нагряну к Болотному так же внезапно, как сам он некогда нагрянул в мой магазин – долг платежом красен, не правда ли? Я выяснил, что он дома, заметив его машину припаркованной неподалеку, и вскоре убедился, что он не спит: свет в окне кухни горел. Все складывалось как нельзя лучше; мне отчаянно хотелось верить, что это было испытание, и вот-вот выяснится, что я его прошел.       У нас так редко совпадали оба выходных. Мы могли бы провести целых два дня вместе. Сходить куда-то. Погулять. Поболтать. И все еще можем. Только, молю, не подведи меня.       Пока поднимаюсь на лифте, в воображении рисуются миллионы картин, от реалистичных до самых упоротых. Вот он открывает мне весь загипсованный. Вот он открывает – и я застаю его врасплох с любовницей. Вот он вообще не открывает и велит мне убираться. Вот дверь открывается, но за ней незнакомец, который уверяет, что никакой Болотный тут никогда не жил...       Жать на кнопку звонка приходится долго. Напряженно внимаю заливистой трели за стеной, все сильнее захлебываюсь тревогой. Наконец, слышу клацанье замка. Сердце подскакивает…       Вопреки ожиданиям, дверь не распахивается – мне приходится самому дернуть ее на себя. В прихожей темно, и, когда полоска света из тамбура слегка рассеивает сумрак, хозяин квартиры отступает в тень. Витающие здесь запахи, его неуклюжие движения, тяжесть, с которой он приваливается к стене, красноречиво сообщают – он мертвецки пьян.       – Что ты тут делаешь? – спрашивает заплетающимся языком, проглатывая половину гласных, так что это больше похоже на «чт т тут делшь».       Закрываю за собой дверь, щелкаю выключателем. Саша недовольно шипит, прикрывает глаза рукой. Хорошая новость: он жив-здоров, по крайней мере, визуально. Облачен в свой обычный домашний наряд – спортивные штаны и рубашку-поло, выбрит, опрятен. Можно было бы принять происходящее за обычный чиллаут с алкоголем, если бы его устроитель был способен нормально стоять на ногах.       Да, он выпивал порой. Но не надирался до такого состояния.       – Ты мне не ответил. Вот, решил лично приехать, проверить, как ты. – Пристально изучаю прихожую, сопоставляю картину тем, что видел в последний приезд, пытаюсь найти какие-то подсказки. Ищу их и на помятом лице, источающем крайнюю усталость и отчуждение. – Судя по виду, не айс.       – Прост чутка перебрал.       – Слушай. Уж в чем в чем, а в степенях опьянения я разбираюсь, поверь. И прекрасно знаю разницу между «чутка перебрал» и «нажрался, как свинья».       Хочется усадить его куда-нибудь – сил нет смотреть, как он шатается, подобно могучему дубу в ураган, – от души засосать для начала, а потом как следует допросить. Но поступить так мне, конечно же, не хватает решимости. Поэтому я продолжаю мяться на пороге, нервно теребя лямки рюкзака, и взираю на Сашу исподлобья с неприкрытой мольбой. Он же скрещивает руки и закатывает глаза, словно припершийся с вечеринки под утро подросток, которого распекает строгая мамочка.       – Расскажешь, что происходит?       – Не могу щас.       – Почему?       – Так я ж нажратый, – с издевкой передразнивает он, – как свинья.       Слегка наклоняется ко мне и смачно хрюкает. Мрачно ржет своей выходке. Нетвердо шагает к полке, берет бумажник, сует мне пятитысячную купюру.       – На. На такси. Езжай домой. Завтра просплюсь… поговорим.       Все плохо. У нас все пиздец как плохо, раз он выпроваживает меня вот так, не предложив остаться на ночь. Сует бабки, словно откупиться хочет. Даже не обнял. Даже не поцеловал. Даже не попытался намекнуть, что на самом деле происходит. Может, он все же не один и кто-то прячется в шкафу, как в анекдотах?       Впрочем, он прав. Сейчас складного разговора не получится. В пьяных людях я действительно шарю, и в его состоянии проспаться – наилучший вариант.       – Не нужны мне твои деньги, Саш. Считай, что меня тут не было.       Поджав губы, разворачиваюсь к выходу. Он вдруг неловко хватает меня за капюшон. Оглядываюсь с надеждой, смотрю, как он покачивается вперед-назад, одновременно жуткий и жалкий, словно хочет меня обнять, но не решается. В итоге разжимает руку, отводит мутный взгляд:       – Напиши, как доедешь.       