Дешевка

      – Эй, просыпайся, соня.       Морщусь, кряхчу и тру глаза, пытаясь припомнить, где я и как тут оказался. Да, верно… Когда я закончил с перевязкой Сашиной руки, то настоял на том, чтобы помочь ему отмыть голову от овсянки; он согласился с условием, что после этого я перестану барагозить и бегать по квартире с холодным оружием, а вместо этого лягу и буду отдыхать. Я завалился в кровать с мыслями о том, что вовсе не хочу лежать и уж тем более спать, но через каких-нибудь пару минут намертво отрубился: видимо, организм не вывез количества взваленных на него переживаний. Теперь мое самочувствие улучшилось, но при этом добавилась заторможенность, как часто бывает после дневного сна. Сидящий на краю постели Саша одет по-уличному, видимо, только вернулся; правая рука, забинтованная, приглаживает мои волосы, а левая загадочно заведена за спину. Бросаю вопросительный взгляд и слышу лукавое:       – Угадай, что.       Прочищаю горло и, припоминая, как он спрашивал, что купить в магазине, выкатываю несмелое предположение:       – Йогурт?       Саша отрицательно качает головой, продолжая ласкать мое лицо, осторожно смахивает большим пальцем набежавшую в уголке глаза слезинку. Сажусь в постели, сонно моргаю, нежась в тепле его ладони, так бессердечно раненой мною.       – Это съедобное?       – Неа.       – Игрушка?       – Мимо.       Все еще сонный и слабо соображающий, неуверенно пожимаю плечами.       – Что, сдаешься? – улыбается он, слегка разочарованный тем, как быстро я устал играть в угадайку. Но решает не тянуть и вынимает за-за спины руку. И, очевидно, ждет совершенно другой реакции, но мне не удается сдержать хихиканье.       – Помню, ты спрашивал, какие цветы мне нравятся… А я сказал – нарциссы.       – Так, – хмурится он, предчувствуя подвох. Пальцы, растерянно зависшие в воздухе, беспокойно сжимают затянутые в прозрачный полиэтилен крепкие стебли.       – Думал, ты выкупил шутку…       – Какую?       – Ну, типа... мне нравишься ты, а ты – нарцисс.       Повисает неловкая пауза. Саша кусает губы со смесью насмешки и неодобрения на лице. Я смущенно выхватываю у него букет и утыкаюсь носом в россыпь солнечно-желтых бутонов, вдыхая слабый медовый аромат. Не поднимая глаз, бормочу:       – Не смешно?..       – Примерно так же несмешно, – отзывается он презрительно, – как когда ты полчаса доебывал меня, где живет гребаный Слава.       Ха. Так он помнит это. Когда мы в последний раз гуляли в парке возле его дома, я действительно сводил его с ума этим вопросом. Хотел знать, почему это проспект именно Славы, а не какого-нибудь там Димы. Тогда мне казалось, что это весело. Ладно, чего греха таить... мне и сейчас так кажется.       – Так ты выяснил, где он живет?..       Он рычит и яростно дрючит мою физиономию забинтованной пятерней. Испуганно перехватываю его запястье:       – Тише, тише, не то кровь пойдет…       Одной рукой продолжая прижимать к себе охапку нарциссов, другой я смущенно перебираю его пальцы. Так странно: я постоянно думал о том, сколько терпения мне нужно с Сашей, но никогда не задавался вопросом, сколько ему нужно терпения со мной.       – Это, ну... Извини. Я просто растерялся. Мне первый раз в жизни дарят цветы.       – И не исключено, что последний, если не завяжешь со своими панчами, – назидательно заявляет Саша.       Спокойно выдергивает руку, облокачивается на колени, расстегивает часы и трет оставшийся от ремешка красный след. Мягкий вечерний свет, проникающий через зазор между плотными шторами, озаряет его точеный профиль, заставляет волосы и ресницы лучиться теплым золотом... Кое-как отрываю взгляд, с громким шуршанием поправляю цветочную упаковку, светским тоном интересуюсь:       – Жарко там?       – Ага, – бросает он, бесцельно что-то тыкая в экране часов.       Все еще дуется. И это очень мило. Тянусь к телефону посмотреть время и замечаю, что на тумбу предусмотрительно поставлена наполненная водой ваза. Уверен, что раньше ее тут не видел... Не до конца отошедшая бумажная наклейка на донышке подтверждает мою догадку: он ее купил. Купил, чтобы я мог поставить туда свои цветочки и наслаждаться ими. Мысль об этом окончательно уводит меня в сентиментальный режим.       – Спасибо, – говорю тихо, но искренне. Последний раз втягиваю исходящий от нежных бутонов тонкий аромат и бережно опускаю букет в воду. – Они очень красивые…       Саша резко поворачивается ко мне с шальной моськой и выдает:       – А все мы, нарциссы, такие.       Смеюсь и, притянув его за шею, чмокаю в губы. Отстраняюсь, легко поигрывая с волосинками на его загривке, хитро наблюдаю за сменой знакомых выражений на любимом лице. Не могу поверить, что когда-то не понимал, что они означают... Все ведь на поверхности. Сперва это лик заплутавшего странника, заметившего проблеск света в непроглядной чаще. Затем – антиквара, досконально изучающего находку невиданной ценности. И, наконец, узника, голодавшего долгие дни, который вдруг оказался перед уставленным яствами столом.       Сейчас, сейчас. Сейчас оно щелкнет. Обратный отсчет пошел, три, два, один...       Он впивается в мои губы, приветливо приоткрытые, ныряет в мои объятия, приглашающе распахнутые. Толкает назад, нависает надо мной, суетливо выдергивает и отбрасывает в сторону одеяло, которое мешается между нами. Нахальный язык скользит внутрь, сплетается с моим в страстном танце – слюняво, дико и невыносимо приятно. Руки блуждают по разгоряченной коже, сжимая и сдавливая, почти мечутся, словно это испытание на скорость и где-то тикает невидимый таймер. В ответ скольжу пальцами под его футболку, поглаживаю бока, поясницу, спину; тяну его на себя, он спешно разувается и залезает сверху, начинает осыпать жадными поцелуями подбородок, кадык, ключицы, ребра, одно за другим… Горячие губы спускаются к животу, щекочут над самым пупком, траектория их движения определенно ведет ниже, к начавшему набухать бугорку в моих трусах, и это очень мне по душе. В голове воцаряется сладостный белый шум; охваченный предвкушением, я безотчетно ерошу пальцами его волосы, пока он, продолжая целовать уже над самой резинкой трусов, понемногу оттягивает ее вниз с обоих боков – нарочито медленно, дразняще… Как вдруг томный момент, наполненный звуками поцелуев и моего учащенного дыхания, прерывается протяжным, почти громоподобным урчанием в животе.       В моем животе.       – Воу-воу-воу… – вздергивает брови Саша, уставившись на источник звука, а затем вскидывает лицо ко мне и смеется. – Кому-то тут срочно надо покушать.       – Ч-чего?... – В крайнем недоумении я наблюдаю за тем, как он выпрямляется, намереваясь слезть с меня, и пытаюсь удержать его за краешек футболки. – Ты серьезно?..       – Вполне, – он мягко отцепляет мои пальцы, целует их и все же слезает. – Заправишься, потом продолжим.       В смятении подтягиваю одеяло, прикрывая свое охваченное желанием тело. Нет, умом-то я понимаю, что мало кому удастся сохранить нужный настрой под такие звуки, но как объяснить это моему стояку? Наблюдая за тем, как Саша шарит ногами по полу в поисках тапок, обиженно бормочу:       – У меня чувство, что я весь день только ем и сплю, как младенец какой-то…       – Ну, когда человек чуть не погибает, это вроде второго рождения, так что все закономерно, – с ноткой горечи в голосе отзывается он. Поворачивается ко мне, скалится: – И кстати, когда-то ты называл еду и сон единственными радостями своей жизни.       