Дешевка

      Пока моя рука усердно шарит по рюкзаку в поисках ключей, чей-то нос зарывается сзади в волосы на моем затылке и шумно фырчит. Подскакиваю от неожиданности. Обернувшись, вижу склонившееся ко мне насмешливое лицо:       – Так-так-так... Ну и куда это мы ходили? Такие душистые, да еще и в рубашечке?       Как можно, блин, весить за восемьдесят кило и при этом подкрадываться настолько бесшумно? Недовольно хмурюсь, прижимаю рюкзак к заходящемуся сердцу и отступаю, позволяя напугавшему меня негодяю приложить свой ключ.       – Думал, ты сегодня возвращаешься в восемь.       – Пациентка последняя запись перенесла. – Домофон приветливо пиликает, передо мной галантно распахивают дверь. – А ты что, не рад? Занимался какими-то мутными делишками?       – А то. Три убийства, четыре изнасилования, пять ограблений банка. Вот, домой залетел чаю попить, а то на вечер у меня еще сбыт наркоты запланирован.       Окончание фразы звучит в бетонных сводах подъезда непреднамеренно гулко. Стоящая возле почтовых ящиков девушка с облезлым той-терьером на поводке, которую я сразу не заметил, испуганно оборачивается. Смущенно отвожу взгляд, а она подхватывает свою собачку на руки и пулей вылетает во двор. Саша жмет на кнопку лифта и тихо хихикает:       – В твоем доме бандитом считали меня, а здесь ты решил перевернуть игру?       В ответ я лишь хмыкаю и шагаю в разъехавшиеся двери душной серой кабины. Мой спутник встает рядом, тыркает в нужный этаж, зажимает подмышкой небольшую коробку из доставки и начинает читать какие-то сообщения в своем айфоне; я же от нечего делать кошусь в изрядно заляпанное зеркало на стене лифта. Распрямляю плечи, приподнимаю подбородок, напускаю на себя дерзкий вид. Пожалуй, в этой черной рубашке, с выбритым виском и крестом в ухе я вполне могу сойти за юного босса мафии. А этот мордоворот рядом – за верного пса, который делает за меня всякую грязную работенку. Днем он кошмарит людей и собирает дань, а ночью продолжает выполнять каждый мой приказ – но уже наедине, за закрытыми дверями спальни… Оп, кажется новый сюжет в коллекцию фантазий подъехал. Поворачиваюсь от Сашиного отражения к нему самому, киваю на коробку:       – Что там?       – Да крепежи тебе, – отзывается он, не отрываясь от телефона. – Чтоб ты свои индейские финтифлюшки повесил.       Небрежно брошенные слова мигом превращают меня из криминального авторитета обратно в робкого влюбленного задрота. Растерянно потупившись, обхватываю себя руками, выхожу на лестничную клетку. Надо же – он помнит про мои ловцы снов… Хотя, наверное, привык видеть их, так часто ночуя в моей комнате. Однако я не думал, что он позволит повесить их в своем доме. Или… теперь это наш дом? С сомнением окидываю взглядом тяжелую металлическую дверь, в замке которой Саша уверенно поворачивает ключ. Все еще не могу понять, что чувствую. Вроде бы не чужой здесь, но как будто бы еще и не свой.       – Ну, выкладывай, – нетерпеливо причмокивает губами Саша, заваливаясь в квартиру после меня и кидая на тумбу ключи, коробку, барсетку и телефон.       – Да нечего там выкладывать. На собеседование ходил.       – Куда? – он неаккуратно скидывает ботинки на входе и делает два шага по коридору, но, уловив исходящие от меня вайбы осуждения, возвращается и ставит обувь на этажерку. Я тоже переобуваюсь, вешаю рюкзак на крючок и достаю оттуда три пачки творога, которые купил по дороге. Делаю вид, что отнести их в холодильник – задача приоритетной важности, по дороге отстраненно бубню:       – Да так. В магазинчик один.       – В какой? – продолжает допрашивать он, щелкая выключателем и застывая одной ногой на пороге ванной. Отгораживаюсь от пристального, колкого взгляда дверцей холодильника, сосредоточенно перекладываю продукты с полки на полку, притворяясь, что мне некуда положить творог.       – Да тут, недалеко.       Он заходит в ванную, кричит оттуда под чавканье мыла и плеск воды:       – Ну а название-то у него есть?       Уныло вздыхаю, захлопываю дверцу, машинально поправляю на ней съехавший магнитик из Кемера. Споласкиваю руки в кухонной раковине; проходя по коридору, с безразличием бормочу:       – Да какая разница, как он называется...       В спальне довольно жарко и все еще висит запах парфюма, которым я надушился перед выходом. Причем парфюм этот не мой. Очень нервничая перед собеседованием, я не придумал ничего лучше, чем воспользоваться Сашиным – верил, что это придаст мне уверенности, создав иллюзию, будто он рядом. Уверенности-то может и прибавилось, вот только я надеялся, что запах успеет выветриться к возвращению хозяина квартиры; конечно, все пошло не по плану, он приперся раньше и наверняка уже все просек. Так что меня стопудов еще ждет тонна подколок на эту тему. Включаю кондиционер, встаю напротив открытого шкафа, хмуро расстегивая пуговицы на рубашке. Через несколько секунд Саша появляется в дверном проеме, со смешком интересуется:       – А что за секретность? В секс-шоп пытаешься устроиться, что ли?       – А тебе бы понравилось, – фыркаю я, приспосабливая рубашку на вешалку, – если бы я туда устроился?       – Пф, а то. Скидка на продукцию – это раз. – Он тоже переодевается, только не у шкафа с аккуратно сложенной и развешенной одеждой, как я, а у кресла, где хаотичной пестрой грудой скиданы его шмотки. – Два – мы бы были в курсе всех модных веяний в этой сфере. Три – я бы каждый день туда ходил тебя посмущать. – Натягивая шорты, он с сальной лыбой добавляет: – Хотя, думаю, ты бы и без моей помощи от смущения там откинулся.       Уходя обратно на кухню, я обреченно закатываю глаза.       На самом деле собеседовался я ни в каком не секс-шопе, а в обычной сувенирно-табачной лавке. А причина такой секретности заключается в том, что с тех самых пор, как я начал искать работу, Саша безбожно критикует все вакансии, которые я нахожу. Все недостатки он расписывает так убедительно, что я невольно сам начинаю сомневаться, нужна ли мне эта работа. А он твердит, что торопиться не надо, и лучше все как следует взвесить, а в идеале вообще подождать, пока у кого-то из его знакомых не найдется хорошее местечко с непыльными обязанностями и достойной оплатой. Так и представляю, как я сижу на ресепшене в какой-то клинике для мажоров, раскладываю пасьянсы на компе, точу пилочкой ногти и манерным голосом разговариваю по телефону... Фу, блять. Я пытался втолковать ему, что мне и так тяжело после переезда и я нуждаюсь в поддержке; в свою очередь он уверяет, что мне тяжело именно потому, что я не дал себе адаптироваться и сразу побежал искать работу. В его представлении мне бы месяцок позалипать на диване, погулять по магазинам, попить свои таблеточки. Звучит, в целом, заманчиво, и может, это и правда продиктовано заботой, но зная Сашу... Меня не покидает смутное ощущение, что ему понравится, если я так и осяду в квартире, превратившись в его домашнего питомца.       – Ну так что, не расколешься, куда ходил? – говорит он спустя какое-то время за ужином, обильно выдавливая шоколадный крем с пониженным содержанием сахара на груду сырников. Хватает один из них пальцами, запихивает целиком за щеку, с набитым ртом продолжает: – Дай сам угадаю. Опять в описании зарплата стопятьсот тысяч, а по факту оклад двадцать, а все остальное – процент с продаж, которых будет кот наплакал, причем дай бог не уйти в минус со всякими штрафами?       