Повиснув на ручке двери, наблюдает, как я направляюсь к лифту. Не слышит, как я тихо, но твердо бубню под нос:       – Хрен тебе.       И вот я вновь у подъезда. Занятный вышел визит, ничего не скажешь. Зато теперь я четче осознаю плюсы большого города: да, он нервирует, но это держит в тонусе и не позволяет раскиснуть. Окажись я сейчас в тихих рощинских двориках, уже давно бы начал сопли на кулак наматывать, а тут стесняюсь: несмотря на поздний час, повсюду мелькают прохожие, да и слишком светло на улице – белые ночи, мать их за ногу.       Наглухо застегиваю толстовку, накидываю капюшон. Слегка прохладно, конечно, но не так, как у нас за городом. Думаю, выдержу. Огибаю дом, с четверть часа топчусь с запрокинутой головой под Сашиными окнами – до тех пор, пока свет на кухне не гаснет. Лег все-таки? Супер. Искренне надеюсь, что завтра его отпустит, я поведаю ему, как сталкерил тут в своем глухом темном прикиде, заставляя прохожих оглядываться на меня с подозрением, и мы от души посмеемся. Он объяснит мне, что заставляло его гаситься все эти дни, все окажется не смертельно, вполне решаемо и мы справимся с этим вместе.       В противном случае… не представляю, что дальше делать.       Итак, холод из списка проблем исключен, остается две – зверски хочется жрать и спать. Для начала решаю расправиться с голодом, поэтому неторопливо пиздую через парк в «Ленту». Уже не удивляюсь тому, как много здесь народу для часа ночи. На глаза попадается чрезвычайно ванильная парочка с тележкой: они смеются, флиртуют и очень эмоционально выбирают продукты. Как назло, они всегда оказываются в том же отделе, что и я: в печеньках, в булках, в напитках, в овощах и фруктах… Их приторная идиллия заставляет меня беспомощно скрежетать зубами. Почему я не могу так же? Почему я не могу влюбиться в кого-то милого, доброго и няшного, или хотя бы в кого-то, кто не выставляет тебя за порог посреди ночи?       – Номер один, – вырывает меня из пучин черной зависти нетерпеливый голос.       Отвлекаюсь от созерцания сладкой парочки и испуганно оборачиваюсь. Тетка с кульком помидоров в руках недовольно цокает и, устав ждать у моря погоды, сама тыркает пальцем в экран весов. Пристыженно вынимаю напечатанный ценник, леплю на пакет и удаляюсь. Ха-ха, только посмотрите, поселковый дурень не смог взвесить банан, вот умора.       Заталкиваю покупки в рюкзак, посещаю туалет, плещу холодной водой в лицо, чтобы взбодриться. Достаю наушники, врубаю «Холи Варз» на репите, возвращаюсь в парк и наматываю там круги, беззвучно подпевая:       – My drugs, my drugs are digital…       В утомленном мозгу вспыхивают памятные слова Полины: «Кончай себя жалеть, Шоров». Шепчу под нос с маниакальной ухмылкой:       – Да, Полиночка, ты права. Я все, я завязываю себя жалеть. До утра перекантуюсь здесь, а потом пойду и разъебу этого Болотного так, что он на коленях передо мной будет ползать.       Тупо хорохорюсь. Я понятия не имею даже, как вывести его на диалог, что уж говорить о каком-то фантастическом «разъебе». В миллионный раз мысленно перебираю возможные причины его поведения, пытаясь сопоставить их с тем состоянием, в котором застал его сегодня.       Он пил. Пил жестко. Не просто для расслабления. Он глушил алкоголем боль. Какую? И кто причинил ему ее?       Думаю, вариант того, что он нашел мне замену, можно отмести. Как и тот, что своим отдалением он пытается как-то на меня повлиять. В любом из этих случаев он вряд ли сидел бы и квасил с горя. Да, это я был тем, кого он игнорировал, однако причиной игнора, думаю, был вовсе не я. И потому оставалось две более-менее подходящих версии. Либо что-то плохое случилось с ним самим или кем-то из его близких… Либо в игру вступило прошлое, то самое загадочное прошлое, о котором мне ничего не было известно.       Обе догадки казались одинаково хреновыми. И мучило меня не только то, что я не знаю правды, но и то, почему я ее не знаю. Потому что Саша, очевидно, не считал меня человеком, с которым можно поделиться своими проблемами. Не доверял? Считал недостойным этого? Не верил, что я его поддержу? Или… причина в том, что не было между нами никаких отношений, и я попросту все навыдумывал?       