Он и это помнит… Порой мне кажется, он помнит все, что я когда-либо говорил, и это одновременно трогательно и слегка жутковато. Что ж… Сообщить ли ему, что к этим скромным радостям уже давно добавилась третья – он сам? Ну, такую смущающую вещь просто так не скажешь. Вот если бы она гарантировала мне минет… Но Саша подтверждает свое намерение жестко обломать меня, призывно махнув рукой:       – Давай, я сварил тебе супчик.       То есть мало мне разочарования в постели, так меня еще ждет очередной сеанс карательной кулинарии? Не сдержавшись, подаюсь к нему, дергаю себя за пах и едко фыркаю:       – А я думал тебя накормить твоими внуками.       …Ладно, признаю, эта шутка из разряда тех, что звучат смешно лишь в твоей голове. А когда произносишь их вслух, то тут же жалеешь, что вообще родился на свет. Именно это со мной и происходит. Вероятно, моя реплика выглядела бы чуть менее отстойной, если бы Саша снисходительно поржал или хотя бы надулся, как в случае с цветами, но увы. Улыбка сползает с его лица, он становится мрачнее тучи, поднимается на ноги, прикрывает глаза и трет переносицу. Сквозь зубы выдыхает:       – Боже, как же мне стыдно за тебя.       Весь съеживаюсь. Уж лучше бы он дал мне пощечину. Черт, зачем, ну зачем я ляпнул это? После такого мне совершенно точно не видать минета, а возможно, Саша вообще больше никогда не захочет меня… Сука, я ведь переживал о том, что его чувства ко мне изменятся после теста, а на деле выходит, что лишь я один зациклился на этой теме, как шиз какой-то. Он скрещивает руки, отходит к книжному шкафу, до моих ушей доносится гневный шепот:       – Подумать только... Нет, серьезно...       Пока я спешно подыскиваю слова извинения, он хватает с полки большую книгу, и я подбираюсь, почти на сто процентов уверенный, что он меня ею огреет… Но вместо этого он сотрясает ею в воздухе и театрально восклицает:       – Отец – дипломированный врач, а сын ни бум-бум в биологии! Какие еще внуки? Вообще не шаришь за размножение, оплодотворение и так далее? На, штудируй, двоечник.       С этими словами он кидает мне в руки «Атлас анатомии и физиологии человека». В замешательстве гляжу на зияющую голыми мышцами и органами фигуру на обложке, провожу пальцами по прохладному глянцевому корешку. Недоверчиво поднимаю глаза на Сашу… Он самодовольно ухмыляется, наслаждаясь тем, какое впечатление произвел на меня своей репризой.       – Так ты не злишься? – бормочу недоуменно. – Что я шучу на эту тему?       – Да шути сколько влезет, если это помогает тебе справиться со стрессом, – отмахивается он.       – Нет у меня никакого стресса, – убежденно говорю я. Саша многозначительно смотрит на свою забинтованную руку, хмыкает:       – Ну-ну.       Тихо затягивает припев из «Enjoy the Silence» и уходит, оставив меня блуждать хмурым взглядом по геометрическим узорам на смятом постельном белье. Кидаю книгу на соседнюю подушку, заваливаюсь на спину и укутываюсь в одеяло. Бесит, что он пытается вывернуть все так, будто у меня стресс на почве теста. Ладно... может быть, чуть-чуть, но это далеко не единственная причина. И уж точно не главная. Куда больше меня беспокоит, например, чувство сексуальной неудовлетворенности, в котором меня бросил один противный типок, прямо сейчас грохочущий на кухне посудой и пикающий микроволновкой. Или долетающий до ноздрей запах куриного бульона, в ответ на который мой живот затягивает очередные рулады. А еще свежие цветы в вазе – они, знаете ли, выглядят чересчур хорошо, чтобы быть правдой.       – К твоему сведению, – заявляю я через пять минут, когда Саша вновь объявляется на пороге спальни, – я не только посредством юмора умею стресс выплескивать, но еще и творчества.       – Ага, – фыркает он, зависнув над кроватью. – Припоминаю тот свой портрет с ножом промеж глаз.       – Пф! Рисование – этап пройденный. Теперь я решил податься в поэзию.       – Да ну.       – Ей-богу, вот, послушай. – Сажусь, прочищаю горло и, глядя на него в упор, декламирую: – Ты блондин, а я брюнет. Мне скоро двадцать, а тебе под сорокет. Я твой сын, ты мой отец. Вместе быть для нас пиздец.       Ну сейчас-то он должен выйти из себя? Или хотя бы оскорбиться? Что-то типа «Эй, чертила, какой еще «сорокет», мне всего тридцать семь с хвостиком»! Или: «Ты назвал наши отношения «пиздецом», бес? Сейчас я покажу тебе настоящий пиздец»... Но Саша лишь засовывает руки в карманы и одаривает меня снисходительной улыбкой:       – Шедевр. Пообещай, что в Новый год встанешь на стульчик и расскажешь свой стишок Деду Морозу.       – А в Деда Мороза ты нарядишься? – ехидно интересуюсь я.       – Конечно. Это же чисто отцовская тема, нет? А пока лето, могу поучить тебя ездить на велике.       – Уж что-что, а на велике я умею ездить, умник.       – Ну тогда на машине.       Предложение звучит настолько заманчиво, что я невольно прикрываю лавочку с сарказмом.       – Правда научишь?       – Если будешь хорошо себя вести. Давай, вставай, еда на столе.       Суть в том, – урчащий живот не даст соврать, – что я действительно хочу есть. И даже допускаю, что ожидающее на кухне блюдо может оказаться вполне съедобным. Да и валяться в постели, по правде, уже порядком поднадоело. И все же… По какой-то непонятной даже мне самому причине я мотаю башкой, вновь заваливаюсь на бок и целиком прячусь под одеялом.       – Ну ты чего? – Саша присаживается рядом и мягко пытается выпростать меня из этого кокона. – Обещаю, супчик вышел лучше, чем каша. Все сделано строго по рецепту. Я каждый ингредиент по кухонным весам вымерял. Лапшинки по одной выкладывал, чтобы не слиплись. Даже пену снял.       Представив, как этот довольно-таки брутальный мужик стоит над плитой и двумя пальцами выкладывает в кастрюлю по одной лапшинке, я непроизвольно прыскаю со смеху. Слегка высовываю моську из-под одеяла, уточняю:       – А на тебе был сексуальный фартучек?       – На мне было поло за семь тысяч, которое я заляпал так, что теперь оно годится разве что для мытья полов. Это достаточно сексуально?       – Вообще нет.       – То-то и оно.       Усмехнувшись, я закрываю «слуховое окно» и снова окукливаюсь под одеялом. Некоторое время мы возимся на постели; Саша продолжает меня тормошить, увещевает пойти есть и называет «капризулей». Из его уст это звучит настолько же мило, насколько и странно. Не выдержав, вновь высовываюсь и восклицаю:       – Да почему ты так помешался на почве моей кормежки?       – Может, потому, что после такого сильного отравления человек должен заботится о своем организме и своевременно питаться? – отзывается он, недовольный тем, что приходится объяснять столь элементарные вещи. Устало вздыхает, поглаживает меня по щеке. – Ну что мне сделать, а? Хочешь, я тебя с ложечки покормлю?       Мы смотрим друг на друга, и я вдруг понимаю, что он не шутит. Он реально, блять, сделает это. Покормит. Вытрет сопельки. Если надо, то и на горшок высадит. И это, нахрен, сводит меня с ума.       Криво усмехнувшись, я резко шлепаю по руке, ласкающей мое лицо.       – Знаешь… Тебе это не идет.       – Что? – сдвинув брови, приглушенно интересуется он.       Уверен, он и так знает ответ. Но раз хочет услышать это – пожалуйста. Сажусь в постели, подаюсь ближе, сухо цежу:       – Когда ты корчишь из себя заботливого папочку.       Издав короткое «хм», Саша медленно опускает голову и меланхолично глядит на свою забинтованную руку, по которой я ударил.       