С кислой миной облокачиваюсь на стол, меланхолично размазывая вилкой сметану по своему сырнику, одинокому. Не хочется признавать, но он попал в точку – место, которое я посетил, явно таит немало подводных камней и уж точно не тянет на работу мечты. Прав он и в том, что я, как последний лох, повелся на большие цифры. Не потому, что я такой алчный – просто втайне надеялся в плане финансовых возможностей хоть немного приблизиться к человеку, с которым теперь живу.       – Вот поэтому я и не хочу ничего рассказывать. – Щелкает и пищит закипевший электрический чайник, я поднимаюсь на ноги, чтобы заварить свежий чай. – Потому что любой вариант, который я нахожу, ты непременно обсираешь.       Открываю навесной шкафчик, сосредоточенно перебираю свою коллекцию в поисках вкуса, подходящего к сложившейся ситуации. А ситуация у нас какая? Очередная непростая беседа с токсичным папочкой, который, закинув ноги на свободный стул и вальяжно откинувшись на спинку, облизывает от крема пальцы и заявляет:       – Проблема в том, Санечка, что ты очень болезненно воспринимаешь любого рода советы.       Главное тут – не выйти из себя. Значит, нужно что-то успокаивающее. Черный с мятой? Травяной с ромашкой? Нет, зеленый с мелиссой. Идеальный выбор. Щедро насыпаю заварку в стеклянный заварочный чайник, заливаю кипятком, поворачиваюсь, стараясь не повышать голос:       – А ничего, что я взрослый мужик и без советов могу разобраться, что мне делать?       Любящая, но чрезвычайно снисходительная улыбка на Сашином лице словно предназначена пятилетнему малышу, который, обидевшись на родителей, сложил свои игрушки в носовой платок и заявил, что отныне будет жить самостоятельно.       – Конечно, можешь. Я не сомневаюсь в этом. Но если я вижу, что человек, который мне небезразличен, чешет ухо вот так, – он запрокидывает левую руку над головой и неуклюже скребет правое ухо, – вместо того, чтобы почесать его вот так, – он непринужденно чешет то же самое ухо правой рукой, – мне тяжело молча стоять и смотреть на это.       Надо отдать Саше должное – диалоги с ним заставляют меня верить в то, что я неисправимый оптимист. Ведь чем еще, как не оптимизмом, можно оправдать мои упорные попытки каждый раз его переспорить, хотя я знаю, что они обречены на провал? Вот и сейчас упрямо продолжаю гнуть свою линию:       – Может, мне нравится его так чесать.       – Да чеши ты, как хочешь. – Он отламывает кусок сырника, возюкает им по тарелке, кусает. – Только мы же не про ухо на самом деле говорим. Или ты хочешь сказать, что тебе нравится вкалывать на конской работе с отвратными условиями труда за копеечную зарплату?       – Ты же сам всячески намекал, что я мазохист.       – Тогда тебе следует знать, что подобного рода мазохизм является психическим расстройством, которое требует помощи квалифицированного специалиста.       Опираюсь на тумбу, с нетерпением наблюдаю, как из ситечка расползаются насыщенные струйки, медленно окрашивая воду в тот же цвет, что и у насмешливо буравящих меня глаз. Заваривайся поскорее, чаечек, ты – последний оплот моего душевного равновесия. Беру из сушилки свою кружку, озираюсь в поисках Сашиной – и далеко не сразу замечаю ее черную ручку, маячащую на подоконнике по ту сторону окна. Классика – он болтал с утра по телефону на балконе и пил кофе, сам вышел, кружка осталась. Шагаю в стеклянную темницу, освобождаю оттуда керамическую узницу, отмываю ее от засохшего кофейного налета и едко интересуюсь:       – А есть какой-то специалист, который лечит от бытовой инвалидности?       Ничуть не задетый, Саша весело фыркает:       – Лучшая защита – нападение, да?       – А в чем проблема? – Выключаю воду, придирчиво осматриваю чашку на предмет чистоты. – Тебе можно меня критиковать, а мне тебя – нет?       – Да критикуй на здоровье, кто тебе запрещает.       Кошусь на него с холодной недоверчивостью. Дожевав очередной сырник, он подпирает щеку с лыбой чувака из мема «ну давай, расскажи мне». Покачиваю его кружкой в воздухе, как вещдоком:       – Ты не в состоянии даже грязную посуду до раковины донести. Что уж говорить о том, чтобы ее помыть. – Разливаю чай, возвращаюсь с ним за стол и в упор гляжу на своего собеседника. – Готовить не умеешь. Убираться. По дому ничего делать тоже. Мне продолжать?       Угрюмо подцепляю вилку и приступаю наконец к трапезе. Саша миролюбиво хлопает глазами, как будто мои нападки настолько жалкие, что вызывают разве что умиление.       – Что-то из того, что ты перечислил, я реально не умею. Что-то мне тупо не нравится. – Он дует на чай, делает осторожный глоток. – Видишь ли, у таких людей, как я, есть два выхода. Либо заниматься всем этим через «не хочу», либо заработать деньги и заплатить за это другим людям. Я выбрал второе. Если я хочу есть, я иду куда-то или заказываю еду. Если мне нужна уборка, нанимаю клининг. Если нужно что-то починить, повесить, прибить гвоздь – вызываю мастера, который справится с этим куда лучше меня.       – Или находишь себе парня-домохозяйку.       – Я никогда не заставлял тебя взваливать на себя весь быт, солнышко. Ты сделал это по собственному почину. Если тебя что-то не устраивает, ты в любой момент можешь перестать, и мы вернемся к моей схеме – платить тем, кто занимается этим профессионально.       С тяжелым вздохом утыкаюсь в тарелку. Ну, здесь он, в общем-то, прав. Он редко о чем-то просил меня, да и не заставлял точно – я самовольно взял хлопоты по дому на себя. Мне казалось, что, учитывая суммы, которые он на меня спускает, позволить ему не тратиться на обслуживающий персонал – меньшее, что я могу сделать.       – Интересно, – бормочу с искренним любопытством, – где был твой хваленый клининг, когда ты впервые привел меня в гости? Меня чуть кондратий не хватил от бардака, который я увидел.       – Ну, обстоятельства той встречи были, как ты помнишь, весьма специфические, – он скребет подбородок и кидает взгляд в окно с таким видом, словно воспоминание о том вечере его забавляет. – Можешь считать, что я принципиально не стал перед ней убираться.       – Чтобы запутать следствие, если бы тут произошло убийство?       – Тебе надо завязывать с трукраймом, Сань, – посмеивается он.       Спускает ноги со стула, встает и моет руки, а потом зачем-то уходит в комнату. Недоуменно гляжу на оставленную им тарелку с недоеденным сырником. В голову приходит нарисовать по размазанному на дне крему что-нибудь неприличное; тянусь туда пальцем, но не успеваю – Саша возвращается обратно с айфоном в руках. Тяжело плюхается на стул, что-то тыркает в экране, примирительно сообщает:       – Я допускаю, что наши с тобой представления о комфортном уровне чистоты в доме могут отличаться. Так что тут я даю тебе карт-бланш. Заказывай уборку хоть каждый день, если считаешь нужным. Я тебе сейчас скину контакты женщины, к которой давно обращаюсь – она здесь уже все знает, где, куда и что, даже объяснять ничего не придется. – Мой телефон на столе коротко вибрирует, а Саша убирает свой и спокойно продолжает: – Что касается разбросанных вещей и прочего, я прекрасно знаю, что я тот еще свинтус. Но я стараюсь исправиться, честно. Не стесняйся делать мне замечание, если что. И кстати, насчет грязной посуды… У нас есть посудомоечная машина, только я не понимаю, за что ты так ее невзлюбил.       Потому что мне кажется, что таблетки для нее слишком дорогие? Потому что боюсь что-нибудь испортить? Впрочем, дело совсем не в этом. Я прекрасно понимаю, что Саша пытается до меня донести. Что я привык корчить из себя жертву во всех аспектах отношений, в том числе и бытовом. И я даже знаю, кого копирую своим поведением. Бабушку. Она тоже всегда делала все дела, стиснув зубы, с упреком «вот одна я тут пашу, как ломовая лошадь». Она и вправду пахала за троих, но при этом не пыталась ничего изменить; ругалась и журила маму, но упорно продолжала ее тянуть и обслуживать. Видимо, это приносило ей некое чувство нужности – что-то из разряда «без меня вы все загнетесь».       