Музыка в наушниках на секунду приглушается приходом нового сообщения. Заталкиваю недоеденную булку в карман, достаю телефон, сдвигаю брови.       «Тв клеш».       Очень емко, любовь моя. И очень понятно. Пока сочиняю остроту в ответ, сообщение редактируется и трансформируется в «Ты едешь?». В раздумьях добредаю до ближайшей скамейки, опускаюсь на нее, догрызаю свою булку. Какой мем сюда подойдет? Листаю сохраненки, исследую интернеты. Нет, все не то. Мой девиз: если не можешь найти подходящую пикчу, создай ее сам. Фотографирую средний палец, обращенный в сторону его высотки. Через секунду мир и покой телефона прерываются входящим вызовом.       – Блядь, какого хера, Саня?       Ну и голос у него. Максимально заебанный, хриплый и злой, в нем отчетливо слышится наезд: доиграешься, ты у меня доиграешься, щенок. А я только на это и рассчитываю. Умоляю, просто сделай уже то, что так любишь, унизь, оскорби, выпори, только не молчи больше…       – Что не так? Гуляю. Законом не запрещено.       – Я те сказал домой поезжать…       – Не-а. Не уеду. Потусуюсь тут до тех пор, пока у тебя желание беседовать не проснется.       – Блядь... – шумно выдыхает он. Долго пыхтит в трубку – тяжело, гневно. Наконец, отрезает: – Дуй сюда… живо.       Ха! Так-то. Один-ноль в пользу Саньки Шорова… По крайней мере, так я наивно считаю, пока вновь не оказываюсь в его квартире. На кухне стоит разобранная раскладушка. Саша, возникший из комнаты в одних трусах, демонстративно кидает мне подушку и постельное белье. Надежды на то, что он отхлещет меня ремнем, а потом расскажет правду, стремительно тают. Кидаю полученный ворох на стул, настороженно интересуюсь:       – Что это?       – Спать ложись, – цедит он. Пытается открыть холодильник, но раскладушка мешает; он с остервенением пинает ее, неуклюже протискивается в узкую щель и достает с нижней полки минералку. Прикладывает холодную бутылку ко лбу и шаркает к выходу, но я упрямо хватаю его за плечо:       – Просто скажи мне, что это? Наказание? За то, что я не уехал? За что ты игнорируешь меня?       – У меня голова раскалывается. – Он выдергивает руку, отталкивает меня с прохода. – Я иду спать.       – Почему я не могу лечь с тобой?.. – пытаюсь возникать я, но дверь спальни захлопывается прямо перед моим носом.       Охуеть.       Колоссальным усилием воли заставляю себя остыть, расслабляю ладонь, судорожно сжимающую дверную ручку. Кто-то из нас должен вести себя по-взрослому, и, похоже, эту роль мне придется взять на себя. В любом случае, сейчас попытки выяснить отношения лишь все усугубят. Ладно. Утро вечера мудренее. И раз уж на то пошло, раскладушка на кухне лучше скамейки в парке, так?       Скидываю рюкзак, кеды и толстовку. Обследую кухню и выясняю, что он вылакал три банки пива и шлифанул их коньяком. Одна бутылка в мусорном ведре – не уверен, была ли она полной или уже початой, – а во второй, стоящей на столе, осталось примерно три четверти. Заедал он все это – заглядываю в стоящую на плите кастрюлю – ага, пельменями. Болтаю ложкой в мутной воде, вылавливаю оттуда один холодный пельмешек, такой же забытый и неприкаянный, как и я сам. Осматриваю, надкусываю. Да, это те самые, которые я лепил в один из приездов – получилось слишком много, и часть пришлось закинуть в морозилку. Вкус навевает воспоминания о том вечере… Поужинав, мы сидели тут, за столом, играли в карты на раздевание и, когда я остался в одних трусах, до хрипоты спорили о том, считается ли серьга в ухе предметом одежды. Поначалу было весело, мы смеялись, и в ход шли самые дебильные аргументы, но потом он изменился в лице, раскидал карты по полу и сказал, что трусы с меня и без них стащит, а серьгу, так уж и быть, я могу оставить.       Дальнейшие события в моей памяти были усердно подвергнуты позитивно-мышленческой цензуре.       