Дешевка

      Существуют такие парадоксальные поступки, за которые тебе мучительно стыдно, и в то же время ты понимаешь, что если бы даже мог вернуться в прошлое и все изменить, ты бы все равно поступил точно так же.       Один из них я совершил в тот далекий день, когда Саша покинул мою квартиру после нашей третьей совместной ночи, напоследок бессердечно растоптав мои очки. Стоило мне унять дрожь в руках, чтобы вставить в глаза линзы, как я первым делом кинулся делать это – вещь бесспорно странную, на первый взгляд малозначительную, но все же чрезвычайно важную для меня, важную потому, что благодаря ей я смог закрыть терзавший меня гештальт и наконец совершил убийство.       А жертвой его стал... журнальный столик.       Я не могу описать словами ни упрямство, с которым тащил его на свалку, ни жгучий стыд, что при этом испытывал. Накинув капюшон, передвигался суетливыми перебежками и беспрестанно озирался по сторонам, опасаясь кого-нибудь встретить, словно избавлялся не от видавшего виды предмета мебели, а от криминального трупа. Навсегда запомню то майское утро – небо, затянутое крупными облаками, пристальные взгляды дворовых котов, смутный запах надвигающегося дождя… Когда столик с грохотом ухнул в почти пустой мусорный контейнер, вместе с ним ухнуло и мое сердечко; я присел на обочину, отряхнул руки, утер лоб, и первый раз в жизни мне захотелось закурить.       Своему деянию я мог отыскать множество оправданий. Например, что совершил его под влиянием суеверий. Или же мне просто резко разонравился данный предмет интерьера. В действительности я хотел лишь одного: оборвать тонкую нить, тянувшуюся от моей почившей матери к человеку, в которого я влюбился. Саша ни за что не должен был увидеть свою фамилию, криво выцарапанную на лакированной поверхности, хотя он имел на это полное право.       Я ревновал его.       Это было абсурдное, абсолютно неуместное чувство. С их встречи прошла куча лет. Он даже имени ее не помнил. А она, ко всему прочему, была мертва. И все-таки я отчаянно боялся дать Саше повод лишний раз задуматься о присутствии в его прошлом этой женщины. Когда мы стояли возле ее могилы, я вдруг отчетливо понял, почему в нашу с ним первую встречу сблевал, представив, что в иных обстоятельствах мы трое могли бы быть семьей. Уже тогда я подсознательно не желал делить его ни с кем – жадный, непримиримый.       Так что да, я не хотел, чтобы между нами имелась родственная связь. Но не потому, что это помешало бы нашим отношениям – нет, меня, больного ублюдка, вовсе не коробило спать с биологическим отцом. Просто я истово жаждал вычеркнуть из уравнения лишнюю переменную. Маму. Меня трясло от мысли, что Саша будет думать о ней не просто как о родительнице своего парня, а как о женщине, с которой произвел на свет потомство. Честно говоря... я хотел, чтобы он вообще о ней не думал. Никогда. И в то майское утро убедил себя, что для решения проблемы достаточно вынести на помойку журнальный столик.       И я сделал это. Как и мечтал, я убил «Болотного». Но не человека. Надпись. Образ, возникший в моей голове еще до знакомства с ним благодаря туманному мамкиному посланию. Убил отца, которого ненавидел. И оставил мужчину, которого полюбил.       Однако в случившемся имелся нюанс. С тех самых пор я подспудно чувствовал, будто предал собственную мать. Когда-то я был на ее стороне и даже поклялся отомстить, но в конечном счете подло переметнулся в стан врага. Уничтожение журнального столика подарило мне облегчение, но и приумножило груз вины. И сколько бы я ни твердил себе, что не сделал ничего зазорного и что любой человек вправе распоряжаться мебелью в своей квартире так, как ему заблагорассудится, я все еще чувствовал себя беспринципным копом, который тайно избавился от ключевой улики, чтобы его возлюбленный-преступник мог спокойно разгуливать на свободе.       Я цеплялся за слепую веру в то, что Саша – не мой отец, а значит, ненависть матери к нему была неоправданной и в мести не было никакого смысла. Теперь, когда неопровержимые факты разрушили это заблуждение, злосчастная вина всплыла кверху своим огромным брюхом, затмив все остальные чувства. Именно из-за этого, когда я, слегка задремавший, приоткрываю глаза, прежде всего из тьмы возникает главная причина моих душевных терзаний – проклятый журнальный столик.       Не успеваю рассмотреть, есть ли на столешнице выцарапанные надписи, потому что туда водружается затертый пластиковый поднос с пивной полторашкой, бокалом, вилкой и банкой маринованных овощей. Поворачиваю голову, и перед взором материализуется другой источник преследующего меня чувства вины. Мать. На дворе суббота, а это может означать лишь одно – мы, как обычно, собрались перед телевизором, чтобы смотреть нашу любимую «Битву экстрасенсов».       Может, мы не очень хорошо ладим, но эту традицию свято чтим. Мне это нравится, и я всегда надеялся, что маме тоже. Она плюхается на диван, оправив выцветший халат, кидает рядом ворох одежды и коробочку из-под печенья со швейными принадлежностями, чтобы параллельно штопать, и я уже знаю, что периодически буду чувствовать легкий толчок в плечо и слышать тихое «вдень». Я буду брать иголку из покрытых венами рук, страдающих от тремора, слюнявить кончик нити и вставлять его в крохотное ушко. Если бы у меня был отец, я бы подавал ему всякие инструменты во время ремонта и тогда бы знал, что такое ключ на тринадцать, но у меня только мать, и поэтому я владею другим навыком – вдевания ниток в иголки.       Ну, для гея это не так уж бесполезно, думаю. Кто-то ведь должен делать по дому «женскую» работу. Мыть кастрюлю из-под пельменей, например.       – Каст-рю-ля. Гы-гы. Такое смешное слово...       На самом деле, смешно мне совсем из-за другого. Смешно, что я вымыл ее перед тем, как кончать с собой. Я блять реально пошел на кухню за бутылкой коньяка, чтобы запить им таблетки, заметил, что перемыл все, кроме кастрюли на плите, и взялся драить ее… Зачем? Не ебу. Но помню, что это было одновременно и тупо, и очень важно. Важно на каком-то другом уровне бытия.       (На том же, видимо, что и выбрасывание журнального столика, на поверхности которого мать выцарапала имя моего любовника, потому что когда-то он был ее любовником, лол).       Так вот, я сижу и глупенько хихикаю. Господи боже, как же это орно. Типа… а что вы обычно делаете перед тем, как свести счеты с жизнью? Я вот кастрюли мою, ха-ха.       – Ох, Саня, – устало вздыхает мама, тщетно пытаясь скрутить пальцами кончик нити. Сдается, протягивает его мне: – Завяжи-ка узелок.       Да, узелки я тоже умею завязывать. Есть, о чем написать в резюме, а? Справившись с задачей, выпускаю из рук нитку и интересуюсь:       – Мам, почему тебе нравятся «Экстрасенсы»?       Она откидывает назад неопрятную косу, пожимает плечами.       – А я тут вдруг понял, почему они мне нравятся. Я люблю все дешевое, а это шоу – ей-богу, самое дешевое из всех. Я не про суть даже, просто… какой уже идет сезон? А в нем ничего не меняется. Все те же испытания, все тот же саспенс, который пытаются нагнать создатели, даже саундтрек, кажется, все тот же.       – А пипл хавает, – отмечает мама.       – Ха-ха! «Пипл хавает»… Только ты такое могла сморозить!       Она тихонько хмыкает. В комнате повисает тишина, лишь тикают возле двери старые бабушкины ходики, и крохотные пылинки дрыгаются им в такт в теплом свете торшера. От нечего делать я наклоняюсь к подносу и начинаю ковырять ногтем прозрачный полиэтилен, которым он покрыт. Заметив это, мама шлепает меня по руке:       – Не колупай, зачем ты колупаешь…       – Да он сам отрывается.       – Потому что ты расколупал.       – Нет! Это от старости.       – Взрослый уже мужик, Саня, а все как маленький.       Она говорит это ласково, без упрека. Вновь глупо хихикаю, поджимаю ноги, как мартышка, склоняю голову ей на плечо. Она опускает шитье, прислоняется щекой к моей макушке, и мы сидим так под мерное тиканье ходиков.       – Ой, кстати, – встрепенувшись, поворачиваюсь я к ней. – Тут такая история недавно приключилась. Тебя один говнюк пытался какой-то прошмандовкой выставить. Якобы ты со всеми подряд спала и не знаешь, от кого залетела. Но я-то в курсе, что ты спала только с ним, с этим говнюком… Не боись, я отстоял твою честь.       – Как?       – Как? И в самом деле... А, точняк, я призраком стал. Умер в его доме и стал неупокоенным духом. Буду теперь преследовать его. Скрипеть половицами, хлопать дверями, всякое такое. Так что не удивляйся, когда увидишь его в очередном выпуске «Экстрасенсов», ага.       – Правда?..       Настороженный ее тоном, хмурюсь, внимательно озирая спадающие на лоб сальные пряди, морщинки в уголках темных глаз, пигментные пятнышки на щеках, легкую улыбку, слегка перекошенную из-за того, что недавно у матери стали отказывать мышцы на левой стороне лица. Она качает головой с жалостливой снисходительностью. И мне не нравится этот взгляд. Обычно это я смотрел на нее так, когда после очередного позорного проеба она заверяла, что бросит пить. Это выражение как бы говорило: я вижу тебя насквозь, но твое вранье настолько несуразное, что комментировать его будет неуважением к самому себе.       И теперь стрелочка поворачивается на сто восемьдесят, мама смотрит на меня этим взглядом, а я неуютно съеживаюсь под ним. Молча она включает телевизор, однако вместо долгожданной «Битвы» на экране возникает совсем другая картинка.       – Ой, нет, нет... Я уже видел этот фильм, и он мне не понравился, – протестую я, пытаясь отобрать у нее пульт, но она не позволяет, кивает подбородком на экран: мол, хочешь – не хочешь, а смотреть придется.       Сдавшись, со вздохом поворачиваюсь к телевизору. Кадр замылен, изображая помутненное состояние героя, от лица которого снята кинолента. На очередном глотке бутылка коньяка выскальзывает из ослабевших рук и падает на пол ванной с предательским грохотом. Настолько громким, что через минуту ручка запертой двери начинает ходить ходуном.       – ...Говорят, на эту роль хотели позвать Гослинга, но он был слишком занят на съемках «Барби», – угораю я, махнув на возникшего посреди экрана растрепанного блондина. – Так что пригласили ноунейм-актеришку из Питера. Неприятный типок. Но играет профессионально, конечно. Очень убедительно.       – А о другом актере что скажешь? – обрывает мама мое веселье вкрадчивым вопросом.       – Другой актер... – повторяю задумчиво. Нехотя признаю: – Он не справился, конечно. Потому что ему пришлось быть и сценаристом, и режиссером, и оператором. Итого – лишь два человека на весь съемочный процесс. Разве ж так сделаешь хорошее кино?       – Выходит, это не кино, а дешевая постанова?       – Нет, мамочка, умоляю, только не говори его словами... – Большими пальцами я затыкаю уши, а другими – наглухо закрываю рот, но это не помогает, я все еще слышу отголоски гневного шепота и чувствую чужие пальцы в своей глотке, провоцирующие рвотный рефлекс.       Нахуя ты взял мой телефон?! Почему ты вечно не слушаешься?! Так и тянет устроить дешевую постанову, а, драма квин?!       Я чувствую, как теплая ладонь утешающе поглаживает меня по спине, и смутно понимаю, что мама бы вряд ли стала проявлять ко мне такую нежность, да и прикосновение кажется слишком тяжелым для хрупкой женской руки, но я категорически не хочу в это вдумываться.       – Он так ничего и не понял, – глухо бросаю, смахивая с глаз слезы. – Хорошего фильма ни за что не получится, если актер первого плана не смог вникнуть в режиссерский замысел.       – А в чем заключался замысел? – лукаво интересуется мама.       – Уж точно не в том, чтобы поближе познакомиться с унитазом, – недовольно бормочу я.       Она многозначительно опускает глаза. На столике стоит бутылка коньяка. Та самая, которая своим грохотом слишком рано вывела на съемочную площадку питерского актера. Та самая, из-за которой сюжет фильма свернул в неправильное русло, превратив красивую трагедию в нелепый фарс. Эта бутылка – отрицательный персонаж, и она мне глубоко ненавистна. Какого хрена она здесь делает? Я точно помню, что на подносе было пиво. Куда оно пропало?       – Пиво, верните пиво, я хочу пиво, – бубню я, упрямо мотая башкой.       Какое нахрен пиво, Саня, еб твою мать?! Харе ерепениться, пей воду, сука! Глотай!       Зачем глотать воду литрами, чтобы через пять секунд она снова оказалась снаружи? Это нелогично.       А что логично, нахуй?! Таблетки жрать, дебила кусок?! Блюй!       – Ну скажи правду, Саня, – подмигивает мама заговорщицки. – Уж мне-то ты можешь сказать.       – В чем ты меня подозреваешь? Ты вообще на чьей стороне, а?       – Специально? Ты бутылку специально уронил?       – Нет! Говорю же, нет! И вообще… Слушай, я этот фильм уже видел, у него рейтинг – говно... И финал открытый... Давай лучше посмотрим нашу любимую передачу, ну пожалуйста?       Мама щелкает пультом. Но экстрасенсов по телеку по-прежнему не показывают. Вместо них на экране возникают человечки в синих робах с дурацким оранжевым чемоданчиком. Эти человечки плохо пахнут. По-больничному. Они трогают главного героя. И наверняка пришли сделать какую-то пакость.       – Это врачи! – догадываюсь я, тыча пальцем в экран, точь-в-точь как Ди Каприо в известном меме. – Я ненавижу врачей!       – Ты уже в десятый раз это повторяешь, Саня.       Поворачиваюсь к маме. Она выглядит, по обыкновению, спокойно-отрешенной, но мне чудится, что по ее лицу пробегает тень. Смущенно чешу в затылке:       – Прости. Ты ведь и сама собиралась стать врачом. Я как-то никогда об этом не задумывался.       Она откладывает шитье, шерудит вилкой в маринованном ассорти и хрустит огурчиком.       – Какой из меня врач.       – И то верно. Но если бы ты не поступила в мед, меня бы на свете не было. Как же все-таки странно устроена жизнь.       Она согласно качает головой. В кадре похожая на Дженнифер Энистон улыбчивая женщина в латексных перчатках достает из пластикового пакета одноразовый резиновый зонд, и мама подается к экрану с таким интересом, как будто там реально показывают голливудскую звезду. Заметив, что я насупился и отвернулся, удивляется:       – Чего не смотришь? Неинтересно?       – Я ведь тебе объяснял значение слова «спойлер», да? Так вот, мне к этой сцене так нещадно спойлеров накидали, что еще сильнее жить расхотелось.       Злой и обиженный, обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом. Зачем он заставил меня выблевать все внутренности, если потом эти приехали – и все началось по новой? Я видел таблетки, они вышли, даже раствориться толком не успели. И он тоже видел, стопудов. Так что промывание желудка было чистой воды издевательством.       Не издевательством, а профилактической мерой.       – Помнишь, – замечает мама, все еще увлеченная происходящим в кадре действом, – тебе часто приходилось мне скорую вызывать? А до этого бабушке. Так они всегда злые приезжали, как собаки. А эти такие душевные прям, Александр то, Александр се, чуть ли не ручки целовали. Чего ты так на них взъелся?       – А нехуй в живых людей шланги засовывать!       В неживых, поверь, шланги уже не засовывают, солнышко.       Наверное, сильнее всего я злюсь потому, что упустил такой классный шанс исполнить свою мечту и заставить питерского актеришку ползать передо мной на коленях. Надо было сказать: пади ниц и моли о прощении, смерд, или я не стану глотать этот зонд злоебучий... Увы, когда в мой затуманенный разум пришла сия гениальная идея, я уже не мог произнести ничего, кроме «буэ-э-э».       – Но в остальном они очень славные, согласись. – Кажется, мамино сердце окончательно покорили обследования, которые человечки в синих робах провели над изможденным телом главного героя прямо на дому. – Будь все скоряки такими, люди бы не боялись их вызывать.       – Конечно, потому что это частники из клиники премиум-класса, пф, – презрительно тычу на нашивку на нагрудном кармане фельдшера, склонившегося над постелью для измерения давления пациента. – Видишь этот логотипчик у них? Они из... погодь, отец моего отца... это же... мой дед! Из клиники моего деда, да! – От перевозбуждения и необычайной легкости внутри я начинаю подпрыгивать на диване и тараторить, словно семилетка. – Я о нем ничего не знаю, ну только то, что у него пышные усы и зовут его Глеб, видимо... Но едрить, у меня дед есть! И бабушка-белоруска, Кристина-почти-как-Тина! А еще тетя! И сестра двоюродная, бум!       