Прикол в том, что когда ее внезапно не стало, мы реально чуть не загнулись. И тогда мне в срочном порядке пришлось встать в упряжь вместо нее. Ну, я был еще ребенком, и выбора у меня особо не было; а поскольку бабушка являлась для меня единственным авторитетом, немудрено, что я перенял ее повадки. Теперь же у меня вроде как есть своя голова на плечах, но я продолжаю подражать почившей родственнице – во-первых, по инерции, во-вторых, ради того же пресловутого чувства нужности. Ведь мне все еще кажется, что я недостаточно хорош для Саши, что мало могу вложить в наши отношения в отличие от него. По этой же причине я терпел и его ублюдские выпады раньше: считал, что заслуживаю такого, что это плата за то, чтобы быть рядом с ним.       А вот его детство прошло иначе. В богатом доме, с няней, с домработницей. Его приучили печься об образовании, о саморазвитии, о карьере, а заботиться о быте – это что-то низменное, для этого есть чернь. Ну, я утрирую, конечно, он не какой-то там в край избалованный тип, который не умеет себя обслуживать; так-то он может и постирать, и приготовить, и прибраться. Только и правда не любит это дело, и ему проще за это заплатить. Так что… его позиция имеет право на жизнь, полагаю. Просто понимание, в насколько разных мирах мы жили, каждый раз заставляет меня задаваться вопросом: что мы, нахрен, вообще делаем друг рядом с другом?       – Сань, ну ты чего, – он подается через стол и мягко касается моей щеки, когда из-за воспоминаний о бабушке мои глаза увлажняются. Отворачиваюсь, складываю ладони домиком, пытаясь спрятать в них лицо. – Эй, посмотри на меня, воробушек.       – Теперь выглядит, как будто это я манипулятор, да? Закончились аргументы – пустим в ход слезы...       С шумным вздохом Саша обходит стол и садится на корточки передо мной. Поглаживает мое колено, затем ласково отнимает руки от моего лица и целует их.       – Знаешь, где проблема? – Длинный палец мягко утыкается в центр моего лба. – Вот тут. Ты слишком много загоняешься из-за всякой ерунды. Тебе бы голову чем-то полезным занять. Не думал о том, про что мы вчера говорили?       Обессиленно роняю подбородок на грудь и прикрываю глаза. О, боги... Еще одна тема для пререканий. Вчера Саше неожиданно пришло в голову, что я еще успею подать документы на поступление в универ. Он сказал, что заплатит за обучение и торжественно поклянется никогда не использовать это в качестве аргумента против меня. Разумеется, я был готов сразу отказаться от этой идеи, однако с некоторых пор любой разговор с ним про деньги становился просто адским испытанием. Я мог представить ДНК-тест преградой для наших отношений или крестом, который нам придется нести; но мне и в голову не могло прийти, что Болотный, не моргнув глазом, обернет его козырным тузом, который будет коварно вытаскивать из рукава всякий раз, когда речь заходит о финансах. Еще до моего переезда он сел и по ему одному ведомой формуле высчитал, сколько задолжал мне в качестве алиментов, и у него вышла какая-то баснословная сумма. С тех пор, стоило мне попытаться за что-то заплатить или отказаться от его денег, он начинал задвигать про эти миллионы, и это было совершенно невыносимо.       Когда я не выдержал и велел ему определиться, отец он мне или все-таки любовник, он с ухмылкой заявил, что он – многоплановый актер. Я бы скорее назвал это попыткой усидеть на двух стульях, но, как было уже замечено, переспорить этого человека не смог бы и сам дьявол. Что до меня… Никогда не признаюсь, насколько сильно меня восхищают легкость и непринужденность, с которыми Саша попирает все общепринятые моральные нормы.       – Я ведь ни с вузом, ни со специальностью не определился, – бормочу под нос. – Не хочу в суматохе все решать. Да и я даже не уверен, хочу ли вообще поступать.       Раз уж я так погрузился в самоанализ, то и истоки своего нежелания возвращаться за парту вполне могу объяснить. В конце концов, учеба стойко ассоциируется у меня с травлей и другими не самыми приятными вещами. Работа, конечно, тоже была наполнена противоречивыми моментами, но по крайней мере она давала мне чувство какой-то уверенности и свободы.       – Серьезно? – вздергивает брови Саша. – Чем тогда планируешь заниматься?       – Подумываю вот стать тату-мастером.       На самом деле, я особо не думал, просто недавно пришла в голову такая мысль. И я не собирался ее озвучивать, пока как следует не обмозгую, но у меня возникло чувство, что мы опять скатываемся в какую-то тиранию, вот и потянуло это проверить. И теперь я смотрю на Сашу с вызовом в ожидании осуждающей фразочки в духе «только идиоты отказываются от высшего образования, чтобы стать татуировщиками», но вместо этого он качает головой со слегка удивленной улыбкой:       – Не знал, что тебя интересует эта сфера. Но, думаю, с твоим художественным скиллом к тебе очереди будут на километры выстраиваться.       Поднимается на ноги, треплет меня по голове, а потом берет с тарелки и заталкивает в рот оставшийся сырник. А я смотрю на него недоверчивым взглядом исподлобья. Ну… не такой уж он и токсичный сегодня, да? Вполне терпимый даже. Может, он и правда желает мне добра – не того добра, которое будет ему удобно, а настоящего?       – А ты бы пришел ко мне татуху набить? – подаюсь к нему, каверзно прищурившись.       – Ну, вообще я не фанат этих дел. Но если тебе нужно будет на ком-то потренироваться, то приду.       Смеюсь, хватаясь за телефон:       – Ха, чтобы я потренировался? Ты настолько мне доверяешь? Не боишься, что я сделаю тебе что-то вроде, – показываю ему одну из фоток, найденных по запросу «неудачные тату», – этого?       Он прыскает и с брезгливой моськой рассматривает шедевр на экране. Возвращает телефон со словами:       – Кажется, мне пора начинать тщательнее следить за тем, чтобы тебя не злить…       Берет свои тарелку с кружкой и ставит их в раковину. И я не успеваю отойти от шока, вызванного таким неожиданным проявлением хозяйственности, как Саша вдруг включает воду, льет мыло на губку и начинает их… мыть?!       Подбегаю и обхватываю его руками сзади, прижимаюсь щекой к теплой спине, в шутливом ужасе верещу:       – Саш, не мой посуду, пожалуйста, мне страшно, когда ты это делаешь…       Пытаюсь оттащить его, а он упрямо цепляется за края мойки и ржет:       – Нет, я помою. И кружку помою, и ложку помою, и миску помою, и сковородку помою…       – Нет, умоляю, только не сковородку, нет!..       Остаток вечера мы дурачимся, смеемся, целуемся, кусаемся, смотрим дурацкие видеоролики, принимаем вместе ванну и занимаемся сексом. Оказывается, в мире существует нежный секс. Оказывается, он мне нравится. И вроде как Саше тоже. И когда после всего этого мы валяемся в постели голые, потные и довольные, я отстраненно залипаю в потолок и говорю:       – Знаешь, я когда переезжал, был уверен, что мы на следующий же день перегрызем друг другу глотки.       – Я тоже так думал, – расслабленным тоном отзывается он. Поворачиваюсь, приподнимаюсь на локте, вздергиваю брови:       – И все равно предложил съехаться?       Он закидывает руку за голову и растягивает губы в самодовольной ухмылке:       – Я рисковый чувак.       