В следующую секунду она, только что дарившая мне ласку, хищным, молниеносным движением взметается к моей шее. Сильные пальцы смыкаются мертвой хваткой, опрокидывают меня назад, вдавливают в подушку. Пытаюсь разжать их, отбрыкиваюсь, но вяло, на собственном печальном опыте знакомый с законом действия и противодействия. Хриплю и шумно хватаю воздух, но все же не задыхаюсь – пока что он не душит, скорее, немного придушивает; встает коленом на кровать и нависает сверху, загородив свет своим мощным телом, холодно шипит в мое лицо:       – Тогда, может, мне стать жестоким папочкой? Ведь таким я нравлюсь тебе куда больше, м? Сниму ремень и как следует выпорю тебя за непослушание, а потом оттащу за волосы на кухню… А знаешь, в чем прикол, Сан? Мы оба знаем, что если я сделаю так, ты спрячешь свои колючки, сядешь и будешь молча жрать, как миленький. Потому что, видишь ли… выбирая между кнутом и пряником, ты всегда отдаешь предпочтение кнуту.       …Честно говоря, я мог бы придумать миллион синонимов к словам «отъебись», «сдуревший» и «тиран», а затем состроить из себя жертву, как всегда и делал, но… Почему-то сейчас, под гнетом тяжелой руки, сжимающей мою шею почти до хруста, я смотрю в сверкающие нездоровым блеском зеленые глаза и вдруг понимаю, что видеть эту его сторону я, в общем-то… рад?       Рад, блять. И слезы, которые стекают по моим вискам, они вовсе не от боли, не от обиды и не от страха.       Они, сука, от счастья.       На миг в моем сознании мелькает совершенно безумная мысль. Что, если… ну, шутки ради… допустить, что проблема не только в Саше, но и во мне? Что, если я так много лет провел в негативной обстановке, что теперь жить без чувства опасности и притеснения мне... психологически некомфортно? И что, если он, облачая свою заботу в такую уродливую форму, все это время попросту создавал для меня условия, чтобы я мог оставаться в своей привычной среде?..       Ха, нет, херня какая-то.       Или..?       Впрочем, это уже неважно. Ведь прежде, чем я успел бы прийти хоть к какому-нибудь выводу, с моих губ сдавленным хрипом будто сама по себе слетает совершенно дикая, необъяснимая, необдуманная мольба.       – Вып… выпори м-меня, пожалуйста…       Он невольно дергается всем телом в удивленном смешке. Смеряет меня оценивающим взглядом. Тянет время, как ведущий на телевикторине перед тем, как озвучить правильный ответ. Но затем жестокая пятерня разжимается, оставляя в покое мою шею. Судорожно втягиваю воздух полной грудью, но в остальном не смею и шевельнуться; широко распахнутыми, помутневшими от слез глазами наблюдаю, как мой мучитель неторопливо выпрямляется и, помешкав, кладет руку на пояс.       …Вообще я из тех людей, кто не понимает, в чем соль стриптиза, и вряд ли смог бы получить от него удовольствие. Но если меня спросят, на какое зрелище я готов смотреть снова и снова, то я, не раздумывая, отвечу: на Сашу, снимающего свой ремень. Потому что это, нахуй, самое завораживающее, что я когда-либо видел. Все начинается с футболки – ее край небрежно задирается спереди, обнажая изящную стальную застежку. Унизанный отверстиями отрезок гладкой черной кожи вытаскивается, отгибается, освобождается от язычка, вынимается из пряжки, заставляя ее издать тихое металлическое бряцанье – знакомый звук, возвещающий о близящемся наслаждении. С тихим шелестом ремень медленно являет всю свою прекрасную длину, покорно выскальзывая из петель, расположенных вокруг пояса... И все это делают его руки. Его пальцы. Я умираю. Душить меня нет больше никакой нужды – я и сам начисто забываю, как дышать. Тело охватывает возбуждение, в разы более сильное, чем несколько минут назад, когда я рассчитывал получить минет.       – Два в одном, наказание и поощрение, – мурлычет Саша с надменной гримасой, поскрипывая ремнем в раненой руке. Наклоняется, откидывает с меня одеяло, с любопытством взирает на пульсирующий, едва ли не рвущий трусы стояк, выдающий меня с потрохами. – Кнут – это твой пряник, да? А ты реально отбитый.       Он жалостливо смеется и поводит плечами, словно разминаясь перед предстоящей поркой. И я знаю, как все будет, ведь уже проходил через это; переплетение ощущений столь явственно оживает в памяти, что сладостное предвкушение тугим штопором закручивает все мое нутро. В ушах стучит, в горле сохнет; дышу мелко и часто, сжимая пальцами шелковистую простыню. Он вытягивает руку вперед, занося свободно болтающийся ремень над моей грудью, касается кожи самым кончиком. Ведет его вниз – щекотно, дразняще, – вдоль той же линии, которую совсем недавно осыпал поцелуями.       – Но знаешь, что?..       Каждый пройденный черным хвостиком миллиметр моего тела отзывается внутри жарким, почти лихорадочным трепетом. Напряженно слежу за движением ремня – и все же вздрагиваю, когда он, интригующе замешкавшись в районе живота, скользит ниже, щекочет выпирающий бугорок сквозь ткань белья. Шумно сглатываю и перевожу мутный взгляд на Сашу. Дикого. Властного. Жестокого. Хочу его. И я знаю, что он сделает. Сложит ремень вдвое, дернет в стороны концы образовавшейся петли с громким кожаным щелчком, резко перевернет меня на живот, сорвет трусы, занесет руку...       – Я не стану этого делать.       Забинтованная ладонь разжимается. Ремень свободно падает вниз. Легкий удар пряжки о бедро – вот и вся боль, которую он мне дарует. Высокомерное выражение на Сашином лице сменяется усталым. Он засовывает руки в карманы, устремляет взор куда-то в пространство и спокойно говорит:       – Потому что, позволь напомнить, всего пятнадцать часов назад ты по собственной дурости чуть не склеил ласты. И мы еще не знаем, какие у твоего поступка будут последствия. Так что слушай внимательно, солнышко. Я уже записал тебя на обследование, и ты пойдешь на него, как паинька, даже не пытаясь что-то там вякать про свою нелюбовь к врачам. А до тех пор... Я не собираюсь делать ничего, что может усугубить твое состояние.       На некоторое время я оторопело зависаю, глядя на него снизу вверх, отказываясь верить в происходящее. Не знаю, как это работает, но я чувствую себя в миллион раз более униженным, чем если бы порка все-таки состоялась. Продолжаю мелко дрожать и тяжело дышать, но уже не от возбуждения – от гнева. Сажусь, поджав ноги, беру ремень, стискиваю его в руках, борясь с желанием вскочить и расхуярить им всю окружающую действительность. Ну, или на крайняк удавиться.       – Боже, боже, – укоризненно качаю головой, имитируя спокойствие, хотя кровь в жилах буквально закипает. – И как ты до такого докатился? Стоишь у плиты. Носишь цветочки. Даже сдерживаешься. И все ради... ради кого, Саш? Ради... своего чада?..       – Ради того, – он приподнимает мое лицо за подбородок, – кого я люблю.       Он говорит это. Так просто. Впервые. Очередной шах и очередной мат. Что удивляться. Я проиграл уже давно, всухую, еще в том ресторане, когда осмелился сесть за стол напротив него... Оттолкнув его руку и отбросив ремень, обхватываю колени, утыкаюсь в них лицом, чтобы спрятать дрожащие губы и хлынувшие ручьями слезы, – жалкий, потерянный, опустошенный.       И дело не в том, что меня обломали уже второй раз за такой короткий срок. И даже не в осознании, что Саше вовсе не нужно обижать меня, чтобы доказать свое превосходство, и никогда не было нужно. Просто я вдруг понимаю, что представления не имею, как жить. Не выживать, не саморазрушаться, не страдать, а просто жить. По-нормальному. По-человечески. И лишь я один кругом проебываюсь, отчаянно сопротивляясь тому, чтобы все стало хорошо. А он, кажется, больше не хочет мне подыгрывать – может, устал, а может, боится, ведь теперь знает, к чему это может привести.       