Да уж. Это было примерно… три недели назад? Кажется, что прошли годы. Не знаю, почему, но с тех пор, как я встретил Болотного, моя жизнь начала растягиваться, словно кто-то все сильнее и сильнее раздвигал пальцами временную шкалу. Прибираю бардак на столе, мою посуду – поглядите, какая я хозяюшка, – устало опускаюсь на стул, косясь на ворох постельного белья по соседству. Лечь сейчас спать – лучшее, что я могу сделать. И все же…       Яростно ерошу волосы. Господи, что же такое происходит? Будь ему совсем насрать, он мог просто забыть про мое существование, как только выставил за дверь. Но он написал мне, хотя по идее к этому времени должен был давно дрыхнуть без задних ног. Будто переживания за меня перебороли даже самый хмельной сон. Позвал сюда, пускай и явно не хотел, чтобы я оставался, и поставил эту дебильную раскладушку. Даже такой пьяный, смог выволочь, разложить ее за те десять минут, пока я шел до его дома. Если резюмировать: он как будто по-прежнему беспокоится обо мне, но при этом спать вместе не хочет. Почему?       ...Ответ лежал на поверхности, но я, тупоголовый идиот, все еще не видел его.       Открываю книгу на телефоне и пытаюсь почитать, но меня едва ли увлекает это занятие. Время переваливает за два. Отличный час для дурацких гаданий. Решаю: если на случайной странице первая буква будет согласной – расстелю и лягу спать, если гласной – отправлюсь делать всякие глупости. Да, шансы изначально не равны, но и последствия выбранных действий тоже. И если выпадет то, что менее вероятно, это будет значить, что меня подталкивает сама судьба, ха. Решительно вздохнув, тапаю в правую часть экрана.       «…однажды…»       Что ж, гласная – значит гласная.       Гашу свет на кухне, включаю на телефоне фонарик. Выскальзываю из тапок и босиком шлепаю по коридору. У двери в спальню прислушиваюсь. Все тихо. Супер-медленно поворачиваю ручку, открываю дверь, выжидающе замираю на пороге.       Теперь до ушей доносится тихий шум кондиционера и тяжелое сопение. Осторожно свечу на край постели, чтобы не потревожить спящего. Он лежит на спине со склоненной на бок головой, одна рука закинута наверх, другая безотчетно стискивает одеяло на груди. Волосы на лбу слиплись от пота, хотя в комнате довольно прохладно, и даже отсюда в нос бьет стойкий запах перегара. На лице запечатлелось хмурое беспокойство, но спит Саша крепко и не шевелится, даже когда я делаю несколько шагов по комнате и обвожу ее фонариком.       На первый взгляд, здесь ничего существенно не изменилось за время нашей разлуки, разве что повсюду опять начал скапливаться бардак. Тихонечко подбираю с земли джинсы и мелочь, вывалившуюся из заднего кармана, складываю на кресло, подкрадываюсь к постели и опускаюсь на колени. Легонько, на пробу касаюсь холодной, покрытой испариной кожи на его предплечье. Он не реагирует. Ерошу пальцами светлые волосы на руке, а потом, совсем осмелев, ласкаю лоб, висок, щеки. По понятным причинам я с малых лет питал стойкое отвращение к пьяным, так что, можно сказать, оно у меня в крови; но даже ему не перекрыть непреодолимое влечение, которое я испытываю к этому мужчине. Так тянет лечь рядом, положить голову ему на грудь… Наверное, я могу попытаться, и, если повезет, он бессознательно прижмет меня к себе, как делает это обычно. Однако страх, что он проснется и рассвирепеет, останавливает меня, и потому я могу лишь сидеть рядом, слушать тяжелое дыхание, робко прикасаться, вглядываясь в сумраке в любимые черты, и гадать о том, какие сны ему снятся.       Внезапно по его телу пробегает судорога. Испуганно отдергиваю руку, отшатываюсь, задерживаю дыхание. Он всхрапывает, переворачивается на бок... К счастью, не просыпается, но мне, пожалуй, лучше не рисковать и оставить его в покое, а самому заняться делом. Поднимаюсь, подбираюсь к столу, под ворохом коробок из доставки и другого хлама откапываю разные бумажки и без особых надежд их осматриваю. Договор из автосервиса, чеки, квитанции на оплату ЖКХ, рекламные буклеты, детский рисунок в знакомом стиле – один такой, авторства восьмилетней племянницы Болотного, висит на холодильнике… На этом нарисованы какие-то диковинные зверюшки и цветочки, в нижнем правом углу кривоватой, но очень усердной прописью выведено: «Поправляйся дядя Саша».       Так он болен? С тревогой оборачиваюсь, кусаю губы. Только бы не что-то серьезное. Вновь приближаюсь к постели, нависаю над ней, как беспокойное привидение. Увы, единственный диагноз, который можно поставить по его внешнему виду, это алкогольная интоксикация. Мой взгляд падает на прикроватную тумбу, где среди салфеток и грязных кружек лежит вниз экраном его айфон.       