Хмыкаю и дергаю его за нос, а он перехватывает мое запястье и тянет на себя, вынуждая спокойно улечься у него на груди. Немного размышляю, потом тихо говорю:       – Но вроде пока полет нормальный?       – Ага.       – Как думаешь, мы, ну... че-то там... спрогрессировали, типа?       – Получается, что так.       Почему-то после секса меня всегда тянет поболтать. Вот из Саши обычно слова не вытянешь – он любит просто валяться навзничь с крайне необремененным видком и чиллить. А во время процесса все наоборот – мне нравится делать это молча, сосредоточившись на ощущениях, а из него так и сыплются дурацкие вопросы, комментарии и грязные фразочки. И я уверен, что мы могли бы тысячу раз поругаться на эту тему, но вместо этого терпеливо потакаем, пытаемся сделать приятное друг другу. Неужели между нами и правда есть какой-то прогресс?       – Чего? – недоуменно спрашиваю, заметив на себе пристальный взгляд. Саша смеется и жмякает пальцем между моих бровей:       – Ты такой милаха, когда все анализируешь. И у тебя морщинка появляется вот здесь.       В общем... У нас и правда все хорошо, кажется. Мы обсуждаем проблемы спокойно и цивилизованно, ищем компромиссы, строим планы. И я стараюсь почти не вспоминать про фото из пособия по нейрохирургии, а фигура выдуманной мною роковой бывшей постепенно отступает в тень. Мне начинает казаться, что так и надо: пусть прошлое остается в прошлом; настоящее – вот, что важно, и в нем Саша здесь, со мной, в этом доме... нашем доме. В котором мы, вроде бы... счастливы? И хочется, чтобы так оставалось всегда, хоть я и понимаю, что вечной идиллии не существует.       Но помечтать-то можно, да?        

***

      Утром я жарю Саше яичницу с беконом, когда он, едва вывалившись из душа, возникает на кухне со словами:       – Сегодня вечером не занят?       Настороженно поворачиваюсь и предупреждающе взмахиваю деревянной лопаткой:       – Не пойду к очередному врачу.       – Но ты забыл посетить одного важного специалиста, – замечает он, промакивая полотенцем влажные волосы и включая кофемашину.       – Какого?       – Гинеколога.       Это, очевидно, прикол, но он преподнесен с такой серьезной миной, что я начинаю сомневаться в собственных познаниях о медицине и человеческом теле. Может, следовало все-таки полистать тот атлас анатомии и физиологии? Сашу смешит мой ступор.       – Леся хочет с тобой познакомиться, – поясняет он.       Точно. Он как-то упоминал, что его сестра работает гинекологом. Вспоминая изначальный вопрос, растерянно уточняю:       – С-сегодня?       – Ага. Залетим поужинать куда-нибудь. Что скажешь?       Нерешительно топчусь у плиты. Отказываться нельзя: он хочет познакомить меня со своим, очевидно, самым близким человеком. Но – сегодня? Я же не успею морально подготовиться…       – Даже не знаю… А чего мне ждать?       – Максимально ламповых посиделок, – лукаво кидает он через плечо. – Не ссы. Олеся – самый добрый и милый человечек на планете.       С нервным смешком выдаю:       – То есть полная противоположность своему брату?       – Нет, ну ты нарываешься с самого утра…       Бросив приготовление кофе, он обхватывает меня сзади и начинает безжалостно щекотать. Мы кружим по кухне, я едва не переворачиваю сковородку со скворчащей глазуньей, сквозь смех и слезы выдавливаю:       – Ладно, остынь, я шучу, шучу…       – Короче, вечером идем ужинать. Я уточню время и место, но наверное это будет где-то в окрестностях клиники.       – Твоей?       – Нет, батиной.       Логично. Он ведь говорил, что Леся работает там, да и другие члены семьи тоже… Почему-то только сейчас, с чудовищным запозданием, я складываю два и два, вкрадчиво уточняю с нехорошим предчувствием:       – Слушай... А сколько из тех врачей, которых я посещал, были твоими родственниками?       Саша, задумавшись, бахает в свой кофе сливки, молчаливо размешивает. Садится за стол, говорит:       – Когда ты ФГДС делал, там была такая тетка с кичкой и в очках кошачьих?       – С черными волосами и челкой? – Водружаю перед ним тарелку, начинаю намазывать тосты. – Да, была.       – Ну, это... мужа моей тети… сводная сестра, вроде? Тетя Надя, короче.       Конечно, не очень приятно думать, что она видела меня с зондом во рту, но, думаю, с этим я справлюсь. Да и не родственница она, так, седьмая вода на киселе. Но Саша, навернув яичницы, внезапно начинает перечислять дальше:       – Офтальмолог – это, как ее там... Вера? Она дочь мужа тети Светы от первого брака. Эндокринолог – моя двоюродная тетя… или троюродная? Не помню точно. Кардиолог – мой кузен Алексей, он же Леха-картоха. А уролог – его отец, мой дядя Герман...       – В смысле? – обрываю я, чуть не выронив из рук нож. – Родной дядя?       – Ну да, по отцу.       – Так он тоже Болотный?!       – Ага.       Как я мог не заметить его фамилию на двери? Точно, припоминаю: я опаздывал на прием и влетел в кабинет, очень нервничая, не читая никаких табличек. Фа-а-ак…       – Ты хочешь сказать, мой двоюродный дед смотрел на мой член?!       – Ничего, что твой отец смотрел на твой член, трогал твой член и сосал твой член? – с усмешкой загибает Саша пальцы, перечисляя.       – Это другое!       – «Вы ни панимаити, ита другоя», – дразнится он. – Да, я реально не понимаю, что тут такого. Во-первых, он врач. Во-вторых, ты видел его впервые в жизни, и хрен знает, увидишь ли когда-то еще. Какая разница, кем он тебе там приходится? И кстати, твой гастроэнтеролог – Миша Фрязин, Лесин муж.       Рука-лицо. Я был у него на приеме дважды и не узнал? Я же видел его на тех семейных фотках...       – Нет, постой, гастроэнтеролог был лысым…       – Ну да, – угорает Саша. – Ему седина надоела, он недавно побрился. Леся в истерике билась. И Василиса тоже, она же обожала на папке свой парикмахерский скилл оттачивать, пока он в телек залипал.       Жесть. Я мог воображать, что познакомлюсь с его семьей при разных обстоятельствах, но никак не путем демонстрации им всевозможных частей своего тела. Хотя, наверное, нужно тихо радоваться, что судьба уберегла меня по крайней мере от встречи с Сашиными родителями… ну, если не считать того позорного падения на глазах у его отца в коридоре. В полной прострации интересуюсь:       – У вас в семье, чтобы на ком-то жениться, нужно непременно, чтобы это был врач?       – Да я сам иногда не понимаю, как так получается. Ну, знаешь, когда крутишься в одной среде, то это вроде как-то само выходит. Типа даже у меня все друзья и знакомые так или иначе связаны с медициной или фармацевтикой.       Как человек, который ненавидит врачей всей душой, я чувствую, будто попал аккурат в центр осиного гнезда. Какая ирония... Совсем недавно я планировал игнорировать медицину как явление и загнуться лет в тридцать от букета запущенных болячек. А теперь, кажется, волей-неволей доживу до ста, и даже на смертном одре меня еще можно будет распродать на органы.       На встречу я приезжаю слишком рано и околачиваюсь возле входа в ресторан, когда мимо меня проносится плотная блондинка в лимонном кардигане. В момент, когда она дергает на себя дверь и оказывается ко мне профилем, я явственно узнаю в ней черты Болотного... Это она, Олеся, его сестра! Прижимаюсь носом к стеклу, следя за тем, как она беседует с хостес и идет за ней вглубь переполненного зала. В голове, словно молния, вспыхивает дерзкая мысль... Можно подойти к ней, пока ее брат задерживается, и завести разговор. Спросить про то московское фото. Уверен, она что-то знает. Это мой шанс выяснить то, о чем Саша упорно молчит.       