И только сейчас я по-настоящему жалею, что пошел глотать те таблетки. Не потому, что мне было плохо, и не потому, что мне стало стыдно. Просто я наконец понимаю, что в результате своего опрометчивого поступка лишился того, что многие годы скрашивало мою жизнь – чувства непрекращающейся борьбы, день за днем позволявшего мне упиваться такой приятной жалостью к самому себе.       – Не трогай, – бубню озлобленно, когда Саша садится рядом и пытается меня обнять. – Бесишь.       Немного дрыгаюсь в кольце его рук, но вскоре сдаюсь и затихаю. Все еще сижу, скукожившись, прячу лицо и обиженно соплю. Дергаю башкой, когда он несколько раз звонко целует меня в ухо. Тихо смеется:       – Хочешь знать, почему я так упорно пытаюсь тебя накормить? Да потому что когда ты голодный, ты всегда ужасный бука, Сань. – Он забирается на кровать с ногами, обнимает меня сзади и тискает, трется носом о шею. – Я это еще на втором свидании понял. Сидит такой воробушек, веселый, живой, щебечет что-то, и вдруг начинает сдуваться прямо на глазах. А на лбу словно индикатор разрядившейся батарейки мигает. Ну я и повез тебя заряжать в ресторан срочно. Помнишь, м? Помнишь, что заказал тогда?       Ха-ха, дешевая попытка вывести меня на разговор дурацкими воспоминаниями? Не сработает. Хотя я, конечно, помню, что заказал, я же так нервничал, что до конца дней не забуду вкус того куриного супа с лапшой, ой, погодите-ка...       – Ты что, – поднимаю заплаканное лицо и с подозрением гляжу на наше смутное отражение в телевизоре на стене напротив, – попытался воспроизвести тот суп?       – Не-не, – заверяет Саша и кладет подбородок мне на плечо. – То был жалкий оригинал. А у меня – неповторимая пародия.       Хотя я намерен и дальше сердиться изо всех сил, против воли мои плечи дергаются и с губ срывается смешок.       – Уверен, что ничего не напутал?       – Ну-у... Только в твоей власти это выяснить, ведь ты один его ел.       Какое-то время мы молчим; я немного успокаиваюсь и расслабляюсь, и он пользуется моментом, чтобы скользнуть пальцами по моему животу и бесцеремонно юркнуть под резинку трусов.       – Какого хрена?.. – тут же взбрыкиваю. Пытаюсь вырваться, но он держит сзади цепко – одна рука обвивает талию, другая упорно продолжает мять мой член.       – Ты же поэтому артачишься, а? Потому что не кончил.       – Иди ты. Не трогай меня.       – Почему? Я помогу тебе. Или ты хочешь ртом?       – Ничего мне от тебя не надо!       Вру, конечно. Мне много чего надо, просто третьего облома я не вынесу. Продолжаю сопротивляться, но с каждой секундой все менее уверенно, ведь его рука, даром что раненая, умело орудует в моих трусах, и вскоре накопившееся возбуждение затмевает все остальные чувства. Отрицать не стану – за время наших отношений он хорошо изучил, как, где, с какой силой трогать, чтобы быстро добиться результата. И вот я уже полностью готов; он приспускает трусы, плюет на пальцы, начинает медленно надрачивать. Не может обхватить всей ладонью из-за бинта, но даже так это все еще очень приятно. Конечно, удовольствия добавляет и то обстоятельство, что я в его объятиях, ощущаю жаркое дыхание, когда кончик его языка дразняще лижет мое ухо. Сбивчиво дышу, запрокидываю голову и слегка выгибаюсь, ногтями впиваясь в его бедра сквозь тонкую ткань летних брюк. Неосознанно – то ли отголоском былого протеста, то ли предчувствием близящегося оргазма, – с моих губ срывается томное:       – Н-нет...       – Ладно, как скажешь. – Он внезапно убирает руку и выпускает меня, отодвигается назад и откидывается на подушку. – А то, не приведи бог, опять потом окрестят насильником.       Застыв, уже в третий раз ошалело моргаю. Не могу, сука, поверить, что снова попался на этот дурацкий развод. Медленно поворачиваюсь, встречаюсь с Сашей взглядом. Под маской невинности, которую он пытается скорчить, стойко проглядывает наглая лыба. Вот ушлый ублюдок! Он же тупо мне мстит... «Все, что вы скажете, будет использовано против вас» – вот для чего он запоминает каждое произнесенное мною слово. Залезаю на него – как есть, разгоряченный, со спущенными трусами и стояком, – в бешенстве трясу за грудки:       – Признайся честно, тебе за это платят?! Потому что я, нахуй, не могу найти другого объяснения, почему кто-то может быть настолько невыносимым!       Он оглаживает мои бедра и растягивает губы в гадкой ухмылочке:       – Если бы за такое платили, ты бы сам уже был миллиардером, Сань.       Нет, он совершенно точно собрался довести меня до белого каления. И я не придумываю другого способа сбить с него спесь, как начать расстегивать на нем штаны. Ну, не все же мне одному находиться в таком уязвимом положении, верно? Тоже подрочу ему и брошу на полпути – будет знать, как со мной связываться.       – Вот интересно, – Саша отстраненно наблюдает за тем, как я извлекаю на свет его мясистый, покрытый венами член и начинаю грубо ласкать рукой, – если кто-то лезет ко мне в ширинку, хотя я не давал на это своего согласия, это разве не считается изнасилованием?       Гневно выдохнув, леплю ему пощечину:       – Завали.       Сам пугаюсь даже больше, чем он: получается звонко, и, кажется, довольно болезненно. На щеке остается красный след. Саша двигает челюстью из стороны в сторону, заинтригованно бормочет:       – Вот так поворот...       Даю ему пару мгновений, чтобы остановить меня или ответить, но он бездействует, спокойно смотрит из-под полуприкрытых век, словно в ожидании моего следующего хода. Такое чувство, что мы весь день исполняем какой-то странный пластический танец, сходимся и расходимся, давим и отступаем, напираем и поддаемся... Ему это нравится? А мне? Не уверен, зато знаю другое: если ему так по душе пощечина, то он совершенно точно будет в восторге от моих злостных укусов.       – Ой-ой, – невольно выдыхает, когда я сгребаю его волосы в его же фирменной манере и впиваюсь зубами в крепкую шею. – Значит, вместо супа ты собрался съесть меня?..       Свободной рукой доведя его ствол до боевой готовности, придвигаюсь ближе, трусь об него своим, сжимаю. Недовольно цежу:       – А тебе обязательно нужно все комментировать, да?       – А ты меня заткни.       Он явно намекает на поцелуй, однако у меня возникает стойкое желание воспользоваться кляпом. Увы, того знаменитого дилдо-ящика из шкафа уже давно нет с нами. Как-то я сказал Саше, что не имею ничего против секс-игрушек, но с использованными он может ко мне даже не приближаться – если хочет, пусть закажет новые. В тот же день он безропотно вынес свою кожано-резиновую коллекцию на помойку. Что касается новых, до них дело пока не дошло: выяснилось, что мой изобретательный возлюбленный неплохо обходится подручными средствами. Он, кажется, даже получает особое удовольствие, находя обычным, на первый взгляд безобидным предметам разное извращенное применение.       – Легко, – отзываюсь я после недолгих раздумий. Отрываюсь от ублажения наших членов и засовываю два пальца ему в рот.       