Что, если?.. Нет, нет.       Или?..       Пускай не со мной, но с кем-то же Саша должен обсуждать свои проблемы? И у меня есть теория, с кем. Он мало говорил о своем окружении, даже если упоминал кого-то, обычно в ход шло нейтральное «мой друг», «мой знакомый», «моя коллега»; единственное имя, которое я с завидной регулярностью слышал из его уст – Леся. Его младшая сестра. Я мало что о ней знаю, но по полученным крупицам информации сделал вывод, что они чрезвычайно близки. Кажется, он сам упоминал как-то, что между ними нет никаких тайн.       А значит, в их переписке могут найтись ответы на мои вопросы.       Не помня себя от страха, хватаю устройство в серебристом чехле. Почему меня сжигает такой стыд, хотя сам Саша без стеснения копался в моем телефоне? Если посмотрю одним глазком, никакого криминала не будет…       Осторожно подношу экран к его лицу. Это не работает. Пыжусь с минуту. Сдаюсь. Гуглю на своем телефоне и выясняю, что фейс-айди не работает, если у владельца закрыты глаза. Черт. Пароля я не знаю. Как мне его разблокировать?       Тихо крадусь обратно на кухню. Если хозяин айфона вдруг проснется и обнаружит пропажу, мне несдобровать. Чувствую себя преступником, и это одновременно захватывает и пугает. Кровь стучит в ушах так, будто я минимум граблю Третьяковскую галерею. Сажусь на край раскладушки, усиленно ищу в сети способы получить доступ к шаманскому яблочному гаджету. Трачу на это полчаса, глаза слезятся от усталости, но не видят подходящего решения.       Наверное, это знак. Знак, что мне не стоит этого делать. Но как же не хочется отступать на полпути…       Поджимаю под себя начавшие замерзать ноги, грызу заусенцы, усиленно размышляю. Каким может быть пароль? Всего четыре цифры. Нужно было подсмотреть их раньше. Но разве я мог знать, что окажусь в настолько безвыходной ситуации, что осмелюсь взять Сашин телефон? Меня до сих пор трясет от собственной дерзости.       В фильмах персонажи легко угадывают пароли, потому что в тех всегда есть некий сакральный смысл. Но в реальной жизни кодом вполне может быть случайная комбинация цифр. А даже если в ней имеется какой-то смысл, как понять, какой именно? Даже с учетом того, что Саша крайне скрытен и я мало о нем знаю, в голове возникают десятки предположений. Дни рождения. Памятные даты. Координаты. Номера: телефонные; его любимых футболистов; первых вылеченных зубов в его врачебной практике; боже, я не знаю…       Была – не была. Пробую ввести его год рождения. Не подходит. Год рождения сестры и племянницы тоже. Тремя попытками меньше, осталось, если верить интернету, всего семь. Следующие уходят на дурацкие комбинации типа один-два-три-четыре и все нули. На экране возникает надпись о том, что устройство заблокировано на минуту, из-за чего я едва не ловлю инфаркт. Это плохо. Надо завязывать.       Смирившись с поражением, крадусь обратно в комнату. Возвращаю телефон на тумбу, стараясь расположить его так, как он лежал изначально. Можно подумать, Саша с похмелья будет отслеживать такие вещи… Сам он храпит в прежней позе, и я невольно тянусь поправить сползшее одеяло в его ногах. В который раз чуть не откладываю кирпичей – он ворочается, бормочет что-то под нос, трет лицо и тяжело сглатывает. Вот тянет меня сегодня ходить по краю, а? Несколько напряженных секунд, пока он продолжает балансировать на грани пробуждения, я судорожно оглядываю комнату в поисках предлога, по которому мог сюда вторгнуться.       Капли! Глазные капли. Не знаю, удовлетворит ли его такая отмаза, но мне она кажется достаточно уважительной. И, к счастью, не пригождается; опасность минует вновь – неуклюже перевалившись на другой бок, Саша продолжает спать. Осторожно отступаю к выходу и тут понимаю: я ведь какого-то хера поднял с пола его джинсы, так что он в любом случае поймет, что я заходил. Черт. Бросить их обратно? Тупо как-то. Лучше уж воспользоваться придуманным предлогом и взять с полки капли, тем более, что мои глаза и правда по ним плакали.       