Но как это спросить? И как я буду выглядеть, с порога задавая такие вопросы? Я мечусь в сомнениях до тех пор, пока на мое плечо не ложится тяжелая ладонь. Я вздрагиваю.       – Давно ждешь?       – Может, прекратишь уже подкрадываться? У меня скоро инфаркт случится. Твоя сестра пришла, я ее видел. Идем...       – Постой. Давай переговорим недолго.       Он делает приглашающий жест в сторону своей машины, припаркованной неподалеку. Ничего не понимая, покорно залезаю в благоухающий горьковато-сладким вишневым ароматом салон. Саша садится на водительское место, закрывает дверь, кладет руки на руль, вперившись отстраненным взглядом в небольшую компанию молодежи, курящей возле входа. Что за атмосфера? Он хочет дать мне какие-то ценные напутствия перед знакомством с сестрой? Нет, боюсь, тут что-то другое. Он выглядит так, будто готовится сообщить нечто не особо приятное.       – Помнишь, ты спрашивал, почему я сделал тест? Ну так вот, я как-то рассказал Лесе, что встречаюсь с парнем, и когда она узнала, сколько тебе лет, она типа в шутку обронила какую-то фразу, мол, «он тебе в сыновья годится». И я такой: «Хм».       – Ясно, то есть... Ты хочешь сказать, что это ее слова тебя подтолкнули сделать тест?       – Да.       – Это все?       – Нет. – Он мешкает, тяжело вздыхает, крепче сжимает руль, производя тихий кожаный скрип. Наконец, признается: – Она все знает.       Я сразу понимаю, что он имеет в виду. Но это настолько нереально, настолько дико, что я непроизвольно лепечу:       – Ты о чем?..       – Мы с ней очень близки и всем делимся. И понимаем, если друг с другом что-то не так. После теста я гасился от встреч и разговоров, она почувствовала неладное и как-то нагрянула ко мне домой. Начала выяснять, что случилось. Я не хотел говорить, но она настаивала, а я датый был... Ну в итоге и вывалил все. Потому что я думал, что нам с тобой, скорее всего, придется прекратить наши отношения. И мне нужно было с кем-то об этом поговорить. Прости.       В боковое зеркало я вижу свои круглые, как блюдца, глаза, и отчаянно вцепившиеся в волосы пальцы. Конечно, ему нужно было поговорить. И конечно, не с тем единственным, с кем по-настоящему следовало поговорить, то бишь, со мной. Фак, фак... Но чуйка подсказывает, что и это еще не конец.       – Когда ты говоришь, что вывалил все, ты... имеешь в виду тест?       – Не только. Вообще все. С самого начала. Как мы познакомились и так далее.       – Как я хотел тебя убить... тоже?       Жду, что он начнет отрицать – мол, нет, Сань, как я мог рассказать такое? Но он молчит, и выражение его лица красноречивее любых слов.       – Ебаный пиздец...       Я достаю из рюкзака блистер нейролептика и выдавливаю на ладонь таблетку, хотя по графику до ее приема еще два часа. Запиваю водой. Подумав, залпом осушаю всю поллитровую бутылку. Утираю рот. Шумно набираю в легкие побольше воздуха... Остервенело ору:       – И ты говоришь мне это сейчас, за минуту до встречи?!       Он картинно затыкает пальцем ухо. Еще раз тяжело вздыхает.       – А что бы изменилось, скажи я раньше? Ты бы просто сидел и изводился понапрасну, я же тебя знаю. – Он пытается положить руку мне на плечо, но я возмущенно ее скидываю; отворачивается к окну, облокачивается на дверь и хмуро трет нижнюю губу. – Да, признаю, я проебался. Но послушай вот что. Леся и правда мегачуткий и понимающий человек. Я тебе гарантирую, что она сохранит все в секрете и никогда не станет поднимать эту тему с нами. И не только не будет осуждать, а, наоборот, поддержит.       – Поддержит?! Ты говоришь, что вы близки, значит, она тобой дорожит, а ты рассказал ей, что я нахуй пытался тебя убить?! И она типа такая: ну ок, так держать?!       Саша прикрывает рот рукой как будто бы в смятении, но я вдруг понимаю, что он пытается скрыть улыбку.       – Так тебя больше беспокоит, что она знает про тест или про твой несостоявшийся ассасинейшн?       Я хуярю его по голове пустой бутылкой:       – Что тут смешного, Болотный, блядь?!       – Да все мы понимаем, что никто бы никого не убил, – уверенно заявляет он, уворачиваясь и отбирая мое пластиковое орудие. – Может, пора уже относиться к этому проще? Было и было, что драму делать.       Я настолько взбешен, что несколько раз бьюсь об спинку кресла в бессильной злобе. Зубы, кажется, скоро начнут крошиться от ярости, с которой я их стискиваю. Столько всего могу сказать ему, но чувствую, что это будут просто слова, брошенные на ветер. Поэтому лишь презрительно цежу:       – Ты ебанат.       – Прости, – повторяет он. Словно это может что-то изменить. Словно это заклинание, которое заставит его сестру забыть наши грязные секреты. – Если не готов, можешь не ходить. Я пойду один, а ты поезжай домой.       Честно говоря, именно так мне и хочется поступить. Только поехать не домой, а куда-нибудь в пустыню Сахара, чтобы закопаться там в самый большой бархан и никогда оттуда не вылезать. Однако при мысли о том, что я отпущу его на встречу одного, меня трясет еще сильнее. Как он объяснит Лесе мой побег? Опять выложит все начистоту? А в довесок сольет еще какие-нибудь смачные подробности нашей личной жизни?       – Я пойду. Дай мне пару минут.       Выжидаю, пока начнется действие таблетки. Спокойствие; к чему тратить нервы? Я же знал, с кем связался. С королем неадекватов. С мистером Заставлю-твою-кукуху-отъехать-без-регистрации-и-смс. Ну подумаешь – рассказал он все сестре. Чисто его проблемы, не мои. Я хотел наладить контакт с важным для него человеком, весь день репетировал у зеркала, как буду стоять, сидеть, улыбаться, придумывал темы для разговора, давал себе установку не материться при даме... Но он сам все похерил еще до того, как мы с ней будем друг другу представлены.       В тяжелом молчании мы заходим в шумный зал и приближаемся к столику, за которым расположилась блондинка в лимонном кардигане. Ее плечи очень прямые, ее стильный клатч вольготно разлегся посреди стола, а сама она с заметным недовольством смотрит в экран телефона, притоптывая ногой в лакированной туфле, и почему-то напоминает мне завучиху из моей школы – строгую, сухую, бескомпромиссную женщину. С каждым шагом чувствую, как снова начинаю нервничать, невзирая на таблетку. Выдержу, я это выдержу…       Однако атмосфера напряженной неловкости, к которой я готовился, так и не наступает. Завидев нас, блондинка вскакивает и расплывается в проказливой улыбке, в мгновение ока превращаясь из суровой леди в шебутную девчонку, и радостно восклицает:       – Хей-хей, Зубной Фей!       – Владычица Кисок, – приветствует Саша, вторя ее задорному тону. И заключает ее в объятия такие крепкие, что она пищит:       – И-и-и-ть!       А он кряхтит:       – Ы-ы-ы-ть...       И я вдруг осознаю, что его слова о близости понимал разве что умом, но никак не сердцем. От этих двоих пышет каким-то таким душевно-дружеским теплом, которое мне совершенно не знакомо. Я боялся, что буду ревновать Сашу, но на самом деле я скорее ему... завидую?       – Мы сразу выдаем, какие мы балбесы, да? – ехидничает Леся, когда они поворачиваются ко мне, все еще приобнимая друг друга, и он скалится в ответ:       – Возрадуйся, ибо в нашем полку прибыло.       