Хитро ухмыльнувшись, он пытается их прикусить, но моя вторая рука все еще впивается ему в загривок и предупреждающе дергает жесткие светлые волосы. И тогда он покорно заглатывает мои пальцы, выкладывается на полную: облизывает, посасывает, слюнявит, при этом смотрит мне в глаза, не отрываясь – призывно, маняще; как актер, он талантлив во всех жанрах, и порно – не исключение… Достаю пальцы, щедро плюю на них, снова опускаю руку. Никогда не думал, что совместная дрочка может быть такой приятной. Быть лицом к лицу, соприкасаться лбами, тереться бедрами о его бедра, чувствовать его набухшую плоть своей плотью... Он распаляется, стягивает намокшую от пота футболку, прижимает меня к себе, гладит и мнет все тело, царапает кожу на спине, на ягодицах. Сливаемся в поцелуях – долгих, влажных, – которые я прерываю, лишь чтобы добавить очередной сгусток слюны на наши тесно сжатые члены. Ускоряю темп, и он накрывает мою руку своей, теснее сжимает кольцо пальцев, шепчет:       – Не останавливайся…       Пик возбуждения застает меня врасплох. В голове как-то разом пустеет, жаркое цунами прокатывается по всему телу от макушки до пяток. Извергаясь, совершенно не отдаю себе отчета в том, как по привычке начинаю шептать:       – Я люблю тебя, Саша, люблю…       Запоздало прикусываю язык и окончание оргазма встречаю, смущенно уперевшись лбом в плечо своего партнера. И вдруг до моего слуха доносится тихое эхо:       – Я люблю тебя, Санька, мой мальчик.       Широко распахиваю глаза. Но отстраниться и взглянуть ему в лицо не осмеливаюсь. Тяжело сглатываю, отрывисто дышу; по пальцам стекает липкая сперма, а я чувствую, как шквал эмоций исторгается из тела уже в виде другой биологической жидкости – слез. Саша поглаживает меня по спине, успокаивающе шелестит:       – Ну-ну, ш-ш.       Выдергивает из коробки на тумбочке несколько бумажных салфеток, вытирает нас, а я бессильно наваливаюсь на него, восстанавливая дыхание и душевное равновесие. На тело и разум накатывает такая усталость, что лишь спустя пару минут до меня доходит, что все прошло так, как и было задумано – в этой истории дошел до конца я один. Отстраняюсь, смотрю на его начавший обмякать член, досадливо сдвигаю брови:       – Мы должны были кончить вместе…       – Сорян, я не умею за три секунды, – он виновато пожимает плечами.       Грубоватая реплика заставляет момент нашей близости стремительно растаять. Я обиженно бубню:       – Мурыжил меня черт знает сколько времени, а теперь выставляешь скорострелом?       – Я никогда не считал тебя скорострелом, – примирительно сообщает он, уловив опасные интонации в моем голосе. – Просто ты очень чувствительный.       – А вот ты, наоборот, бесчувственный.       – Но даже таким ты все-таки меня любишь, да?       Пожалуй, здесь можно было бы ответить чем-то в духе «любовь зла, полюбишь и болотного козла», но я принимаю взрослое и ответственное решение перенаправить силы с обмена колкостями на то, чтобы все-таки довести его до разрядки. Каким бы букой я ни был, оставлять кого-то неудовлетворенным все же не в моих принципах. В конце концов, он ведь сам заявил, что я лучше него, так? Так что теперь, наверное… нужно держать марку.       – Двигай ручкой поактивнее, – командует он, поправляя за спиной подушку.       Самодовольный болван. Наверное, я и правда мазохист, раз влюбился в кого-то вроде него. Но все же… Смотреть в его лицо, когда я ему дрочу, это непередаваемо круто.       – Сильнее сожми...       – Тебе хорошо?       – А на что это похоже, блять, Саня?.. – сбивчиво шепчет он, оставаясь невыносимым даже в такой интимный момент.       У меня начинает изрядно уставать рука; испробовав все доступные средства из своего арсенала для приближения его оргазма – поцелуи, укусы, лизание, – я решаю прибегнуть к грязному, крайне грязному приему, который либо подхлестнет его возбуждение, либо похерит все на корню. Была – не была… Снова дергаю его за волосы, приникаю губами к самому уху:       – Ну же... папочка.       Он стискивает руки на моих бедрах, содрогается всем телом, даже немного выгибается навстречу. Издает глухой, но отчетливый низкий стон, орошая мою руку густым горячим семенем. Судорожно вздыхает, облизывает пересохшие губы, возводит ко мне мутный взор…       А я расплываюсь в хитрой улыбке, довольный тем, что имел билеты в первый ряд на это зрелище – ведь увидеть такое в тысячу раз охуенней, чем кончить самому.        

***

      Когда мы выходим из ванной, сидим на кухне и хлебаем суп, то решаем вдруг, что будем жить вместе. Ну, как «мы»… Саша. Он говорит:       – Ты переезжаешь ко мне.       Я говорю:       – Нет.       Он говорит:       – Нет – пидора ответ.       Я говорю:       – Ну так я и есть пидор.       Он говорит:       – Раз так, ты должен жить со своим мужчиной.       На это я не придумываю, что сказать. Так сбываются моя давняя мечта и кошмар в одном флаконе. Я сообщаю на работе, что увольняюсь, а Саша придумывает состряпать мне больничный, чтобы не пришлось ничего отрабатывать. Ну, учитывая, что после отравления таблетками он заставляет меня таскаться по всем врачам, которые только существуют в природе, я даже не чувствую угрызений совести по этому поводу. Меня обследуют вдоль и поперек и не находят ничего криминального, но тем не менее выписывают столько лекарств, витаминов и БАДов, что я, каждый день окидывая взором груду блистеров и банок на столе, чувствую, будто мне не двадцать скоро стукнет, а все девяносто.       На следующие выходные мы приезжаем в Рощино собирать мои вещи. По дороге заворачиваем в «Вимос»; я лезу на второй этаж и слоняюсь вдоль рядов, вжимая голову в плечи из-за нелепого страха ненароком наткнуться на своего супервайзера и дать ей понять, что я вовсе ни на каком не на больничном. Наконец, набредаю на свою бывшую коллегу Полину. Она встречает меня приветливым возгласом, от которого сразу становится тепло на душе. Интересуюсь:       – Ну как ты тут?       Она описывает свой опыт работы, куда более положительный, нежели в нашем алкомаркете, чему я искренне рад. Рассказывает вкратце, как дела у детей и мужа. Спрашивает, что да как у меня.       – А я переезжаю. Ну… в Питер. Вот, коробки купить заехал.       – Да ладно! Молодца, Шор, – хвалит она, поглядывая куда-то мне за спину. Боится, может, что ее за праздными беседами застукает руководство? – Снимать будешь?       – Не. У друга буду жить. Он мне тут как раз помогает с переездом.       – А-а, ясно… – протягивает она, продолжая смотреть куда-то позади меня. – А это, часом, не он?       В ужасе оборачиваюсь. Саша стоит в нескольких метрах от нас, делая вид, что увлеченно выбирает кухонную утварь. Фак… Я ведь велел ему в машине сидеть.       – Где-то я его уже видела, – задумчиво трет подбородок Полина. Я хватаю ее под локоть и тяну прочь со словами:       – Ага, может актер какой… Ну ты мне покажи, где у вас коробки продаются, пакеты, пленка пупырчатая…       – Ты как будто в первый раз тут, – по-доброму глумится она. – Че, для городской житухи уже память освободил? Ладно, коробки в том отделе, пойдем…       Мы проходим несколько шагов, как вдруг Полина оборачивается, тычет в Сашу, который крадется за нами на почтительном расстоянии, нарощенным ногтем:       – Ронятель шоколадок!       Затем поворачивается ко мне, трясет за плечи:       – Шоров, если тебя маньяк преследует, ты мне наморгай!       – И что ты ему сделаешь? Бошку открутишь? – неловко подтруниваю я, не упустив случая припомнить ее любимую прибаутку. Она отвешивает мне шутливый подзатыльник:       – Вот балбес!       Я заставляю Сашу извиниться перед ней за то поведение. Она пожимает плечами и говорит:       – Передо мной-то что извиняться. Это ж не мне шоколадки пришлось подбирать.       