Подхожу к мебельной стенке, медленно открываю стеклянную дверцу одного из отсеков, тянусь к флакончику, стоящему в стороне от бокалов, рюмок и привезенных из путешествий безделушек. Случайно задеваю рукой крафтовую новогоднюю открытку, и она заваливается набок с тихим картонным звуком. Испуганно оглянувшись, тихонечко ставлю ее на место. Кажется, это от Сашиной сестры, Леси. На лицевой стороне выложена елочка из пуговиц и крупными буквами написано «Happy 2013!». Когда-то давно, когда наводил здесь порядок и протирал пыль, я узнал, что внутри нет ни стихов, ни поздравлений – лишь черной ручкой выведено убористое: «fuck 2012».       Помню, я повернулся к Саше и спросил:       – Что это значит?       – Не хочу об этом говорить, – недовольно скривился он. – Если вкратце, это был самый херовый год в моей жизни. Когда он закончился, я вздохнул с облегчением.       Если говорить о темном прошлом, я бы ставил на то, что оно берет начало именно в двенадцатом. А в тринадцатом он, значит, вздохнул свободно… С подозрением морщусь, вновь кошусь на прикроватную тумбу. Что, если попытать удачу еще раз?       Два, ноль, один, три.       «Устройство заблокировано. Попытайтесь снова, когда пройдет 5 минут».       Нда. Пора признать, что чудес не бывает. Оставляю неподдающийся телефон в покое, забираю капли, плотно затворяю за собой дверь и отправляюсь в душ. Ну и ночка – я и сталкером побывал, и шпионом… И ни в чем толком не преуспел, только время зря потратил. Нет, а на что я рассчитывал вообще? С рождения был неудачником, им и остался. Видит бог, людям вроде меня нужно просто тихонечко сидеть в своей норе и не отсвечивать. Ведь стоит нам вылезти, как тяготы внешнего мира начинают лепиться на наш внутренний хаос, превращая и без того несладкую жизнь в тотальный кавардак.       – Сорян, Полин, не вышло, – горестно вздыхаю под рокот воды, яростно натирая подмышки гелем для душа. – Не умею я себя не жалеть.       Что же произошло с Сашей в двенадцатом году? Потому, наверное, что я неисправимый романтик, я уверен, что это дела сердечные. У него трагически погибла невеста? Или она сбежала из-под венца к другому? Кажется, я спер эти сюжеты из каких-то фильмов, но не соль. Почему-то я уверен, что речь о женщине, хотя он вроде как бисексуал. В воображении рисуется эфемерная дева, которая свела его с ума настолько, что он вздыхает по ней до сих пор. Может, она вдруг связалась с ним спустя все эти годы, поэтому он и запил? Господи, как мне прекратить думать об этом?       Вываливаюсь из душа, вытираюсь – мое махровое полотенце все еще висит на крючке. Моя домашняя рубашка все еще лежит на стиралке, моя щетка все еще стоит в стакане… Не желай он больше меня видеть, он бы избавился от всего этого, да? Или я так себя утешаю, а ему просто было не до каких-то там вещей, ведь все его мысли уже обратились к роковой красотке из две тысячи двенадцатого?       Если вдруг представить на миг, что мои дурацкие догадки верны… Нет, чушь. Он сам сказал, что это был самый паршивый год. Так что он не стал бы использовать его в качестве пароля. Верно?..       И все же я в третий раз оказываюсь возле Сашиной постели. Пять минут уже прошли, айфон готов продолжать наши шпионские игры – на дисплее снова загорается цифровая клавиатура. Ладно, приятель, это последняя попытка.       Два, ноль, один, два.       Из-за границ экрана вылетают разноцветные иконки. Это настолько неожиданно, что я едва не роняю телефон на пол.       Не может, нахрен, быть...       Год, когда весь мир ждал наступления конца света. Год, о котором Саша не хотел говорить, словно его личный конец света все же наступил. Несмотря ни на что, он сделал этот год ключиком к своим тайнам, и теперь, стоя на пороге их открытия, я чувствую целый шквал противоречивых эмоций.       Воодушевление. Страх. Любопытство. Стыд.       Второй раз в жизни я держу в руках его разблокированный телефон. Первый был в тот майский вечер, когда он возник со злополучным зеркалом на пороге моей квартиры. Тогда я без стеснения шарился в незнакомом интерфейсе, городя нелепицу о том, что окажу Саше помощь в поисках новой пассии. Когда он в итоге сознался, что снес приложение для знакомств, мое сознание пронзила безумная мысль, что он снес его из-за меня, и это заставило мои уши и щеки зардеться густым румянцем… Сейчас они вновь пылают, пылают куда более диким пламенем, пока я сжимаю в дрожащей руке аппарат, боясь сделать что-то непоправимое и оставить тут улики.       