Хотя меня, очевидно, только что окрестили балбесом, мне все же льстит легкость, с которой они готовы принять меня в свою команду. Пытаюсь выдавить улыбку и взмахиваю пятерней в жесте настолько неуклюжем, что Лесе впору спросить, где тот конвейер по производству нелепых додиков, с которого я сошел. Но вместо этого она, просияв, распахивает руки:       – Сан! Так рада с тобой познакомиться. Ну-ка иди сюда…       И бросается обнимать меня тоже. Причем это не объятия впервые встретившихся чуваков, нет, а такие же пламенные, как были у них с братом. Она ниже его, но выше меня где-то на полголовы, и поэтому я упираюсь носом ей в плечо, поневоле вдыхая терпкий цитрусовый аромат духов, а где-то в районе моих ключиц пружинит довольно объемная грудь. Чрезвычайно смущенный, несмело похлопываю новую знакомую по спине; за всю мою жизнь это четвертая женщина, с которой я обнимаюсь, после бабушки, мамы и соседки, – но при этом первая, кто стискивает меня настолько крепко и еще зачем-то щупает, словно на досмотре. Отстранившись наконец, качает головой:       – Господи, надо же, какой ты худенький.       – Не обижайся, – ухмыляется Саша, – это она так завидует.       – Ну ты бессовестный! – Она пихает его локтем. – Вечно меня позоришь.       Он плюхается на диван и дергает меня за рукав, чтобы я сел рядом. Леся опускается напротив, скидывает со стола свой клатч, хватает меню и шутливо хнычет:       – Вот я тут пока вас ждала, уже проголодалась, понавыбирала себе всякого вкусного, а ты возьми да скажи, что я толстая. Теперь у меня кусок в горло не полезет…       – Не говорил я такого, – протестует Саша, но она с горестным видом водит наманикюренным пальчиком по картинкам в категории «салаты»:       – Но подразумевал! Ах, я знаю, все знаю… Твоя сестра – бегемот…       – Да не толстая ты. Скажи ей, Сань.       Растерявшись оттого, что меня вот так сходу вовлекают в разговор, судорожно пытаюсь придумать достойный ответ. Сука, я словно в какой-то рпг-игре, где происходит диалог с важным по сюжету персонажем, а предложенные реплики одинаково неоднозначны. Сказать, что она не толстая? Примитивно. Сказать, что стройная? Лицемерно. Очевидно, она не стройная, но и толстой я бы ее не назвал… Скорее, в теле? С формами? Все это звучит максимально бестактно. Поэтому я не придумываю ничего лучше, чем невразумительно промямлить:       – Вы отлично выглядите…       Она отрывается от меню и смотрит на меня глазами раненого оленя. А затем закрывает лицо ладонями и притворяется, что рыдает навзрыд. Саша обреченно вздыхает:       – Ну теперь-то что не так? Он же сказал – отлично выглядишь!       Она подается через стол, надувает пухлые губы и обиженно мне выговаривает:       – Ты обращаешься ко мне на «вы», значит, я старая!       – Про вежливость что-нибудь слышала? – с усмешкой вступается за меня Саша.       – Нет, тут дело не в вежливости, а в том, что я выгляжу, как какая-то старая кошелка! Вот правильно все говорят – лишний вес добавляет лет...       Она куксится и колупает ногти под столом. Саша откидывается на подушки и делает неопределенный взмах рукой:       – Саня, твой выход опять. Скажи ей теперь, что она не старая.       От этой ребяческой сценки, которую они разыгрывают, мое волнение слегка унимается. Я подпираю щеки ладонями и дружелюбно спрашиваю:       – А ты в каком классе учишься?       На несколько секунд за нашим столиком повисает тишина. Леся вскидывает на меня удивленный взгляд... и вдруг взрывается громким хохотом. Смеется она с такой же экспрессией, как недавно дулась – валится вбок на подушки, колошматит по сиденью рукой. Саша, наблюдая за этим, тоже начинает посмеиваться. Посетители по соседству косятся на нас с любопытством.       – Вот хитрый жук! – повторяет Леся, утирая слезы.       – По ней, конечно, не скажешь, – подтрунивает Саша, – но она всего-навсего в третьем. Просто на второй год оставалась раз эдак двадцать пять...       Она пинает его, и они заходятся в очередном приступе смеха. Очевидно, дело совсем не в искрометности шутки, а в устоявшейся между этими двумя атмосфере. Вспоминается, как в школьной столовке я исходил черной завистью, если за соседним столиком оказывались такие друзья – они могли кривляться, прикалываться, угорать буквально над каждым чихом. Мне так хотелось хоть раз стать частью подобной компании, но я всегда думал, что это невозможно. И сейчас чувствую, как мой внутренний ребенок ликует, а между тем внутренний взрослый опасается подвоха и одновременно боится все испортить.       – Ладно, – кое-как успокаивается Леся, хотя ее губы все еще растянуты в широкой улыбке. – Комплимент засчитан, обещаю больше не ныть по поводу своей внешности.       – Только достану ружье и устрою официанту допрос с пристрастием на предмет калорийности всех блюд, – заканчивает за нее брат.       – Иди ты! Я записалась на кроссфит, между прочим. Правда, первое занятие пропустила, хе-хе, у Васки родительское собрание было. А ты сам-то в зал ходишь?       – В последнее время редко.       – Чего так?       – Да мы сейчас сделали упор, – он мне подмигивает, – на другие физические нагрузки.       Я заливаюсь краской, а Леся – смехом.       – Какой же ты все-таки противный типок! – Повернувшись ко мне, она сочувствующе качает головой. – И как ты с ним уживаешься?       Потупившись, тихо вздыхаю:       – С божьей помощью.       – Тэк, я не понял, это что за рызгыворчики? – с наездом наклоняется ко мне Саша, прищурив один глаз. Я пихаю его в лоб и доверительно подаюсь к его сестре:       – Раз уж мы тут начали откровенничать, не подскажешь, почему с недавних пор он начал заменять гласные в рандомных словах на букву «ы»? Это ваши белорусские корни так сказываются? «Прыкрасно», «гырынтирую», «кытегорически»...       – ...«пыслушай», «пырезвони», – с пониманием продолжает Леся и хихикает. – Нет, Саня, так сказывается старость.       – Значит, лыт черыз дысять он будыт гывырить вот тык?       – Опрыделенно!       – Ну все, – с притворной сердитостью хватает Саша меню. – Я на вас обыделся.       После долгого обсуждения, щедро разбавленного шутками, прибаутками и безобидными подколами, нам все-таки удается выбрать блюда и сделать заказ. За окном медленно вечереет, в динамиках тренькает ненавязчивая музыка, между заполненных столиков снуют бойкие официанты. Как это часто бывает, из-за волнения мне удается разглядеть окружение не сразу, но постепенно я понимаю, что местечко, где мы оказались, слегка отличается от тех, в которых мы бывали вдвоем – какое-то оно более уютное, более... семейное, что ли? Хотя заведение кажется не таким большим, в детской комнате балагурит дюжина ребятишек разных возрастов, а за время нашего ужина в зал аж дважды выносят тортики со свечками под нестройное «Хэппи бездей». Леся умиляется, а во второй раз, когда официанты поздравляют элегантную женщину пенсионного возраста, окруженную многочисленными родственниками, даже пускает слезу. А я невольно задумываюсь о том, не ждет ли меня подобный сюрприз с выносом торта всего через пару дней; нет, нужно будет отказаться от ресторанов и окопаться дома, я такого не выдержу.       Беседа за нашим столиком идет, как по маслу, темы плавно перетекают из одной в другую. Конечно, я не льщу себе, будто в этом имеется моя заслуга – меня, неумеху, уверенно ведут по волнам разговора два болтуна-корифея. То, что Саша хорош в искусстве общения, я знал давно, и сегодня выяснилось, что сестра ничуть ему не уступает. А может, и превосходит: поддерживает дружелюбный тон, не позволяет брату скатиться в какие-то специфические темы вроде врачебных. А главное, как и обещал Саша, остается деликатной, не затрагивает никаких щекотливых тем. О фактах моей биографии она неизменно высказывается в позитивном ключе: про родной поселок – «наверное, здорово расти так близко к природе», про бывшую работу – «должно быть, ты хорошо разбираешься в винах», про рисование – «это улет, было бы круто, если бы ты дал как-нибудь Василисе пару уроков». В свою очередь и я узнаю о ней факты разной степени важности: например, что она любит свою работу и даже ведет небольшой телеграм-канал по гинекологии, а еще помогает подписчицам, которые обращаются к ней с вопросами; что увлекается астрономией и йогой; что Чипсик постоянно сгрызает именно ее левый тапок и никакой другой; что она, играя в «Монополию», вечно сидит в тюрьме... Она души не чает в муже и дочке: когда я отмечаю, что во время приема ее супруг показался мне добрым и внимательным, она готова лопнуть от гордости, как будто я похвалил ее лично, а когда говорю, что нахожу рисунки Василисы очень талантливыми, сияет от счастья и нарекает меня своим новым лучшим другом.       