Засовывает руки в карманы своей рабочей жилетки и выразительно смотрит на меня. А я смотрю на нее и вдруг осознаю, что она догадывается, какого рода мы с ним «друзья». И что такие отношения она, в общем-то, совсем не осуждает. Поэтому я расплываюсь в веселой улыбке и, не стесняясь, приоткрываю перед ней завесу над нашим совместным бытом:       – Это он меня так тренировал подбирать за ним носки.       Полина хихикает. Я хихикаю. Саша неодобрительно зыркает на нас, подхватывает стопку коробок и идет к кассам, с достоинством задрав подбородок. Я беру остальные покупки, мы с бывшей коллегой тепло прощаемся и напоследок договариваемся почаще списываться.       Спустя полчаса я звоню в соседскую квартиру и заставляю Сашу извиняться снова, на этот раз – перед Людмилой Сергеевной за тот некрасивый телефонный звонок. Она смущенно машет рукой и отвечает какой-то расхожей фразочкой в духе «кто старое помянет, тому глаз вон». Я сообщаю ей, что переезжаю, и, помешкав, поясняю, к кому. Она приоткрывает рот, чтобы что-то спросить, но в итоге передумывает и просто смущенно кивает. Мы разворачиваемся, чтобы уйти, и тогда теплые чувства пожилой женщины ко мне вдруг перевешивают страх перед «бандюгой», побуждая ее несмело пригласить нас на чай. Саша вопросительно смотрит на меня, и я судорожно подыскиваю вежливые слова для отказа, но мистер непредсказуемость вдруг поворачивается к соседке и говорит:       – Спасибо, мы с удовольствием.       Мы неуклюже рассаживаемся вокруг небольшого кухонного столика в сумасводяще неловкой тишине. Геннадий Иванович в углу избегает смотреть в нашу сторону, хмуро уткнувшись в газету. От красивых чашек из винтажного сервиза, к которым никто не притрагивается, вьется легкий пар. Потом Саша бросает взгляд на подоконник и говорит:       – Какие у вас красивые фиалки.       И сразу попадает в яблочко. Людмила Сергеевна расцветает: фиалки всегда были предметом ее гордости. Она начинает рассказывать про них – сначала отрывисто и скромно, а потом все более увлеченно. Саша внимательно слушает, кивает и задает наводящие вопросы, умело подталкивая ее к диалогу, и соседка понемногу раскрывается, выкладывая все больше подробностей про свои цветы, палисадник у дома, подкормки и удобрения. А потом, как это бывает у пожилых, беседа как-то непроизвольно скатывается к теме медицины, а на ней Саша собаку съел. И знает столько всего интересного, что к разговору подключается даже Геннадий Иванович. И вот уже они трое так увлеченно беседуют, что я начинаю чувствовать себя лишним на этой кухоньке... Так что, едва представляется возможность вставить свои пять копеек, выразительно кидаю взгляд на часы и говорю:       – Ой, надо же, уже столько времени, а я ведь еще не начал вещи собирать! Вы извините, Людмила Сергеевна, Геннадий Иванович, но мы, наверное, пойдем уже...       Горячо распрощавшись и пообещав быть на связи, мы возвращаемся в мою квартиру. Тишина здесь кажется звенящей после недавней оживленной болтовни. Посреди комнаты валяется стопка картонных коробок, которых, по ощущениям, чересчур много для моего скромного имущества. Я говорю:       – Ты прям расстарался.       Он говорит:       – Тогда я заслуживаю какую-то награду, м?       В общем, вместо того, чтобы начать собирать вещи, мы трахаемся. Мы в последнее время постоянно это делаем. То есть мы и раньше постоянно это делали, но сейчас с каким-то особым усердием, что ли. Между нами всегда была необъяснимо мощная химия, но сейчас это уже даже не химия, а какая-то запредельная алхимия... Короче, я выжат, как лимон. Но это чертовски приятная усталость.       Управившись со сборами к позднему вечеру, мы загружаем коробки в багажник, и наступает самый душераздирающий момент – прощание с котами. Под Сашины брезгливые возгласы я сюсюкаю, плачу и расцеловываю блохастые морды, а затем бегаю вокруг дома и разыскиваю отсутствующих, чтобы тоже их расцеловать, затискать, благословить и напутствовать. А потом по второму кругу, и по третьему, пока меня чуть ли не силой заталкивают в тачку, напоминая о моем намерении заехать на обратной дороге к Павлику.       Мы проезжаем дворами и паркуемся возле старой пятиэтажки, я хватаю с заднего сиденья большой пакет и строго-настрого запрещаю Саше выходить из машины до моего возвращения. Павлик, разумеется, одним из первых узнал о моем увольнении из-за переезда, и, честно говоря, уже слегка подзаебал меня сообщениями на тему «на кого ты меня оставил». Но все же я чувствую вину перед ним за свой некрасивый слив, так что планирую откупиться старыми комиксами и мангой, которым все равно не нашлось бы места среди бардака Болотного. Пишу бывшему напарнику, что поднимаюсь; он встречает меня в дверях своей квартиры, неопрятный, лохматый и печальный, и его настроение не улучшает даже моя щедрая комиксовая дань.       – Блин, мужик, ну ты по-серьезу уезжаешь, что ли?       Может показаться, что он очень ко мне привязан и оттого так тяжело переживает мое отбытие, однако в действительности все дело в том, что новая девчонка, которую к нему поставили, оказалась со скверным характером. И вот он начинает очень слезно жаловаться на нее, на работу и на всю свою нелегкую долю, а я участливо киваю и временами вворачиваю утешающие реплики. Время идет, вместо двух минут, на которые я обещал отлучиться, проходит пятнадцать. Павлик все ноет, я все поддакиваю, и мне бы следовало оборвать его и ретироваться, но сострадание постоянно берет верх: ведь у него, несчастного, все так плохо, а у меня, начинающего новую жизнь в Питере с богатым любовником, на его фоне все зашибись.       – Да не раскисай, Павлито, – ободряюще хлопаю бородача по плечу. – Давай как-нибудь это, тусанем еще, лады?       – А то! Не отвертишься. Ты ж мне катку торчишь в «Мортал Комбат». И вообще... с кем я теперь буду дуть?       – Так вы, значит, дули? – раздается с лестницы коварный возглас.       Синхронно вздрогнув, мы поворачиваемся к источнику звука. Саша, видимо, уставший ждать меня в машине, преодолевает лестничный пролет всего четырьмя стремительными шагами. Ошарашенно бормочу:       – А, ну, это...       – Старший оперуполномоченный Рощинского отдела полиции Болотный, – представляется он и салютует, причем так уверенно, что я и сам на долю секунды готов поверить, что он мент.       Испуганно икнув, мой коллега пятится назад в квартиру и спотыкается о мешок с комиксами, который бросил на пороге. Едва не падает, но Саша успевает схватить его за предплечье. Павлик растерянно смотрит на спасшую его руку, очевидно, прикидывая, не потащит ли она его в отдел, а я стою в таком ахере, что не могу выдавить ни звука. Мой возлюбленный-пранкер выходит из образа и насмешливо фыркает в бородатое лицо:       – Да ладно, я прикалываюсь, расслабь булки. Так че там по траве? Осталось что?       Павлик бегает настороженным взором между ним и мной, неуверенно выдает:       – Нет?..       – Да ну, по глазам вижу, что есть, – говорит Саша, наобум вытаскивая из бумажника несколько купюр. – Поделишься?       Я наблюдаю за происходящим с бровями, вздернутыми до самого потолка. Павлик несмело берет деньги, шуршит ими в руке. Поднимает вопросительный взгляд на меня, я с не менее вопросительным взглядом поворачиваюсь к Саше, а тот очаровательно улыбается Павлику и вдруг гаркает:       – Поживее!       