Самым бесшумным образом покидаю комнату, на всякий случай запираюсь в ванной и включаю воду. Итак, что у нас тут… В Телеге, Вотсапе и ВК висят непрочитанные уведомления – похоже, я не единственный, от кого Саша гасится. Не справившись с соблазном, прежде, чем исследовать мессенджеры, я тапаю на цветастую иконку галереи. Что, если тут будут фото той самой эфемерной бывшей, которая мне повсюду мерещится?       Вообще говоря, мне казалось, что Саша из тех людей, кто фотографирует разве что счетчики. За совместно проведенное время мы с ним ни разу не снимались ни вместе, ни порознь. Иногда мне хотелось этого, но я не осмеливался озвучить свое желание: почему-то был уверен, что он откажет, а я при этом почувствую себя уязвленным. Один-единственный раз мне удалось украдкой снять его на свой телефон, когда он играл на джембе; получившееся фото я экстренно перенес в облачное хранилище и затем очистил историю, лишь бы только Саша не пронюхал о его существовании.       Однако теперь я понимаю, какими нелепыми были мои переживания. Ведь Болотный, этот кладезь сюрпризов, пошел дальше – куда дальше – чем я. И перед тем, как узнать, что его друзья часто выпивают и корчат дурацкие рожи в одном спортивном баре, что у его отца пышные усы, а его племянница любит поиграть в парикмахерскую и понавертеть всем членам семьи убойные прически, я нахожу целые серии фоток… где я сплю.       Они сделаны как в моей квартире, так и в его. В основном плохого качества из-за освещения, но есть и четкие, словно снятые на рассвете. Их десятки, а может, сотни. Мило ли это? Не уверен. Но совершенно точно крипово. На этих снимках я выгляжу странно. Нелепо. И очень беззащитно. Зачем они ему? Почему он их делал? Если хотел получить мое фото, почему не попросил попозировать нормально, во время прогулки, например?       Аргх, к чему ломать голову над вопросами, ответы на которые я все равно не получу... Чтобы унять желание удалить всю эту крипоту, заставляю себя пролистать вниз, к тому периоду, когда мы еще не встретились. Выясняется, что фотографий у Саши действительно немного; в подавляющем большинстве это либо бытовые снимки – еды, документов, расписаний, товаров, ценников и прочего, либо фотки из путешествий со всякими достопримечательностями и приколюхами, либо запечатленные в разных обстановках и за разными видами деятельности члены его семьи. Пожилая чета, очевидно, его родители; Леся, внешностью очень похожая на брата – острый нос, высокие скулы, пшеничные волосы; седоватый улыбчивый мужичок, видимо, зять; тощенькая курносая девчушка – племянница; ну и, конечно, очаровательный сиба-ину Чипсик. Фоток с друзьями довольно мало; в основном сделаны в барах и кальянных, и, хотя в компании мелькают женщины, они едва ли тянут на роль роковой бывшей.       Я не эксперт, но на мой скромный взгляд ничего из увиденного не похоже на мрачные тайны. И вообще, самые первые фото датированы прошлым годом. Судя по всему, данный телефон у Саши недавно, так что зловещие секреты, должно быть, хранятся в другом месте…       Резкий грохот отрывает меня от изучения чужих фото: кажется, соседи сверху уронили на пол тяжелый предмет. Спасибо им, а то я что-то совсем забылся. Сейчас Саша как проснется, как обнаружит пропажу, как придет давать мне люлей… Нужно сосредоточиться. Закрываю галерею и перехожу в Телеграм. Приятная неожиданность: у него тоже в закрепе чат со мной… Может, еще не все потеряно? Второй закрепленный – с Лесей; на аватарке она на море, в шляпе, из-под которой торчат две растрепанные косы, и легком пляжном платье, сзади видны пальмы и береговая линия. Увы, когда я открываю беседу с ней, меня постигает разочарование. Они с братом общаются в основном аудио- и видеозвонками. Сообщениями – редко, в основном пересылают друг другу фотки и ссылки, которые для меня не представляют никакого интереса. В тот день, когда Саша исчез с радаров, вижу пару состоявшихся между ними входящих и исходящих звонков, а спустя несколько дней – диалог:       «Мама спрашивает, приедешь ли ты к тете Свете на др».       «Скажи, что я еще болею».       Хм. Так он болеет на самом деле или это просто прикрытие? Выхожу из беседы, листаю тянущийся без конца длинный список. Под кучей замьюченных новостных каналов – какие-то люди, какие-то групповые чаты. Если стану шерстить все подряд, не хватит и целой ночи. И это не говоря о том, что меня снедает все больший стыд за то, что я делаю…       Допустим, он действительно болен. Как он узнал об этом? Сдал анализы? Что, если зайти в почту и проверить письма, пришедшие в тот день, когда он не приехал? Я убежден, что догадка окажется пустой, но, открыв нужную дату, внезапно чувствую, как сердце пропускает удар.       Здесь действительно есть письмо. Логотип – явно некого медицинского учреждения. Тема: «Результаты лабораторного исследования, номер такой-то».       Господи. Это оно. Сейчас я узнаю, что у него какое-то ужасное заболевание. Рак? Или... может, что-то, передающееся половым путем? ВИЧ? Гепатит? Поэтому он не хотел со мной спать?..       Прогнав стоящий в горле тугой ком, я дрожащими руками открываю письмо.

***

      Знание – удивительная вещь. Иногда мы так упорно стремимся к нему, совсем не задумываясь о последствиях. О, как легко может знание, легшее на неподготовленные плечи, превратиться из ценности в неподъемный груз… Мне следовало понять это еще в тот день, когда из университетской тетради матери выпал конверт со старыми студенческими фото. Не найди я его, где бы я сейчас был? Переехал бы, как и планировал изначально? Нашел бы новую работу? Начал бы новую жизнь?       Нет смысла думать об этом теперь. Как и о том, что, наверное, нам с Сашей нужно было дать друг другу слово никогда не открывать ящик Пандоры. Я-то, глупец, считал, что мы закрыли этот вопрос еще в тот печальный вечер, когда я барахтался в его руках в приступе паники… Так забавно теперь понимать, что он думал об этом с тех пор. Нечто глодало его все это время. Он делал все те вещи со мной, а на задворках его сознания маячила мысль – а что, если..?       Пролистав почту, я выяснил, что после первого теста он сделал еще два. Все – в разных местах. Ебаный параноик. Единственное, о чем я жалею – что не видел его лица в тот момент, когда он впервые открыл полученный файл. Каким оно было, когда он смотрел на эти таблицы? Каким оно было, когда он читал зеленый вывод внизу: вероятность отцовства 99,9789..%?       Наверное, зрелый и адекватный человек на моем месте сначала поговорил бы. Жаль, что я не такой. Да и сам он со мной объяснился, разве? Нет, морозился, как последний гандон, словно от этого наша родственная связь могла сама по себе рассосаться. Он обещал мне беседу завтра, и, наверное, сдержал бы слово… только вот я сам больше не хочу с ним говорить. Не хочу слышать, что между нами все кончено.       Кончено потому, что, каким бы отбитым мудилой он ни был, он не может делать это с собственным сыном.       Я стою у зеркала в ванной, меланхолично выдавливая на ладонь таблетки, одну за другой, и неотрывно смотрю на свое отражение. Я – кареглазый брюнет, он – зеленоглазый блондин. У меня мягкие, женственные черты, у него – резкие, маскулинные. Между нами нет ничего общего, и, возможно, это лишь иллюзия, однако сейчас я все явственней, все отчетливей вижу его в себе.       Клянусь – с губами, растянутыми в кривой ухмылке, мы просто одно лицо.       Я знал, что все так будет. Знал, что он уничтожит меня. И добровольно лег на жертвенный алтарь. Может, все закончилось раньше, чем я думал, но я не испытываю никаких сожалений по этому поводу. Никаких сомнений. Никакого страха. Чистая пустота, без примесей. У меня даже не возникает желания оставить записку. Единственное послание, которое я хотел бы ему передать, это «иди нахуй», но, думаю, он и сам все поймет, когда утром обнаружит мой хладный труп на полу в своей ванной.       Закинув пригоршню таблеток в рот, я щедро запиваю их коньяком.       Жизнь циклична, да? В конце концов мы вернулись к тому, с чего начали. Ты. Я. Боль. И темный силуэт смерти, что стоит на пороге.       Есть лишь одно отличие. Теперь я кое-что знаю.       Из нас двоих, папочка, дешевка – это не я.