Веселая и открытая, Леся относится к тому редкому типу людей, что сочетают в себе жизнерадостность, детскую непосредственность и житейскую мудрость, всегда отыщут слова поддержки, помогут в трудную минуту. Вот кого следует называть «солнышком», а вовсе не побитого жизнью циника, недоверчивого настолько, что постоянно спрашивает себя: может, дружелюбная улыбка напротив – всего лишь маска? Может, Леся такая же хорошая актриса, как и ее брат? Болтает со мной, а сама думает: боже, и вот из-за этого нелепого чмошника чуть не погиб мой дорогой, как она его называет, Сашок? Не оставляет меня в покое и вопрос о том, знакомил ли он ее с другими своими пассиями и относилась ли она к ним так же радушно. А вишенкой на торте загонов красуется мысль, что Леся моя тетя и что она об этом знает. Знает, пускай и молчит. Но что, если она все же считает это проблемой?       В конечном счете я неосознанно отвлекаюсь от разговора и погружаюсь в себя. И возвращаюсь к выводу, к которому пришел недавно: мне непременно нужно, чтобы все было плохо, иначе я чувствую дискомфорт. Разум пронзает неприятное опасение: вдруг эту фигню не перебороть и я никогда в жизни не смогу насладиться моментом, ведь внутри постоянно будет сидеть занозой мысль, что где-то кроется подвох?       Первым замечает мою отстраненность Саша, что удивительно, ведь мы сидим бок о бок и он редко смотрит мне в лицо. Словно нутром чует, что ли. Проглатывает очередной кусок стейка, прерывает диалог с сестрой:       – Ты чего скис?       Спохватившись, стряхиваю с себя облако заморочек, ободряюще улыбаюсь Лесе.       – А... Ничего, простите. Просто задумался.       – Потому что ты опять завел свою шарманку «зенитную» , – осуждающе тычет она в Сашу вилкой и в качестве наказания пытается стащить из его тарелки кружочек баклажана.       – Думал, вам интересно, – фыркает он, обороняясь своими приборами. Металл с противным звуком скрежещет по тарелке, баклажан разрывается на части, Лесе удается урвать больший кусок и она с победой запихивает его в рот. Жуя, сообщает:       – Ну Сане явно нет. Да я тоже только из вежливости слушаю. Ну и чтобы перед Мишаней понтануться, типа я не хуже него разбираюсь во всяких потных мужиках в бутсах.       – Ах ты хитрюга! Хорошо, пожалуйста, тема закрыта. – Повернувшись ко мне, он с напускной вежливостью интересуется: – О чем воробушки желают пощебетать?       Растерянно накручиваю пасту на вилку. Начнем с того, что я бы совсем не возражал, если бы он и дальше разглагольствовал о футболе. И дело совсем не в моей необходимости порефлексировать – просто, невзирая на душевность беседы, моя не особо емкая социальная батарейка начинает понемногу давать дуба. Тема для разговора, тема для разговора... Когда нужно придумать тему для разговора, в моей абсолютно пустынной башке печально катится перекати-поле. Мы и так, кажется, обсудили уже все, что только можно. Судорожно шарю взглядом по залу в надежде наткнуться на какую-нибудь подсказку. В детской комнате ребятишки выстроились в шеренгу, явно намереваясь устроить какой-то замес. Обрадованный, спрашиваю:       – А вы в детстве во что любили играть?       За вечер они уже поделились со мной множеством совместных историй – как плавали на арендованной лодке и чуть не пошли ко дну, как эпично вызволяли тетю Свету, когда та случайно заперлась на балконе, как будучи на курорте заблудились в безлюдной местности и настолько отчаялись выбраться, что выцарапывали завещания на камнях, – и всякий раз делали это наперебой, шутя и смеясь, с энтузиазмом погружаясь в воспоминания. И теперь я жду, что они так же увлеченно начнут рассказывать про свои детские приключения; однако вместо этого за столом повисает странное, слегка неловкое молчание, как будто я случайно пригласил на танец безногого.       – Честно говоря, – наконец произносит Леся, – в детстве мы почти не общались.       – Серьезно? Почему?       Они переглядываются. Краем глаза я замечаю, как Саша едва заметно качает головой. Леся приподнимает уголки губ и пожимает плечами:       – Да просто так вышло.       Анализируя наш разговор, я только сейчас понимаю, что все описываемые ими события происходили во взрослом возрасте. Чувствую себя неуютно, хотя и сам не могу понять, почему. Я влез куда-то не в свое дело? Может, кто-то из них приемный или типа того? Со вздохом Саша выпрямляет спину, откладывает приборы и утирает рот салфеткой.       – Ладно, пора тебе узнать мою темную тайну.       Сестра смотрит на него с непонятным выражением – каким-то... удивленно-недоверчиво-тревожным, что ли? Весь обращаюсь в слух, ожидая судьбоносного признания, а он, торжественно прокашлявшись, сообщает:       – Видишь ли, в детстве я был таким же сычом, как ты.       Леся на миг поджимает губы, словно рассчитывала услышать нечто иное. И я с ее реакцией вполне солидарен. Скептически фыркаю:       – Да ну. Он же врет, да?       Она дарит ему долгий взгляд. Сосредоточенно режет в своей тарелке рыбу. Наконец, мягко мне улыбается и спокойно отвечает:       – Нет. Он и правда был мегазамкнутым тихоней.       Повисает очередная пауза. Я недоуменно таращусь то на одну жующую физиономию, то на другую. Тряхнув головой, убежденно говорю:       – Бред. Вы надо мной прикалываетесь.       – Почему ты так думаешь?       Пытаясь отыскать подходящий аргумент, я понимаю, что, в сущности, не так уж много знаю о Сашином детстве. Но все же один факт мне кажется неопровержимым доказательством:       – Ты ведь играл в группе.       – А, ты думал, он играл в группе, чтобы быть популярным? – усмехается Леся, болтая трубочкой в лимонаде. – Нет, этот задрот просто-напросто любил лупасить по барабанам.       – Я называю это любовью к музыке, – бросает Саша с деланным высокомерием. Она невозмутимо продолжает:       – На даче он мог торчать в гараже всю ночь, громыхая на своей установке, пока уши не отвянут.       – А ты могла всю ночь сидеть у телескопа, пока не вывалятся зенки.       – По крайней мере, это было тихо.       – Ага, пока ты не начинала бегать по дому и верещать, что видела НЛО.       – Что уж тут, бывало, – разводит она руками с улыбкой. – И как же так вышло, скажи на милость, что теперь великий ударник копается в чужих ртах, а великий астроном – в письках?       Они ржут и принимаются корчить из себя психологов, выстраивая аналогии между барабанами и зубами и между звездами и вагинами, а я озадаченно утыкаюсь в свою тарелку.       И снова выясняется что-то, что совсем не сходится с моими представлениями о Саше. Сначала он заявляет, что изгой в своей семье, а теперь, оказывается, в детстве был тихоней? Я всегда считал его стопроцентным экстравертом. Ну, то есть... У него же есть друзья, так? Куча целая. Как сыч, я не представляю, что должно произойти, чтобы я обзавелся таким количеством знакомств и непринужденно их поддерживал, как это делает Саша.       