Павлик скрывается в квартире и через несколько мгновений возвращается с двумя косяками в прозрачном пакетике с зип-локом. Саша приоткрывает его, сует внутрь нос и шумно нюхает. Удовлетворенно шипит:       – Найс-с-с.       Засовывает в задний карман брюк, разворачивается и уходит вниз по лестнице. Мы провожаем его ошалелыми взглядами. Затем я извиняюсь пред Павликом за своего друга, у которого не все дома, скомканно прощаюсь и нагоняю Сашу на выходе из подъезда.       – Это что, нахрен, было?       – А что? Хорошо иметь в запасе косячок. Сядем как-нибудь с тобой, расслабимся. И вообще, это я тут должен возмущаться. Ты, значит, вместе с этим бугаем курил?       Я огрызаюсь, что это не его дело. Он недовольно поджимает губы. Мы выезжаем в направлении города в неуютном молчании. Спустя несколько минут я, не выдержав, признаюсь, что пошел курить с Павликом только потому, что чувствовал себя очень плохо, когда мой любимый человек, ни черта толком не объяснив, ушел в глухой загас. Саша заметно смягчается и даже просит прощения. Говорит, что все время думал о том, что категорически не хочет расставаться, но вместе с тем понимал, что это было бы самым правильным решением. Ему, видите ли, казалось, что так будет лучше для меня, а он впервые хотел руководствоваться не эгоистичными мотивами, а благородными. Я говорю, что все это какие-то глупости, и заливаюсь слезами. Саша сворачивает в первый попавшийся лесок, крепко прижимает меня к себе и клянется, что никогда не оставит. В итоге мы снова трахаемся – прямо там, посреди леса, в его машине.       Кончая, я по-прежнему твержу ему слова любви. Но теперь делаю это по собственной инициативе.       На следующий день я иду по коридору клиники на очередное обследование и замечаю пожилого мужчину с пышными усами и в белом халате, который разговаривает с медсестрой. И такого страха, как при виде него, я не испытывал уже давно. На миг мне даже чудится приближение панической атаки. Я пытаюсь стихийно решить, пройти ли мимо с каменным лицом или же повернуть назад и спрятаться. Из-за этих метаний я сталкиваюсь с какой-то женщиной, тоже идущей по коридору. Незнакомка, к счастью, оказывается дородной и остается на ногах, чего нельзя сказать обо мне: я неуклюже плюхаюсь на задницу, роняя на пол бумажки, которые нес в руках. В спешке собирая их, мельком поднимаю голову в надежде, что усатый дедушка... мой дедушка, на все это не смотрит. Однако он смотрит – смотрит, сдвинув густые седые брови, чем разжигает во мне острое желание провалиться сквозь землю. Позже ничего не понимающей узистке приходится сбегать за успокоительным, ведь даже лежа на кушетке я продолжаю дрожать, как осиновый лист.       Вечером дома я мечусь из угла в угол, эмоционально пересказывая этот эпизод, и в ужасе рву на себе волосы:       – Господи, господи, как же я мог так обосраться… У меня аж душа в пятки ушла, он так строго на меня зыркнул – стопудов запомнил, такого нелепого и стремного… Он начнет выяснять, кто я такой, узнает, что это ты пропихнул меня в его клинику… – Развернувшись на пятках, отчаянно взываю к Саше: – Ну чего ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!       – Я сейчас скажу, что ты из мухи слона делаешь, а ты, как обычно, окрестишь меня абьюзером, обесценивающим твои чувства, – спокойно говорит тот, не отрываясь от войны с деталями из ДСП, хаотично раскиданными по полу спальни.       После переезда оказалось, что для распихивания моего барахла в шкафах не хватает места, и эту проблему мы собрались решить покупкой дополнительного стеллажа. Вообще, учитывая рукожопистость Болотного, сборку планировал взять на себя я, но оказался так выбит из колеи инцидентом в клинике, что мог лишь бесцельно шататься по квартире. Заметив, как я продолжаю нервно грызть заусенцы, Саша качает головой и мягко произносит:       – Чего ты так боишься? Он нормальный. Вы все равно рано или поздно познакомитесь.       И это, по его мнению, должно меня как-то успокоить? Нет, безусловно, такая уверенность в моем предстоящем знакомстве с его отцом доказывает серьезность его намерений, что очень и очень лестно, но мне страшно даже вообразить эту встречу.       – Да ни в жизнь, – заявляю категорично. Подумав, добавляю: – И вообще, ты говорил, твои родители не в курсе, что ты и с парнями тоже.       – А, это. – Саша чешет в затылке, крутя инструкцию так и эдак. Проблема, очевидно, в том, что он пытается соединить между собой две боковые стенки, которые по факту вообще не должны соприкасаться. Мне очень совестно, что я об этом умалчиваю, но в то же время страсть как хочется увидеть мебельного Франкенштейна, которого он соберет. – Ну, оказалось, это я не в курсе, что они в курсе. Ну то есть мы никогда это напрямую не обсуждали, но Леся тут недавно призналась, что уже давно им по чуть-чуть намекала, чтоб почву подготовить.       Я, занявшийся извлечением из целлофана ручек и прикручиванием их на дверцы, вскидываю на него изумленный взгляд и, подобрав с пола челюсть, спрашиваю:       – И им норм?!       Устав от попыток вставить шурупы в несоответствующие пазы, Саша со вздохом откладывает шестигранный ключ, встает на ноги и разминается. Затем заваливается поперек кровати, ковыряет в ухе, говорит:       – Как тебе объяснить-то… Я в семье вроде как отщепенец. Не в том смысле, что со мной никто не общается, а просто я для всех типа тот самый Сашка с прибабашкой, которому бесполезно что-либо говорить, потому что он все равно по-своему сделает. Ты хоть понимаешь, что у нас буквально врачебная династия? И все, вот прям все, вкалывают на семейную клинику. Родители. Леся. Ее муж. Тети-дяди-кумы-сваты. Я один, как юродивый, пашу на постороннего. А какой ценой я стоматологом стал, ты и представить не можешь. Мой отец-то видел во мне великого нейрохирурга. Ну, что тут скажешь... Я немало его ожиданий на свой счет не оправдал. А когда отказался в семейной клинике работать, это вообще был скандал вселенского масштаба. Но со временем всем надоело пытаться меня переделать, когда поняли, что это плодов не приносит. Так что родители уже давно забили и меня в покое оставили. Живи как хочешь, с кем хочешь, руки-ноги на месте – и ладно.       Это неожиданное откровение повергает меня в столь сильный шок, что я невольно забываю про свое беспокойство. Никогда не доводилось смотреть на Сашу под таким углом. Я-то всегда считал его королем жизни и успешным успехом, а на деле он – изгой в собственной семье? Прилив сочувствия заставляет меня схватить шестигранник и начать собирать стеллаж самостоятельно, а смутное подозрение, что я могу быть не единственным, кто хорошо понимает значение словосочетания «деспотичный отец», – осторожно поинтересоваться:       – И ты, ну… не переживаешь из-за этого?       – Да может по молодости переживал. Сейчас по барабану как-то.       – А папа сильно на тебя давил?..       – Пф, да я никогда не относился к этому, как к давлению, – отмахивается он. – Ну любил мой старик чето там побухтеть, но мне всегда на это было как-то пофиг.       Безразличие, с которым он говорит, не оставляет сомнений в искренности его слов. И все же я невольно задаюсь вопросом: в чем причина его отстранения от семьи? В одном только бунтарском характере, или тут кроется что-то еще?       Наша беседа зарождает во мне робкую надежду, что Саша наконец-то начнет открываться мне. Но как поступить: воспользоваться этим и попытаться узнать больше, или же не торопиться и дать ему время раскрыться самому? Однако прежде, чем я успел бы решить, стоит ли ворошить прошлое, оно вылезает само, причем совершенно неожиданно.       