От количества неожиданно обретенных родственников я, считавший себя круглым сиротой, прихожу в щенячий восторг. Экран рябит, на нем начинают хаотично мелькать семейные фотографии, подсмотренные мною накануне в чужом телефоне. Мама некоторое время меланхолично наблюдает за этими неполадками, а затем подходит к телевизору и стучит по крышке, возвращая назад пресный и невразумительный фильмец на медицинскую тематику. Вновь садится на диван, поворачивается ко мне и безжалостно осаждает очередным неприятным выводом:       – Повезло, что он все уладил, а не то бы вызвали тебе психбригаду и на учет в ПНД поставили.       – Никого никуда не ставят, пугалки это все, – убежденно отмахиваюсь я, хотя на самом деле моя осведомленность в данном вопросе оставляет желать лучшего.       Должно быть, мама чувствует это, потому что вновь кидает на меня жалостливый взгляд, а затем красноречиво косится на мои руки. Судорожно прижимаю их к себе, скрывая многочисленные шрамы, яростно скрежещу зубами. На экране, пока фельдшер снимает у главного героя кардиограмму, в другом конце комнаты питерский актеришка ведет с Дженнифер Энистон тихую беседу, но я не могу ее расслышать, даже когда прибавляю звук на максимум. Неприязненно отшвыриваю пульт. Всегда знал, что этот телевизор – бесполезный хлам. Единственное, что до сих пор удерживает меня от того, чтобы не расхерачить его журнальным столиком – понимание, что тогда нам не на чем будет смотреть «Битву экстрасенсов».       – Мало того, что этот мир тупой, так еще и уйти из него спокойно не дадут, – цежу, отстукивая ногой нервный ритм и пыхтя от злости. – Почему они не назвали клинику «Болото»? «Клиника «Болото»: доведем вас до блевоты!»       – Ну тебя и колбасит, Саня, – резюмирует мама с нескрываемым неодобрением.       Неприязненно ежусь: опять она цитирует великих. Но... великих ли? Не знаю, откуда у меня возникла такая уверенность, но когда он в красках и подробностях расписывал, как меня будут «мыть», я вдруг понял, что он знает об этой процедуре не только в теории. И он не просто бывал свидетелем подобного, нет. Он бывал на моем месте. Еще давно, анализируя его поведение в тот вечер, когда он заставил нож в моих руках упереться острием в свой живот, я предположил, что он тоже имеет склонность ходить по краю. Тогда я отмел эту мысль, но сейчас она вновь впивается в мое сознание – жутковатая догадка, что тени прошлого за спиной этого человека куда темней, чем я могу себе представить.       А самое дикое заключается в том, что это лишь заставляет меня любить его сильнее. Хотя, кажется, сильнее и так некуда. Ведь шедевр кинематографа, которым мы с мамой сейчас наслаждаемся, был снят исключительно из-за него, ради него, для него.       – Слушай, я не хочу туда возвращаться, – шепчу, беспокойно кусая губы. – Он же глумиться будет, что я даже помереть не смог по-человечески. Он и так меня загнобил по самые микитки. И продукты я не те покупаю, и сижу криво, и одеваюсь не так… Выяснилось, что я даже шнурки, ебать их в сраку, неправильно завязываю.       – Кончал бы ты матюгаться, Саня.       – Смешно слышать это от той, кто всю жизнь трехэтажно выражалась.       – Ну я-то да. Что с меня взять. Но ты ведь не такой.       – А какой я?! – визжу, срываясь на хрип. К горлу подступает ком, из глаз брызжут слезы. Тычу указательными пальцами: одним в ее лицо, другим в телевизор, на злого и обеспокоенного мужика, который пичкает главного героя какими-то лекарствами. – Каким еще я могу быть?! Когда меня произвели на свет два сломанных урода, вы, вы…       Грудь давит возмущение, такое сильное, что его невозможно передать словами. Как мать посмела с моим Сашей? Как Саша посмел с моей матерью? Ладно, признаю: я совершил ошибку, мне не так следовало выпилиться. Совсем не так. Мне нужно изобрести машину времени, вернуться в прошлое и помешать им переспать друг с другом. В ту же секунду я перестану существовать на свете, и только тогда это будет истинное избавление. Освобождение. Конец меня.       Но до тех пор я должен жить. И сделать его жизнь адом. Вот, кажется, я уже начал. Только поглядите, как он суетится. Переживает. Сидит у кровати, как преданный пес, гладит без остановки. Всякий раз, стоит слегка разомкнуть веки, первым делом в поле зрения попадает его лицо.       Заплаканное?..       Херня какая-то. Галлюцинации, видимо. Не хочу их смотреть. Закрываю глаза и погружаюсь в блаженную темноту. Мама меня обнимает – на удивление крепко. И я знаю, что это прощальные объятия.       – Мама, не отпускай меня, я не пойду в телевизор, я не хочу в телевизор, пожалуйста...       – Ты бредишь, – отзывается она в ухо до боли знакомым мужским голосом. – Это пройдет. Успокойся, Санька. Поспи.

***

      

      Просыпаюсь я оттого, что в попытке почесать в полудреме нос смутно чувствую путы, удерживающие мою правую руку. Тяну ее наверх, высвобождая из-под одеяла, и понимаю, что к запястью что-то привязано. Одновременно стряхиваю с себя остатки тревожного сна и разлепляю веки, но взору открываются лишь размытые очертания знакомой спальни – очевидно, линзы покинули мои глаза, хоть я и не помню, в какой момент это произошло и как именно… В следующий миг по чьей-то неведомой воле моя связанная конечность дергается в сторону, и я слегка задеваю тыльной стороной ладони лежащее по соседству тело. Сгибаюсь, щурусь, пытаясь рассмотреть обвивающую запястье ткань. Это… галстук? Ну да. Темный, в белую полоску. Тот конец, что потоньше, завязан узлом на моей руке, а другой тянется к руке чужой, более крупной, покрытой светлыми волосами, которая, тоже выскользнув из-под одеяла, сонно чешет мерно вздымающуюся и опадающую широкую грудь.       Как трогательно: он связал нас… Подстраховался, опасаясь, что я проснусь раньше и снова пойду выпиливаться? Похоже, его немало напугал мой отчаянный акт. Ну, этот вывод можно было сделать и ночью по количеству суеты, которую он вокруг меня навел… Он лежит на спине, с головой, повернутой в мою сторону, и из-за плохого зрения мне приходится приблизиться к его лицу вплотную, чтобы убедиться, что он все еще спит.       Нда. Завидная способность выглядеть красавчиком даже с такой помятой рожей. Запах перегара все еще чувствуется, хотя и менее сильный. Если ради забавы представить, что я сделал то, что сделал, лишь бы все-таки оказаться с ним в одной постели, то это выглядит как нихуевая такая многоходовочка… Не успеваю я толком поугорать с этой мысли, как мой сторожевой пес распахивает глаза, словно и не спал вовсе, и без лишних предисловий интересуется:       – Как самочувствие, экстрасенс?       Что тут сказать... Тело ватное, голова трещит, глотку дерет сухая боль, а в животе раскатывается гнетущая пустота, но в целом, пожалуй, состояние вполне приемлемое для неудавшегося самоубийцы. Наверное, самое паршивое – чувство острой неудовлетворенности, ведь я все еще в этом дебильном мире, в этой дебильной комнате, пропахшей рвотой и потом, и вдвойне гадко осознавать, что источник этого смрада – я сам.       – Схерали я тебе экстрасенс? – сипло осведомляюсь я, а следом захожусь в приступе сухого кашля. Саша берет с прикроватной тумбочки бутылку воды, откручивает крышку, заставляя мою привязанную руку дрыгаться в воздухе, протягивает:       – Что, забыл уже, как отжигал ночью? Бормотал какую-то дичь про «Битву экстрасенсов». Маму все время звал. И умолял вынуть тебя из телевизора.       Да уж. Отдаленно припоминаю причудливый хаос, в который сплелись мучительная история моего спасения и внезапный приступ тоски по матери. Интересная штука – мозг: никогда не знаешь, каких приколов он тебе подкинет… Сажусь в постели, беру бутылку свободной рукой, жадно приникаю к горлышку; чувствую путешествие воды внутри себя каждым миллиметром пищевода, и это непередаваемо мерзко. Пустой, истерзанный желудок отзывается на вторжение прохладной жидкости болезненным спазмом. Морщусь, прижимая локоть к левому боку, обвожу комнату подслеповатым взглядом. Из-за штор пробивается дневной свет, но по нему сложно установить, сколько сейчас времени – с равным успехом может быть как шесть утра, так и шесть вечера; по ощущениям, конечно, ближе второе. Осматриваю тугой узел на своем запястье, понимаю, что вряд ли справлюсь с ним одной рукой, сую под нос Саше:       – Развяжи.       – Не хочу, – бескомпромиссно отрезает он.       Отнимает у меня бутылку, допивает то, что в ней осталось, попутно прополоскав рот, сминает резким движением – пластик жалобно хрустит в суровой ладони, – и швыряет через всю комнату. Дальнейшего я не вижу, лишь слышу у дальней стены громкий бряк. Что ж, расклад предельно ясен: прекрасный принц не в духе. А если точнее, чертовски зол. Вероятно, из-за похмелья. Ну и из-за случившегося, разумеется. Только вот он пока не знает одну важную вещь: я тоже зол. И это еще посмотреть надо, кто из нас двоих злее.       – Развязывай давай, мне в туалет надо.       – Окей, – с явной провокацией в голосе отзывается он и откидывает с себя одеяло. – Погнали.       – Вместе, что ль? – трясу нашими связанными руками и вздергиваю брови, не веря, что он на полном серьезе продвигает этот бред. – Как две подруженьки?       – Ага.       Мы долго смотрим друг на друга. Правда, я не очень хорошо вижу выражение его лица, но это, пожалуй, к лучшему.       – Что, вчера не налюбовался, как я фонтанирую жидкостями, изврат галимый? – уточняю с едким смешком, подливая первую порцию масла в занимающийся очаг конфликта. И Саша с готовностью перехватывает эстафету, подается ко мне, цедит сквозь зубы:       – А ты еще шутить на эту тему будешь, клоун?       – А что прикажешь делать? – приблизившись к нему в ответ, беззастенчиво кривляюсь я. – Может, нажраться с горя, как кое-кто?       – Как насчет извиниться для начала?       Не сдержавшись, прыскаю со смеху прямо в до жути мрачное лицо. То есть это я, по его мнению, должен извиняться… Хочется прописать ему в табло, но сперва освободить бы рабочую руку. Тянусь развязать узел самостоятельно, но Саша перехватывает мои пальцы, стискивает чуть ли не до хруста, вынуждая вскрикнуть от боли.       – Даже не пытайся.       – Ух ты, – восхищенно выдыхаю я. – «Не смей» и «не вздумай» сюда не подошли, это «даже не пытайся» – золотой уровень! А душить будут, интересно?       – Ебало завали.       Силюсь разжать его хватку, но Саша резко отдергивает наши связанные руки, заставляя с тихим скрипом затянуться и без того крепкие узлы. Вскидываю к нему испепеляющий взгляд, с ухмылкой бросаю:       – Че, драться будем? Давай, я готов.       Ослепленный гневным куражом, я мало задумываюсь о своем невыгодном положении, ведь левую мою руку продолжают держать мертвой хваткой, а движения правой ограничены из-за галстука. Попытки вывернуться и вмазать противнику хоть куда-нибудь получаются нелепыми и оканчиваются тем, что меня опрокидывают навзничь поперек кровати. С уверенностью насильника-профи Саша запрыгивает верхом на мои бедра, обездвижив туловище и ноги, и вжимает мои руки в матрас. Вяло брыкаюсь – силенок у меня и раньше было кот наплакал, а уж после ночных экзекуций и подавно, – а он надменно шипит:       – А тебя хлебом не корми, лишь бы в какой-то самодеструктивный замес вписаться, м?       – Ты еще мне будешь нотации читать, козлина? – Дергаюсь в последний раз и в итоге беспомощно затихаю под его неподъемным весом. – Я-то хоть себе вред причиняю, а не другим, в отличие от кое-кого.       – Круто, что ты осознаешь, что сам для себя опасен, – игнорирует он шпильку в свой адрес, умело переводя стрелки на меня. – Это прогресс. Но до искреннего раскаяния тут, как до луны, так что пока я не нахожу причин тебя с привязи снимать.       Хмыкнув, отворачиваюсь, созерцаю размытые цветные пятна, на которые распадается комната. С противной улыбочкой тихо вздыхаю:       – Так и знал, что надо было в окно выходить. Ну ничего, в следующий раз...       Понимаю, что это окончательно взбесит его. Хочу этого. И он поддается на провокацию, орет, брызжа слюной:       – Не смей даже думать об этом, ясно?! Я не позволю тебе оставить меня здесь одного!       В срывающемся на хрип голосе сквозит отчаяние, но я слишком зол, чтобы расслышать это. До меня доходит лишь смысл порывисто выкрикнутых слов, и они настолько абсурдны, что я теряю дар речи на долгих полминуты.       – «Здесь» – это где? – уточняю елейным тоном. – А? «Здесь» – это нахрен где, папуль? В твоей заебатой жизни, в которой ты ни в чем себе не отказываешь, ездишь по миру, а на досуге находишь затюканных замухрыжек, чтобы жестко их абьюзить, а?       Я плохо вижу, и, возможно, это лишь игры моего воображения, но на миг он кажется растерянным. Пристыженным. Однако вместо того, чтобы внести хоть немного конструктива в нашу перебранку, выдает очередное смехотворное заявление:       – Ты нихуя обо мне не знаешь.       – Потому что ты нихуя не говоришь! – горланю я, снова начиная биться под ним, готовый взорваться от возмущения. Неужели это действительно нуждается в объяснении? Он на полном серьезе считает меня экстрасенсом, читающим чужие мысли? – Тебе проще корчить из себя неадеквата, чем сказать через рот, в чем твоя проблема!       – Это я-то корчу неадеквата? – насмешливо орет он в ответ, без особых усилий удерживая меня. – А кто у нас пошел глотать таблетки, как долбаная истеричка?!       – Я не пошел бы их глотать, если бы у тебя хватило мужества нормально поговорить, блядь!       – Мне просто нужно было ебаное время! Я написал тебе! Я не просил тебя приезжать и уж тем более рыться в моем телефоне!       – А ты привык, что все делают так, как ты прикажешь? Скачут вокруг тебя на задних лапках? Я может быть сейчас открою тебе неебический такой секрет, но мир не крутится вокруг тебя, говна ты кусок!       Наверное, мы бы так и продолжали орать и крыть друг друга хуями, но в перебранку вмешивается третья сторона – мой желудок: его пронзает резкий спазм. На глаза наворачиваются слезы, я мигом перестаю хаотично дрыгаться и затихаю, болезненно морщась. Саша сразу все понимает, быстро слезает, смотрит на то, как я скрючиваюсь и обхватываю живот свободной рукой.       – Что такое? Плохо? Очень?       Даже сквозь боль поражаюсь тому, как стремительно меняются его тон и отношение. Он торопливо возится, развязывая галстук на своей руке, роется на тумбочке, дает мне лекарство. Подрывается на кухню, приносит стакан воды. Пока я сосу белую суспензию из одноразового пакетика, садится на край постели с телефоном, начинает что-то там жмякать. Предчувствуя нехорошее, подползаю ближе и выглядываю из-за его плеча:       – Что ты делаешь?       – Вызываю скорую, – он прикладывает трубку к уху, но я вырываю ее, судорожно тапаю на отбой.       – Не надо! Мне не настолько плохо. – Возвращаю телефон на тумбу, мимоходом отмечая, что времени на деле не так уж и много – каких-то два часа дня. Беру воду, делаю несколько глотков, с усмешкой грохаю стаканом. – И вообще, хватит делать вид, что тебе не насрать на меня.       – Мне не насрать на тебя, – обернувшись, с нескрываемой горечью отзывается он. Ласково притягивает меня за пальцы, борется с узлом, все еще завязанным на моем правом запястье. Вместе с его злостью стихает и моя, но я не желаю отпускать ее так легко, ехидничаю:       – Ну да. Небось ты нехило так комплексовал со своими траблами с репродуктивной системой. И вот он я, твоя плоть и кровь, чудо, развившееся из твоего чахлого головастика. Как же не трястись надо мной, да? Продолжение рода, хуле. Наследничек...       Он наконец освобождает меня от галстука, отбрасывает его, недовольно хмурится:       – Тебя заело, что ли, на эту тему?       – А на какую тему еще хочешь поболтать, пап? Научишь меня машину чинить? В футбол играть? На рыбалку, может, сходим?       Понимаю, что перегибаю палку, но усердно отмахиваюсь от этого чувства. Обиженно тру натертое запястье, а он скрещивает руки, протяжно вздыхает и возводит глаза к потолку.       – Именно поэтому я и не хотел говорить. Знал, что ты начнешь психовать. Но при этом и утаивать не хотел. Это ведь я, сука, был тем, кто убеждал тебя, что этого не может быть... Но оказалось, что может. Может. Поэтому я и просил время. Просто уложить все в голове. Придумать, как тебе сказать, чтоб ты не начал сходить с ума.       – Это я-то схожу с ума? – в очередной раз негодующе переспрашиваю я; надо бы в календарь заглянуть – уж не День ли сегодня нелепых заявлений? – Это ты сидел тут и нажирался в хламину, как будто у тебя вся жизнь под откос полетела!       Он вскакивает на ноги, нависает надо мной, сгребает за волосы и с расстановкой чеканит в лицо:       – Я боялся потерять тебя, блядь.       – Боялся потерять… – отупело моргаю я и медленно завожу руку за голову. Осторожно, даже с какой-то нежностью провожу по его пальцам, заставляя их разжаться. – Боялся потерять… – Ползу к изголовью кровати, чувствуя, как моя кукуха пакует чемоданы в далекий отъезд. – Боялся потерять?! – Схватив подушку, я начинаю яростно хуярить ею Сашу. – А когда игнорил меня, как скотина последняя, не боялся?! А когда делал из меня мальчика для битья?!       – Никого я из тебя не делал! – орет он, закрываясь локтями от града ударов, увы, слишком легких и мягких, чтобы причинить ему хоть какой-нибудь вред.       – Пф, вперед, убеди меня, что Земля плоская, а трава синяя! Что никогда не унижал, не издевался надо мной!       – Тебе все нравилось, – выдает он очередную абьюзерскую ересь, пытаясь отнять у меня подушку. Но не выходит – боль в желудке стихает, и я, полный нездоровой энергии, мечусь по кровати, заставляя его огрести со всех сторон, визжу:       – Нравилось?! Ты прикалываешься, блядь?! Это что-то от создателей «она надела короткую юбку – значит, хотела, чтобы ее изнасиловали»?!       – Если не нравилось, чего же тогда терпел?       – Ты на полном серьезе меня об этом спрашиваешь, говна кусок?!       – Да.       – Да потому что я любил тебя, уебка!       – Любил? – странным тоном переспрашивает он. Склоняет голову и безвольно роняет руки, перестав уворачиваться от подушки, отчего мне становится стыдно продолжать его избивать, и я складываю оружие. – А сейчас любишь?       – Пошел ты.       – Любишь?       – Иди ты!       – Любишь меня?       – Ты заставлял меня повторять это каждый раз, когда я кончаю, но тебе все мало, тварь?! – вновь замахиваюсь на него подушкой, но он мягко отбирает ее и откидывает в сторону, берет меня за руки и спокойно произносит:       – Любишь или нет? Простой вопрос. Да или нет?       Каким-то неведомым образом после его слов все затихает, замирает, и даже кондей, кажется, начинает гудеть тише обычного. Возникает ощущение, будто мы стоим не посреди пропахшей рвотой комнаты в трусах, а у долбаного алтаря в подвенечных нарядах, и от зашкаливающей неловкости меня тянет вскричать что-то типа: почему ты так зациклился на этом, гандон штопаный? Но я прикусываю язык, ведь шестеренки в моей голове наконец-то приходят в движение…       Я боялся потерять тебя.       Все это время он гасился потому, что думал, будто я захочу бросить его, узнав правду. А я, узнав ее, решил, что это он хочет бросить меня, и попытался выпилиться из-за этого. Мы просто взяли и, не сговариваясь, сели в одну и ту же лужу. Ведь если он боится потерять меня, а я – его, то выходит, что вся эта катавасия была…       До неприличного бестолковой?..       И клянусь богом, я не издаю ни звука, но Саша читает ответ на свой вопрос на моем лице. Знаю, что читает. По неловкому взмаху ресниц, по мокрым бороздам на щеках, по дрогнувшим губам… И в тот же момент с его собственным лицом происходит поразительная метаморфоза. Оно разглаживается. Проясняется. И затем…       Зеленые глаза наводняются слезами. Неожиданно, как ливень в погожий, ничего не предвещающий день. Слезы начинают падать градом, капать на пол у его ног, и, кажется, он сам ошарашен своей реакцией, дотрагивается пальцами до лица, с удивлением смотрит на оставшийся на подушечках влажный след.       – Ты же умереть мог, – беспомощно шепчет, вскидывая на меня мутный взгляд. – Понимаешь хоть? Если бы я не проснулся чудом каким-то…       – Да не умер бы я…       Плюхаюсь на зад и подтягиваю к себе одеяло, словно, укутавшись в него, смогу отгородиться от всепоглощающей волны… чего? Стыда? Раскаяния? Жалости? Не уверен, но знаю одно: как ни отрицай, видеть этого мужчину плачущим разрывает мне сердце. Он садится рядом, проводит по моим волосам, заглядывает в лицо, которое я пытаюсь спрятать:       – Уверен?       – Сам же все дешевой постановой окрестил, – скидываю его руку, окончательно окукливаюсь и заваливаюсь на бок.       Чувствую, как он гладит меня через толщу одеяла. По спине, по плечу. Трепетно. Бережно. Терпеливо. И есть в этом жесте что-то невыносимо… отеческое? Как и в глухой фразе, долетевшей до моих ушей:       – Когда совершаешь такие вещи, в какой-то момент перестает играть роль, постанова это или нет. С того момента все дальнейшее – лишь воля случая.       – И что здесь такого? – резко вылезаю я из своего укрытия, красный, как рак. Скатываюсь на пол и начинаю искать тапки, мысленно восславляя существование малой нужды, дарующей людям веский повод уходить от неловких разговоров. – Когда два дебила не могут разобраться в своих отношениях, только на случай уповать и приходится.       – Дурак ты, Саня, – тихо вздыхает он мне вслед.       

***

      Существуют такие парадоксальные поступки, за которые тебе мучительно стыдно, и в то же время ты понимаешь, что если бы даже мог вернуться в прошлое и все изменить, ты бы все равно поступил точно так же.       Второй из них я совершил в тот же день, что и первый. Ведь журнальный столик, с таким упорством вытащенный мною на помойку, был не единственной «уликой» против Болотного. Оставалась еще одна: конверт с фото. И хотя Саша знал о его существовании и даже видел собственными глазами, причем с моей подачи, я жаждал уничтожить этот отголосок былых времен ничуть не меньше, чем предыдущий. Во-первых, злосчастную ревность никто не отменял. Во-вторых, к ней примешивалась и другая, ведь и надпись на конверте, и сами фото были сделаны парнем, с которым некогда мутил Саша; мало того, именно из-за их интрижки мама, обозлившись, пресекла с ним всякое общение. Этих доводов мне было более чем достаточно, чтобы по возвращении со свалки торжественно зажечь на кухне ритуальную свечу с полынью и занести над ней роковую находку, с которой и началась наша с Болотным непростая история.       Однако, когда белый уголок почти занялся пламенем, я отдернул руку. Не исключено, что меня успокоил аромат свечи, но я спросил себя: не совершаю ли я ошибку? Можно сжечь конверт, если уж он так мне ненавистен, но фото... Важно ли, кто их сделал, если на них запечатлен человек, которого я люблю?       Чтобы понять, что я чувствую к этим снимкам, я оставил конверт с теми двумя, на которых была и мама, на столе, а с четырьмя индивидуальными отправился в свою комнату, завалился на диван и долго их рассматривал. Ну очень пристально. С упоением прям. До мозолей на глазах. Пытался подметить мельчайшие детали, размышлял о том, какими были студенческие годы юноши на фото... И как-то непроизвольно он стал участником целой серии мысленных фанфиков в моей голове. Вернее, как сказать… Еще раньше, фантазируя на романтические темы, я придумал много разных сюжетов, а теперь просто подставил в них белокурого студентика – и он идеально туда вписался. Безусловно, самым крутым в этих историях было то, что юный Саша мутил не с мамой и не с ублюдком-фотографом, а со мной. В некоторых мы вместе учились, в иных – сталкивались на улице; вытаскивали друг друга из разных передряг, оказывались в застрявшем лифте, гоняли на звездолетах, выживали в тундре, соперничали в боях роботов… На фантазию я никогда не жаловался. А закончился ее безудержный полет тем, что я заперся в ванной без света и там, в кромешной темноте, забившись в самый глухой и пыльный угол, неистово дрочил, уверяя себя, что одно с другим никак не связано и все это просто совпадение, хотя те образы отчетливо стояли перед моими глазами, а мои губы безостановочно шептали то же имя, что и накануне ночью – его, его имя… Наше имя. Кончив, я вымылся, натянул штаны, положил четыре снимка в непрозрачную папку и спрятал их в обувной коробке на антресолях, а затем пошел на кухню и без колебаний сжег конверт с двумя оставшимися, обращая в пепел и свою прощальную записку, накарябанную на обороте одного из них.       