Если то, что я сейчас услышал – правда, выходит, он очень сильно изменился. Может, конечно, он проделал большую работу над собой, но... Я больше склоняюсь к мысли, что кто-то изменил его. Не та ли эфемерная бывшая-абьюзерша? Может, она сама была экстравертом и гнобила его за замкнутость и угрюмость, заставляла общаться, таскала по вечеринкам?       Да, я отдаю себе отчет, что все больше и больше надумываю, в реальности так и не приблизившись к правде. Впрочем, теперь есть возможность что-то выяснить, и она в буквальном смысле находится прямо передо мной. Но как поступить? Хотя между нами, кажется, возникла доверительная атмосфера, после встречи я скорее всего застесняюсь искать разговора с Лесей, писать ей или звонить; к тому же у меня не будет уверенности, что она не сольет все брату.       Поэтому я решаю действовать сейчас. Невзирая на усталость, специально рассиживаюсь, как последний раз в жизни, целый час выбираю десерт, с нетерпением ожидая, когда Саша отлучится в туалет. Однако, когда после трех чашек чая это наконец происходит, выясняется, что не я один ждал его ухода. Проводив взглядом удаляющуюся широкую спину, Леся резко мрачнеет:       – Ну наконец-то мы остались наедине. Пришла пора поговорить по душам. Хочешь знать, что я про тебя на самом деле думаю?       Отодвигает тарелку с недоеденным тортиком, подается вперед, буквально ложась упругой грудью на столешницу, и жестко чеканит:       – Ты мне не нравишься.       Затем поднимается и начинает медленно обходить стол, зловеще цокая каблуками. Я уверен, что это прикол, где-то на девяносто девять процентов, но все же остается один жалкий процент, что все взаправду; и по мере того, как Леся приближается ко мне, этот процент кажется все менее и менее жалким. В какой-то миг я даже сомневаюсь, что он всего один – когда она садится рядом, приближается вплотную и растягивает губы в хищной ухмылке:       – Что, боишься? И правильно делаешь. Потому что ты мне не нравишься...       Отвесив театральную паузу, она вдруг расслабляет лицо и весело подмигивает:       – ...а супер-дупер-гипер-нравишься, и я собираюсь затискать тебя насмерть.       И немедленно приводит угрозу в действие. Я неуклюже соплю в ее объятиях, не зная, куда деть руки. Хорошая актриса, как я и предполагал. А может, это я такой примитивный чурбан, что все вокруг кажутся мне хорошими актерами?       – Прости-и-и… Потерпи чуток. Обнимашки это моя слабость. – Отстранившись, она с шальным видом тянется к моему лицу. – Вот знаешь, бывает, у кого-то моська кирпича просит, а у тебя чтоб вот так за щечки схватили, ыть...       Вдоволь наигравшись с моими щеками, она вновь прижимает меня к груди, пища и покачиваясь от переизбытка чувств. Шаблонная сцена из аниме: герой непроизвольно утыкается носом в буфера милой тян, и рожа у него вся красная от смущения... Тупо я. На миг в голове даже мелькает мысль, не проверяет ли она так мою ориентацию. Но Леся, испустив удовлетворенный вздох, ослабляет хватку и говорит:       – Я очень надеюсь, что у вас с Сашком все будет хорошо. Он так изменился рядом с тобой. В хорошем смысле. Он раньше постоянно казался… не знаю, как сказать… безразличным ко всему, что ли. А сейчас ожил. Глаза заблестели. У меня сердце не нарадуется.       Окрыленный... нет, опьяненный ее словами, я чувствую такой прилив уверенности в себе, какие в жизни случаются считанные разы. Кажется, сейчас я способен на что угодно: выступить на Евровидении, отправиться на орбиту или даже поспорить с кассиршей из-за неправильной цены в чеке. Ну, или задать наболевший вопрос. Отодвигаюсь, обхватываю пальцами чашку, внимательно изучаю плавающие чаинки на дне.       – Я хотел спросить кое-о-чем… В общем… Я дома случайно нашел одно Сашино фото...       – Какое?       – Где он на Красной площади, кажется. Оно лежало в книге по нейрохирургии.       Происходит то, чего я боялся. Она меняется в лице. Правда, не так, как Саша в тот день; в его глазах я увидел испуг, в ее, скорее... горечь? Полные губы приоткрываются, но с них не слетает ни звука: как будто она хочет сказать что-то, но вовремя осекается. Помедлив, спрашивает:       – Он как-то это прокомментировал?       Следует ли рассказывать, что он его сжег? Она явно что-то утаила от меня, и из глупой обиды я решаю смолчать тоже и лишь отрицательно качаю головой. Леся кивает понимающе.       – Послушай. Дай ему время. Он обязательно все расскажет. Когда будет готов.       – Расскажет о чем?       Без понятия, почему я формулирую вопрос именно так, хотя прекрасно знаю, что правильнее было бы спросить «о ком?». Возможно, еще лелею слабую надежду, что это был и не человек вовсе, а некая ерунда, просто неодушевленная колдобина на его жизненном пути. Но все мои дурацкие надежды разбиваются о жестокие рифы Лесиного ответа:       – О Яне.       Тело кидает в холод. Навязчивые страхи и загоны, которые я отодвигал подальше от себя, вдруг снова обретают форму. Обретают имя. Яна. И все становится понятно по тому, как Леся произносит это имя – бросает сухо, тихо, но четко. С такой интонацией говорят, когда подавляют эмоции глубоко внутри. С такой интонацией... произносят имена заклятых врагов.       То фото. «Жди, скоро вернусь». Сердечко.       Мы можем сделать вид, что ты этого не видел?       Я держал в руках фото, которое, скорее всего, когда-то держала эта ебучая Яна. Которое, скорее всего, предназначалось ей. И мне хочется вскочить и пойти пидорить руки с мылом до тех пор, пока на них не возникнут кровавые волдыри; но еще сильнее мне хочется отмыть свой мозг, выстирать из него это проклятое имя, которое – я уверен – будет меня теперь преследовать.       И кажется, будто мне должно стать легче оттого, что Леся явно ненавидит эту Яну, а ко мне, напротив, относится хорошо. Но мне нихуя не легче. Ведь может статься, что когда-то, много лет назад, та самая Яна была на моем месте, сидела с ними в ресторане, и точно так же Леся прижимала ее к груди в приветственных объятиях, и шептала ей о том, какая она хорошая пара для ее брата, пока тот отлучался в уборную...       Хочу знать, так ли это, но язык не поворачивается спросить. Ведь я уверен, что голос предательски дрогнет. В глазах и так уже стоят слезы... Господи, какая стыдоба. Я стал таким плаксой в последнее время. Не могу собраться. В голове полная каша. Надо наврать, наверное, что мне тоже нужно отойти.       – Эй, не расстраивайся, ладно? – ободряюще касается моего плеча Леся, заметив, как я прячу глаза. – Только не думай, что он из-за недоверия к тебе все скрывает. Скорее, наоборот, слишком сильно тебя любит. И очень дорожит вашими отношениями. Ты особенный для него.       Особенный. Это звучало бы круто, если бы между нами была только романтическая связь, а не кровная. Ведь с тех пор, как все выяснилось, я не переставал ломать голову: был ли я особенным для него и раньше или стал таковым только после теста? Изменилось ли его отношение ко мне из-за страха потерять или из-за открывшейся истины? Дорожит ли он мной, как своим любимым человеком, или как клеточным организмом, возникшим на планете по его заслуге?       Иными словами, любит ли Саша меня или только себя?       Но, честно... Сейчас я вдруг понимаю, что оба варианта меня устроят. Лишь бы не оказалось, что любит он не меня и не себя, а загадочную Яну. Потому что тогда я не представляю, как мне соседствовать с ее неуловимой тенью.       С той, о ком я не знаю ровным счетом ничего.