На следующее утро, пока хозяин квартиры находится на работе, я заканчиваю с разбором вещей. По итогу один из отсеков нового стеллажа остается свободным, и я задумываю сложить туда Сашины книги, которым не нашлось места в шкафу, отчего они были свалены на самом верху мебельной стенки неаккуратной грудой. Спустив их вниз и протерев от пыли, начинаю расставлять и натыкаюсь вдруг на пособие по нейрохирургии. Раньше оно бы вряд ли привлекло мое внимание, но в памяти все еще крутятся Сашины слова о неоправданных ожиданиях; машинально пролистываю страницы, раздумывая о том, зачем оно могло ему понадобиться, и случайно нахожу заложенное за обложку старое фото.       В фигуре в центре кадра нетрудно узнать Сашу. Запечатлен в полный рост в классической мужской фото-позе – со скрещенными на груди руками; улыбается, слегка склонив голову набок. На фото он один, если не считать множества случайных прохожих на заднем плане, ведь место съемки – я не эксперт, но почти уверен – не что иное, как Красная площадь. Должно быть, ему здесь двадцать с чем-то, поскольку внешне он больше похож на студентика с тех карточек из мамкиного конверта, нежели на мужчину, которого я знаю. И… сложно выразить словами, но чем дольше я смотрю на это фото, тем сильнее ощущаю некий смутный дискомфорт. Может, Сашина улыбка выглядит здесь чересчур лучезарной для человека, который обычно получался на снимках довольно угрюмым? Или дело в красующейся на нем ядовито-красной футболке, хотя он всегда уверял, что ненавидит этот цвет?       Не в силах истолковать собственные странные ощущения, я делаю то же, что некогда сделал и он, увидев свое студенческое фото: переворачиваю карточку. Сердце екает... На обороте тоже есть послание, хотя и не такое многословное, как моя предсмертная записка. Сделанное размашистым почерком по диагонали, оно гласит: «Жди, скоро вернусь».       Ниже пририсовано сердечко.       Загадочное послание с новой силой заставляет меня прокручивать в голове позабытые было теории о Сашином прошлом. Нет, теперь это не просто пустые теории, имеются и факты: он был в Москве, сделал там фото, отправил его кому-то с этой надписью на обороте… Кому? Как фото оказалось у него, а не у адресата? И почему оно было похоронено в самом дальнем углу в учебнике по нейрохирургии?       Я с нетерпением жду вечера, надеясь получить ответы на свои вопросы. Мне кажется, я в одном шаге от того, чтобы узнать что-то очень важное о Саше, что-то, что объяснит мне причины и мотивы многих его поступков. Однако реакция, с которой мне приходится столкнуться, не просто множит накопившиеся вопросы – она приводит меня в состояние полнейшего ступора.       – Смотри, что я откопал, – демонстрирую свою находку, когда он возвращается с работы и мы заканчиваем с приветственными нежностями.       Ему достаточно лишь мельком взглянуть на фото... Он вдруг отшатывается и резко выдыхает, словно мощный незримый удар вышиб весь воздух из его легких. Бледнеет, глаза увлажняются, на лице застывает маска ужаса, как если бы он увидел призрака... Через пару мгновений с усилием возвращает самообладание, резко выхватывает снимок из моих рук и судорожно комкает. Стремительно шагает на кухню, я слышу щелканье конфорки, а когда захожу следом, то останки фотокарточки уже полыхают в раковине. Стоя ко мне спиной, Саша совершенно бесцветным тоном говорит:       – Мы можем сделать вид, что ты этого не видел... пожалуйста?       Ситуация, изначально казавшаяся безобидной, насквозь пропитывается какой-то липкой жутью. Я жажду понять, что все это значит, но разве можно настаивать, видя такое? Видя, какую боль он испытывает?       – Хорошо, – отзываюсь шепотом и слышу в ответ приглушенное:       – Класс.       Он смывает пепел и включает вытяжку, пытаясь избавиться от запаха гари. Поворачивается, выдавливает из себя улыбку, говорит:       – Давай сходим в кино?..        

***

      С сеанса он выходит уже нормальным, болтает, шутит, жует картошку фри и заставляет меня снова просаживать деньги в автомате с игрушками под предлогом того, что свинокрылу нужна подружка. И я изо всех сил стараюсь поддерживать непринужденную атмосферу, но перед моими глазами все еще стоит объятое немым ужасом лицо, которое я увидел в тот момент, когда он взглянул на фото. До конца дня меня преследует смутное чувство, что пока мы веселимся, балагурим и усердно имитируем беззаботность, что-то непостижимо мрачное смотрит на нас из каждого темного угла, терпеливо ожидая своего часа.       Может, я преувеличиваю. Может, накручиваю себя. Но в тот день я, жаждавший узнать правду о Сашином прошлом, впервые задумываюсь о том, готов ли ее узнать. И в то же время не могу жить в неведении, не имея перед глазами никакой картины, хотя бы выдуманной. Продолжая анализировать обрывки имеющейся у меня информации, я выдвигаю целую теорию, основанную на соображении, которое уже давно поселилось в моем разуме: что в Сашиной жизни присутствовал некий нехороший человек. Я почти уверен, что своими «вспышками» Саша лишь копировал чье-то поведение; ведь даже если представить, что он издевался надо мной совершенно осознанно и исключительно потому, что считал это необходимостью, откуда-то он должен был знать, как себя вести. Нормальные люди вряд ли станут так легко портить вещи, принуждать к сексу, выливать на тебя напитки и прочее – в их голове попросту не существует такой модели поведения. А в Сашиной она есть; есть – но откуда?       Следуя своему романтизированному виденью, я мысленно выстраиваю версию о том, что у него была абьюзивная возлюбленная. Именно ей он отправил фото со «Жди, скоро вернусь» на обороте. Именно она заставляла его носить красную футболку, хотя он ненавидит красный цвет. Он любил ее и поэтому так широко улыбался на том снимке, но при этом боялся – и это сделало его улыбку слегка натянутой, неестественной, что и вызвало во мне тот странный дискомфорт. Из-за нее он поссорился с семьей, ведь все отговаривали его от этих деструктивных отношений. Из-за нее он, возможно, отказался становиться нейрохирургом. И я даже допускаю, что однажды она довела его до грани – во мне все еще жива убежденность в том, что он знает про отравление таблетками не понаслышке… В двенадцатом году что-то случилось, и они расстались; она ушла, уничтожив все свидетельства их связи, оставив одно только фото, присланное им из Москвы. Он похоронил его в той книге в темном пыльном углу вместе со всеми своими разбитыми надеждами, ожесточился, перестал доверять людям…       И вот он встречает меня, парня, который совершенно ему не подходит и к тому же является его биологическим сыном; и все же он цепляется за меня не менее крепко, чем я за него, нуждается во мне не менее сильно, чем я в нем. Но почему? Хочет ли он отыскать исцеление? Думает ли он, что найдет его в наших отношениях? И верит ли он, что сможет наглухо отгородить меня от всех своих тайн?       Я все еще помню объятое немым ужасом лицо, и потому не задаю вопросов, пытаюсь отрешиться, расслабиться, считать, что сам выбрал не ворошить прошлое. Проблема лишь в том, что это решение принял не я. Его принял мой возлюбленный, и повисшая в воздухе недомолвка становится первой тонкой трещиной, которая пролегает между нами. А я продолжаю упорно отмахиваться от ее наличия, еще не зная, что в один прекрасный день скелеты сами вывалятся из Сашиного шкафа.       И раздавят они совсем не меня.