В общем, я бессердечно уничтожил фото своих родителей и с тех пор живу в полной уверенности, что, оказавшись в аду, буду полыхать там в точно таком же пламени с запахом полыни и безграничного стыда. Но пока что я на этом свете, сижу в ванне с душевой лейкой в руке, бесцельно поливая водой себе на грудь, и под плеск стиральной машины, гоняющей грязное постельное белье, начинаю кемарить. И тогда меня накрывает еще один полу-сон, полу-фантазия. Основой для нее становится гениальная идея, которая пришла ко мне ночью – о создании машины времени, а главными героями – бессменными, попрошу заметить, – конечно же, мы – я и прекрасный зеленоглазый студентик.       Итак, я, безумный ученый, изобретаю устройство для перемещения во времени, которое шумит, как стиралка, а выглядит, как душевая лейка, и с помощью него возвращаюсь в прошлое, а именно – в октябрь две тысячи третьего. Всклокоченный, в белом халате, – ну вылитый Окабэ Ринтаро, – я стремительно врываюсь в комнату, где двое едва оперившихся семнадцатилетних первокурсников, уединившись, собираются совершить самую большую ошибку в своей жизни. Прямо на глазах у ошарашенной кареглазой брюнетки я разворачиваю к себе не менее ошарашенного зеленоглазого блондина и страстно целую его в губы. И затем отстраняюсь, мы смотрим друг на друга – сначала боязливо, непонимающе, но потом все более проникновенно, осознанно, и миг, краткий миг нашего единения исполняется смыслами, растягивается в прекрасную и трагическую вечность. Он тянется к моей щеке со слезами на глазах, с надеждой на лице, а я, злостный нарушитель пространственно-временного континуума, распадаюсь, таю в его руках, и он пытается ухватить, удержать меня, но ловит лишь пыль, что рассеивается меж его пальцев...       – Что случилось? – без стука врывается Саша в ванную, заслышав мои рыдания.       Сперва я не понимаю, почему не заперся, а потом вспоминаю, что защелка сломана после небезызвестного ночного происшествия. Он падает на колени, забирает у меня душевую лейку, испуганно мечется взглядом по всему моему телу с головы до пят.       – Плохо опять? Где болит, Санька?       Не могу же я признаться, что болит у меня только душа, да и то потому, что я прокручивал в своем воображении слишком драматичную сценку? Как он вообще отреагирует, если узнает, что в моей голове живет его юный двойник, с участием которого я постоянно сочиняю всякие романтическо-эротические сюжеты? Назовет дауном? Возбудится? Или… заплачет опять?..       – Я просто осознал, – бессовестно отшучиваюсь, шмыгая носом и обхватывая руками колени, – что я на четверть белорус, и что-то как-то приуныл.       Он осуждающе поджимает губы. Не верит. Но решает не давить, лишь бережно заправляет волосы мне за ухо и чмокает в лоб.       – Смешно – пиздец. Вылезай давай. Я тебе кашу сварил.       Надев линзы и глядя на себя в зеркало, я вдруг понимаю, что того невинного студентика из моих фантазий и взрослого мужика, который пережил некое дерьмецо и стал конкретным таким говнюком, разделяют почти двадцать лет. И эти двадцать лет, они из плоти и крови, они – не что иное, как я сам. Сложно сказать, радует меня эта мысль или огорчает, знаю одно: от нее я готов улететь в далекий и бескрайний астрал.       – Так что за прикол с «Битвой экстрасенсов»? – интересуется Саша, водружая передо мной тарелку.       С опаской заглядываю внутрь: повар из этого человека примерно такой же, как и вешатель зеркал. Нет, он может иногда состряпать что-то съедобное, но скорее отожжет так, что на его фоне мать с ее подгоревшей яичницей будет выглядеть долбаным Гордоном Рамзи. По моментально покрывшемуся сухой коркой овсяному месиву я догадываюсь, что сегодня звезды не благоволили Сашиным кулинарным потугам.       – Приснилось, будто мы с мамой сели эту передачу смотреть, – отзываюсь, теребя пуговицу на домашней рубашке и не спеша приступать к трапезе. – Мы всегда ее смотрели.       – Серьезно? – вздергивает брови он, заваривая мне чай.       Я не могу знать наверняка, чему именно он удивляется, но расцениваю это как шейминг своих интересов и потому, нахохлившись, отвечаю очередной подколкой:       – Ну, будь у меня отец, я бы, возможно, приучился смотреть с ним футбол. Но у меня его не было.       – Я не знал о твоем существовании, Саня, – терпеливо напоминает он.       Ставит передо мной кружку, мою персональную, с мультяшным единорогом с радужной гривой. Садится за стол и отхлебывает кофе из своей, тоже с единорогом, только черным и брутальным.       – Потому что тебе было пофиг. Чего сейчас-то побежал тест делать? – Отрешенно наблюдаю, как он сооружает себе многоярусный бутер из всего, что отыскал в холодильнике; в голове вдруг возникает неприятная догадка, от которой меня тут же захлестывает темная ревность. – Ты что-то вспомнил? Про мою маму?       – Нет, нет, – заверяет он. Откидывается на стуле, задумчиво вертит в руках лист салата, прежде чем водрузить его на вершину своей сырно-томатно-ветчинной башни. – Бля, да хз. Просто решил… удостовериться.       – Удостоверился? – насмешливо фыркаю я.       Сосредоточенно вгрызаясь в свой кулинарный шедевр, он показывает мне средний палец. От аппетита, с которым он наворачивает свой завтрак, меня немного мутит. Наверное, проблема в запахе кофе. В этой жуткой каше. В духоте, царящей на кухне из-за бьющего в окна июньского солнца. И в том, что недавно я подверг свой пищеварительный тракт стрессу, траванувшись таблетками и алкоголем. Короче, проблем тут много, и даже не знаешь, с какой стороны к ним подступиться.       – Чего смотришь так? Хочешь бутербродик? – неверно интерпретирует Саша мой тоскливый взгляд и трясет передо мной ломтем зернового хлеба.       С неприязненной гримасой отвожу глаза, решительно мотаю головой. Отскребаю немного овсянки, на самый кончик ложки, с неохотой сую в рот. Как и ожидалось, чрезмерная сухость – не главный ее минус. Она сладкая. Невыносимо. А я ненавижу сладкие каши, просто терпеть не могу. Глотаю, пытаясь справиться с дурнотой, спешно запиваю чаем.       – Что взял-то хоть? В качестве биоматериала.       – Тебя реально это волнует? Такой ты интересный у меня, конечно, Саня... В принципе, я мог что угодно взять, хоть сперму. – Увидев, как я начинаю закипать, он успокаивающе машет рукой. – Волосы, взял волосы.       Я и сам не до конца понимаю, зачем мне эта информация. Тем более сейчас. Представление собственных волосинок, лежащих в прозрачном пакетике, совсем не способствует моему аппетиту. Хмуро кошусь на тарелку; продолжать ковырять и растягивать данное блюдо кажется мне надругательством над вкусовыми рецепторами, что приводит к пониманию: нужно собрать волю в кулак и стремительно затолкать в себя эту овсянку, не жуя ее.       Как там говорится? Ложечку за папу…       – А знаешь, что еще меня волнует? – Сдаюсь, кое-как одолев половину. Судорожно полощу рот чаем, приваливаюсь к стене, решив, что приготовлю себе что-нибудь нормальное, как только соберусь с силами. – Нахуя ты фоткал меня спящего?       – Ты и в галерею залез, проныра? – откликается Саша с набитым ртом, судя по всему, ничуть не удивленный. – Как ты, скажи на милость, вообще смог мой телефон разблокировать?       – Это отдельный разговор. Не переводи тему. Что там с фотками?       – Захотел и сфоткал.       – Пятьсот миллионов раз захотел?       – Да хоть шестьсот, – уходит он в глухую оборону. – Имею право.       – Я реально сейчас буду объяснять взрослому здоровому мужику, что фоткать спящего, ничего не подозревающего человека – это апофеоз кринжа? Нет, я ни за что не поверю, что ты не осознаешь этого. Погодь… – Подскакиваю на стуле, пронзенный жутким предположением. – Да ты же… Ты же вуайерист, Болотный! Ты и тогда, в наш первый раз, нашу еблю на камеру снял вовсе не для подстраховки, а потому что ты долбаный изврат!       – Это не так, – убежденно говорит он и с хмурым вздохом откладывает очередной бутерброд недоеденным, словно я испортил ему аппетит своими дурацкими подозрениями.       – И стопудняк сохранил то видео и пересматриваешь на досуге!       – Я удалил его уже давно.       – Ну и как прикажешь тебе верить? Челу, который втихаря сделал гребаный тест и потом морозился? И это лишь малая толика из всей твоей лжи…       – Я никогда тебе не лгал.       – Ну да, скрывать, недоговаривать, юлить – это же не ложь, это же так благородно! – Мой разум захлестывает вихрь болезненных воспоминаний – его дурацкое сообщение о «загруженности», долгие дни, проведенные в страданиях по нему, вчерашний отказ разговаривать, приведший к моей попытке самовыпила; грудь начинают давить неконтролируемые обида и гнев. – Знаешь, что?! Эта каша такая же ужасная, как и ты!       С этими словами я делаю то, что до сегодняшнего дня было исключительно Сашиной прерогативой: надеваю тарелку ему на голову. И тут же охуеваю, осознав, что натворил. Он поворачивается ко мне – медленно, так же медленно, как и сползающие по его лбу и волосам комья овсянки, – встречается со мной глазами, и я внутренне сжимаюсь, уверенный, что он рассвирепеет и задаст мне трепку, но... Он расплывается в снисходительной улыбке, снимает свой экстравагантный головной убор, вытирается бумажными полотенцами и мирно интересуется:       – Полегчало?       Боже, какой кошмар. Я сломал своего абьюзера.       И не просто сломал, а поменялся с ним ролями, впервые в жизни перенаправил собственную боль не внутрь, а наружу. И теперь знаю, каково это. Не то чтобы приятно, нет, совсем нет. Но... завораживает. Заставляет чувствовать некое гнусное упоение. И раз уж я ступил на эту дорожку...       Зло должно быть отомщено.       – Еще нет, – растягиваю губы в маниакальной ухмылке. Поднимаюсь на ноги, неторопливо шагаю к тумбе и вынимаю из подставки самый большой из имеющихся ножей. Саша бросает вытираться, настороженно подскакивает:       – Так. Что ты удумал?       Как что? Пришла пора и мне щегольнуть артистизмом, папочка... Он делает шаг навстречу, но замирает – я разворачиваюсь и направляю острие в его сторону. Ха, что-то эта сцена мне очень сильно напоминает: те же действующие лица, та же кухня, тот же нож... Уверен, Саша тоже ловит флешбеки времен нашего второго свидания. И именно благодаря тому опыту я осознаю, что угрожать ему не имеет никакого смысла, и что он, наплевав на собственную безопасность, попытается отобрать у меня оружие.       Но я и не собираюсь ему угрожать. Я хочу причинить ему боль, но совсем не физическую. Я забиваю на голос разума, совести, чести; я ориентировался на этот голос раньше – и куда он меня завел? Прямиком в ванную, в одной руке таблетки, в другой – коньяк, внутри – пустота, зияющая ледяным космосом, я больше не буду слушать этот чертов голос, гори он в аду...       Я подношу лезвие к своему горлу.       – Сан. Успокойся. – Саша заметно бледнеет, тянет ко мне руки – но колеблется, видя, как я сильнее вжимаю холодный металл в кожу. – Прошу тебя. Отдай мне нож.       Отчетливо вижу, как мой жест выбивает землю у него из-под ног. И мне тошно от самого себя. Было ли ему так же тошно, когда он обижал меня? Страдал ли он, заставляя меня страдать? Не знаю. Но я на грани. Предохранитель сорван, и теперь я жажду выяснить: насколько тугие веревки я могу вить из этого мужчины?       – Я приготовлю тебе что-то другое, – продолжает увещевать он, с тревогой наблюдая, как я, слегка запрокинув голову, отвожу локоть, перебираю пальцами по рукоятке, словно готовлюсь сделать разрез. – Сделаю все, что захочешь. Давай поговорим, пожалуйста.       Мрачно усмехаюсь. Когда он обещает, что сделает все, он имеет в виду только жратву или реально все? Если я, как и мечтал прошлой ночью, велю ему встать на колени и молить о прощении, выполнит ли он мой эгоистичный каприз? Соблазн так велик… Но остатки разумности подсказывают мне не опускаться так низко.       – Ой, поглядите, кто тут у нас вспомнил про существование волшебных слов, – не переменяя своей угрожающей позы, приторно сюсюкаю я. – Жаль, что ты не был таким вежливым и любезным раньше, когда меня тиранил.       – Я тебя не тиранил, – убежденно отрезает он. Даже сейчас, явно встревоженный моей выходкой, продолжает идти в отказ. И почему я совсем не удивлен этому? С издевкой вскидываю брови:       – Ага. И не насиловал, может, никогда?       Он непроизвольно дергает головой и фыркает. Все еще хмурится, но при этом прикрывает рот рукой, словно пытаясь скрыть усмешку. Косится в окно, подыскивая слова. Наконец, выдает:       – Если под насилием ты имеешь в виду грубый секс, то у меня для тебя плохие новости.       – И какие же? – свободной рукой интуитивно цепляюсь за выступающий край тумбы, будто это поможет мне удержаться от нападения на собеседника с ножом, когда с его уст слетит очередное возмутительное заявление. И оно не заставляет себя ждать:       – Тебе он нравится, солнышко.       – Какое смелое заключение, – презрительно цежу я. – Даже если вдруг представить, что это так, такие вещи нужно обговаривать.       – Если тебя все устраивает и меня все устраивает, то зачем сотрясать воздух?       – А если на секундочку – на секундочку! – вообразить, что меня это не устраивает?       – Тогда все вопросы к тебе, – пожимает плечами он, – ведь ты ни разу не заикнулся об этом.       Ерошит волосы, вытряхивая из них остатки овсянки, садится на край стола и пытливо склоняет голову; прежде испуганный зеленый взгляд становится пристальным, вызывающим. Кажется, Саша начинает догадываться, что я не собираюсь причинять себе вред, что это лишь позерство, чтобы позлить его. Ну, пора признать, что мои актерские навыки все еще далеки от совершенства. Да и глупо было верить, что мне удастся надолго удержать эту смену ролей, что один заносчивый, самовлюбленный типок при первой же возможности не попытается вернуть инициативу в свои руки. А самое отвратное – у него получается, и я чувствую себя все более нелепо с этим ножом у горла. Но не желаю сдаваться так легко, упрямо продолжаю допрос:       – Что скажешь насчет моих вещей, которые ты портил?       – Не так уж много чего я испортил, – отмахивается он, словно эта тема и выеденного яйца не стоит. Немного подумав, признается: – По правде говоря, это был самый эффективный способ заставить тебя принимать новые.       – А подушка тебе что сделала?       – Тебе честно сказать? Она плохо пахла. Я тебе купил другую.       – А очки? Тоже плохо пахли?       – Они и так были сломаны. И я предлагал тебе заказать новые, но ты отказался.       – Может, чтобы не давать тебе еще один повод попрекать меня деньгами, господин благодетель?       – Я никогда тебя ничем не попрекал.       – Смешно. Убеждаешь меня, что все было совсем не так, как я помню, на любой аргумент у тебя найдется отмаза… Знаешь, как это называется? Газлайтинг. Шпаришь по своей абьюзерской методичке, как настоящий профи.       – Кое-кто перечитал интернетиков, – устало качает он головой. – Это беспредметный разговор.       Если, продолжая корчить из себя жертву необоснованного наезда, он поставил целью свести меня с ума, то успех не за горами. Отчаянно горланю:       – А что предметный тогда, а?! Может, названивать по сто раз, ковыряться в телефоне?! Это тоже, по-твоему, мне нравилось?!       – Конечно. Тебе нужно было внимание. Я тебе его дал.       – Это не так называется, сука! – взвываю я в приступе бешенства, готовый рвать на себе волосы от этой непроходимой упертости. Саша хлопает себя по бедрам и разводит руками:       – Слушай, что ты мне пытаешься доказать, а? Что я ненормальный? Я ненормальный. Это факт. А сам-то ты себя нормальным считаешь? – Он указывает на нож, который все еще подрагивает в моих руках в окрестностях шеи. – Давно в зеркало смотрел? И раз уж у нас тут полетели хайлайты наших отношений, может, вспомним, как ты пытался меня зарезать?       – И зря не зарезал! – Доведенный им настолько, что и правда сожалею об этом, я истерично хихикаю. – Потому что я с самого начала был прав! Прав насчет того, кто ты!       – Ну да, – надменно кривит губы он. – Но даже если закрыть глаза на то, что я вообще был ни сном, ни духом о твоем существовании, если у тебя накопились какие-то претензии, просто поговорить по-человечески тебе было слабо? Не-ет, ты пришел меня убивать. С ножом. – Поржав, он добавляет: – И в итоге переспал. Гений.       – Что тут скажешь, – холодно кидаю я, вторя его тону. – Я ж не ты, чтобы отрицать очевидное. Так что да. Да, все так и было. И знаешь, что? Это все твои гены галимые.       – Класс. Перевести стрелки на меня – это же так удобно, да? Рад, что теперь тебе есть, чем оправдывать свои неадекватные поступки.       – Завидуешь? Тебе-то нечем оправдать свой тупой абьюз.       Вздохнув, Саша прикрывает глаза и скрещивает руки, отвешивает долгую паузу, словно ему порядком поднадоела эта беседа.       – Хочешь поговорить за абьюз? Ты его еще даже не нюхал. – Вскидывая наконец лицо, он расплывается в улыбке, от которой по телу бегут мурашки. Начинает медленно надвигаться на меня, а я юркаю в сторону и пячусь к выходу из кухни. – Я скажу тебе, что будет. Отныне ты и шагу не ступишь без моего разрешения. Потому что я нахуй создал тебя. Создал тебя. Ты – мое творение. И ты принадлежишь мне, мне одному.       Он выглядит, как безумец, говорит, как безумец, и по-хорошему мне бы драпануть отсюда, роняя тапочки… Но я намертво застрял в расставленном им капкане, ведь осознание того, насколько он одержим, заставляет внутри меня разлиться горячую, сладостную волну. Он одержим мной, мной… Сердце подскакивает и радостно пульсирует где-то в районе глотки, возле которой я продолжаю держать нож уже на автомате. Отступая назад на подкашивающихся ногах, бормочу сквозь слезы:       – Ебать тебе колпак рвет, Болотный. Это я скажу тебе, что будет. Ты возьмешь свой телефон, загуглишь, где находится самый большой в мире хуй, и почапаешь прямиком туда…       Стремительно скрываюсь в комнате и захлопываю дверь. Когда Саша заходит следом, я уже стою у дальней стены, держа в своих руках заложника – его драгоценный джембе. Да, я настолько попутал берега, что покушаюсь на святая святых, заношу нож над туго натянутой белой мембраной. Но Саша вновь не оправдывает моих ожиданий: вместо того, чтобы ринуться спасать свое сокровище, просто прислоняется к шкафу, с любопытством наблюдает, как я нерешительно завис с воздетым оружием – прямо как в ту ночь, над ним, в отеле.       – Ну? Чего тянешь? Смелей.       – Моментом наслаждаюсь.       Лгу. В действительности я колеблюсь, потому что мне становится жалко этот несчастный инструмент. У меня всегда было развито нездоровое сострадание ко всему неодушевленному. (К этой категории, кстати, можно отнести и Болотного, ведь он явно продал свою жалкую душонку дьяволу уже давно). И вот я стою, обнимаю одной рукой этот барабан и думаю: кто-то ведь изготовил его, расписал с такой любовью, настроил… Ему и так пришлось несладко, когда он приехал из жаркой Африки в суровую, неприветливую Россию. И он не виноват в том, что его владельцем стал плохой чувак. Который, тем не менее, так охуенно, так мастерски на нем играет...       – Многие мальчики делают это, – нарушает Саша повисшую паузу.       – Пытаются проткнуть ножом барабаны? – непонимающе хмурюсь я. Он с улыбкой качает головой.       – Пытаются подражать своим отцам. Но тебе это не нужно, детка. Ты лучше, чем я.       Это первый раз, когда он произносит это слово. Называет себя моим отцом. И что-то внутри меня надламывается – звонко, болезненно, непоправимо. Оставив джембе в покое, я подбегаю, направляю нож на него, буквально выплевываю:       – Я тебе не «детка»!       Дальше происходит странная, малообъяснимая хрень. Вместо того, чтобы взять нож за рукоятку, Саша зачем-то хватается за лезвие. Причем крепко так, сгребает всей пятерней. А я в тот же момент испуганно пытаюсь отдернуть нож и в итоге прохожусь по его ладони. На пол летят брызги алой крови, я со звоном роняю свое оружие и цепенею от ужаса, а Саша…       Он даже не ойкает. И смотрит почему-то на меня, а не на свою несчастную руку. Без злобы, спокойно так. Как будто бы ему насрать, что я рассек ему ладонь, вот похуй просто, типа с ним каждый день такое происходит, и он стоит такой на чилле, шкаф подпирает.       Безмятежный. Невыносимый.       Подавив нарастающую внутри истерику, я хватаю аптечку и тащу его за локоть в ванную. Поливаю руку перекисью над раковиной – рана тихо шипит, расходится розовыми пузырями. Похоже на ритуальный надрез – в некоторых фильмах герои делают такие для каких-нибудь мистических обрядов, и, что характерно, зачастую при этом даже не морщатся. Я всегда был уверен, что нельзя порезаться в таком чувствительном месте и при этом сохранить покерфейс, но вот, пожалуйста – оказывается, можно. Не могу успокоиться, хлюпаю носом, кошусь на Сашу; он сидит на бортике ванны и смотрит на происходящее, комично опустив уголки губ, как будто ушел глубоко в себя. О чем он думает? Не о том ли, что я рассек его линию жизни фигурально, а теперь и буквально?.. Кровотечение начинает останавливаться, я суетливо роюсь в аптечке в поисках бинта, разрываю упаковку, отматываю кусок. Осторожно беру пострадавшего за пальцы, деликатно промакиваю рану, вскидываю на него настороженный взгляд – не больно ли? Мы встречаемся глазами, и он, словно вернувшись из небытия, вдруг разрешает мое беспокойство о причинах своей задумчивости самым неожиданным образом:       – Из тебя бы вышел очень сексуальный медбратик.       Запускает здоровую руку мне в волосы, привлекает к себе и целует в губы.       …Поначалу я даже не осознаю, что происходит, не осознаю, отвечаю ли ему, просто отупело моргаю. Нужно будет запилить комикс: бог, создавая Сашу Болотного, хочет насыпать щепотку из мешка с надписью «непредсказуемость», но случайно отвлекается и вываливает ВСЕ. Впервые за столько времени мы целуемся, и это так дико, бесконечно дико, то есть… Мой мозг понимает, что это дико после всего, что мы сделали и наговорили, а между тем сердце чувствует, будто все как надо, и это ввергает меня в небывалых масштабов когнитивный диссонанс. Как будто мы гребаные дошколята в песочнице, которые мутузятся лопатками, а в глубине души без ума друг от друга.       Я обвиваю его руками за талию. Прикрываю глаза, захлестнутый волной тотальной эйфории. Наши языки переплетаются, в голове звенят слова о том, что теперь я принадлежу ему, и смутно пахнет овсянкой…       Вот такой вот денечек, да, вот такой вот выходной с папочкой. Покуролесили, побесоебили, теперь пылко сосемся в ванной.       Классика.       Когда он, видимо, забывшись, проводит пальцами правой руки по моей скуле, в нос бьет запах перекиси, я вспоминаю о ране и резко отстраняюсь. Судорожно хватаю окровавленный отрезок марли, вытираю сочащиеся из пореза алые капли. Вот интересно: он сделал это специально? Пожертвовал рукой, чтобы утихомирить меня? Коварный ход… Пытаюсь наложить повязку, но от переизбытка чувств пальцы не слушаются и получается криво-косо; я все разматываю, потом снова наматываю, потом снова разматываю... Саша, почему-то смущенный, чешет кончик носа и говорит:       – А, ну… Не переживай. Ничего страшного. Я сам виноват.       Недоверчиво поднимаю на него глаза. То есть, когда я сыпал в него вполне обоснованными претензиями, он категорически отказывался признавать свою вину, а сейчас, в ситуации, когда объективно накосячил лишь я один, вдруг берет ее на себя? Бля, ну тут одно из двух: я либо окончательно отъеду кукухой, либо научусь понимать, что этот чудик пытается до меня донести. Накладывая бинт уже в третий раз, отрывисто бросаю:       – Собирайся, надо ехать зашивать.       – Пф, да нечего тут зашивать. Царапина просто. – Увидев, как на слои повязки, все еще неровно ложащиеся, начинают падать прозрачные капли, он озабоченно приподнимает меня за подбородок. – Эй, ну ты чего?       – Мы так и будем причинять друг другу боль, по кругу, пока один не убьет другого...       Он дарит мне ободряющую улыбку. Прижимает к себе, утешающе гладит по спине, пока я сотрясаюсь в безмолвных рыданиях. Целует в висок, горячо шепчет на ухо:       – Нет, глупыш. Мы будем жить вечно.       И из его уст это звучит, как самая естественная перспектива на земле.