Дешевка

      Иронично, но женщину, из-за которой я оказываюсь на безлюдном пляже родного поселка посреди ночи, зовут вовсе не Яна. Ее зовут Наира Рафаэловна, она годится Саше в матери и между ними явно ничего не было; жаль, что от этого мне не легче.       С противоположного берега доносится бренчание гитары, всплески воды и громкие визги: там балагурит, выпивает и купается какая-то шальная компания. Кто их осудит: середина лета, суббота, как отказать себе в старом добром кутеже? На фоне чужого веселья собственная печаль кажется мне более острой. Я стою у кромки воды, ковыряя мыском кроссовка прибрежные камни.       Ночь теплая, но мне зябко.       Все, что сегодня случилось, вполне закономерный исход. После встречи с Лесей каждый миг моей жизни был отравлен. Даже не думал, что одно имя может так лишить покоя, словно это не просто набор букв, а могущественное проклятье. Оно стучало в моих ушах смутным эхом, когда мы с Сашей просыпались и засыпали, когда мы гуляли и трахались, когда были вместе и когда были порознь. Даже когда в мой день рождения мы накурились, смеялись, обжирались тортом и покачивались под музыку – посреди комнаты, словно в гипнотическом трансе, моя голова запрокинута, он обвивает руками сзади, – оно было рядом, оно неизменно оставалось там.       Мне было вдвойне обидно оттого, что я только-только начал свыкаться с мыслью, что все может быть хорошо, что мне не нужно разрушаться, а Саше – мучить меня, что мы способны быть нормальными и даже счастливыми. Так что теперь, остывая после ссоры, я постепенно понимаю, что проблема вовсе не в нем. И даже не в Яне, которая, впрочем, оказалась вовсе не Яной. Проблема во мне, во мне одном.       Он заметил, что что-то не так. Конечно, заметил. Сказал – тогда, когда мы танцевали, – тихо, почти прошептал, обжигая ухо:       – Ты какой-то странный в последнее время. Все в порядке?       «...Знаешь, твоя сестра упомянула какую-то Яну, а у меня беды с башкой, и потому с тех самых пор я живу в постоянном страхе, что это имя слетит уже с твоих уст. Я не знаю, что это вообще за Яна, но очевидно, что ты ее боишься, и в моем мозгу сработала простая логическая цепочка: ты ее боишься – она опасна – ее следует бояться и мне. Я и сам не понял, как эти переживания переросли в натуральную паранойю, я напряженно слежу за твоим лицом всякий раз, когда на твой телефон приходит сообщение, я просыпаюсь в холодном поту, представляя, что раздастся звонок в дверь, или рядом с нами затормозит красная иномарка и из нее покажется нога на высоком каблуке, и донесется насмешливое «Давно не виделись, Саша», и все то хрупкое между нами, что мы выстраивали с таким терпением, рассыплется в миг, как карточный домик»...       Так должен был сказать адепт открытости и прозрачности, человек, который истово топил за «говорить через рот». Но спасовал. Ядреный микс из тревог, страхов, подозрений, самоуничижения, тоски, стыда, словно тугой клубок из змей, был неумело замаскирован под «все в порядке». Саша произнес:       – Иногда я совсем не понимаю, что в твоей голове.       Это были мои слова. Я и правда не понимал, что в его голове. Пожалуй, не понимаю и до сих пор.       В моем детстве у нас была кошка. Вернее, поначалу мы думали, что это самец: так бабушку убедил неопрятный мужик, раздававший пищащих котят из потрепанной картонной коробки. Мне было семь, и я нарек нового друга Барашем в честь своего любимчика из «Смешариков»; бабушка ворчала, что называть кота бараном глупо, а маме, напротив, кличка понравилась – и в итоге прижилась. Спустя несколько месяцев, однако, выяснилось, что живет у нас вовсе не Бараш, а Барашка. Я отчетливо помню свои чувства в тот момент, когда вскрылось заблуждение по поводу пола нашего питомца: обида, словно меня обманули, но главное – отчуждение; я смотрел на невинный комочек, с которым привык засыпать каждый день, но по какой-то причине он вдруг стал невообразимо чужим для меня. Наверное, я воспринял все так болезненно из-за возраста; к счастью, неприязнь довольно быстро миновала, и вскоре мы с Барашкой вновь стали не разлей вода. Она прожила у нас полтора года, прежде чем бесследно исчезла; бабушка сказала, что она убежала в лес, и я блуждал в ее поисках по всем лесам в округе, пока мама наконец не призналась, что кошку сбила машина.       Чувство, которое я испытал сегодня, очень похоже на ту детскую обиду на Бараша, резко поменявшего пол. То, что я узнал о Саше, в сущности, ничего не меняло между нами, как и в случае с кошкой; однако момент осознания, момент, когда вскрылось то, о чем я не подозревал, заставил меня ощутить прилив отчуждения, сделав человека рядом со мной очень далеким и очень незнакомым.       Как и в случае с кошкой, это чувство быстро прошло. Теперь осталась, как тлеющая головешка, только тусклая обида – на его ложь. Ложь, в которую я бы, наверное, легко поверил, если бы не пребывал на грани из-за постоянных мыслей о тени за его спиной.       ...Мой день рождения приходился на середину недели, и потому мы отметили его дома, а основное празднование решили перенести на субботу. Ну, как решили; Саша решил. Мне было достаточно простого вечера с ним, косяком и тортом, причем последние два пункта были вовсе не обязательны. Но он настойчиво выспрашивал, куда я хочу пойти, в нем взыграл папочка, жаждущий любой ценой побаловать свое чадо. Перебирая варианты, обронил:       – Как насчет аттракционов?       Я никогда в жизни не ходил на аттракционы, и первой моей мыслью было, что я откинусь от страха даже на чем-нибудь детском и безобидном. Но параллельно с этим в голове всплыла расхожая сцена из аниме, где у героев происходит ромэнтик момэнт на колесе обозрения, и поэтому я заорал:       – Да!       Потом я стал думать, что мы все-таки не в аниме и два взрослых мужика в парке аттракционов – это как-то подозрительно. Саша сказал, что я опять загоняюсь из-за всякой херни. Но перестать я уже не мог. В итоге несмело предложил:       – Может, Лесю позовем?       Саша согласился и позвонил ей. Она тоже согласилась, но, подумав, добавила, что не может пойти развлекаться в одно рыло, оставив дома маленькую дочку. Я сказал, что не против и дочки (в моем понимании это должно было еще сильнее уменьшить подозрения в наш адрес). С Василисой в комплекте, как выяснилось, шел и глава семейства Фрязиных, Миша. Я по-прежнему не возражал; единственное, что меня смущало в данной компании – что придется есть фастфуд на глазах у своего гастроэнтеролога. Саша же, кажется, был недоволен таким развитием событий. Но спорить милостиво не стал, бросив что-то в духе:       – Наверное, тебе это нужно, ну... чтоб в кругу семьи.       Я сказал, что сделаю вид, будто ничего не слышал, но если он еще раз ляпнет что-то подобное, нас ждет серьезный разговор. Саша усмехнулся и сделал жест, будто закрывает рот на молнию. Серьезные разговоры он не любил.       Сегодня... нет, скорее всего, уже вчера, но телефон отключен и я без понятия, сколько времени, – я очень волновался и почти не спал. Почему-то слово «Крестовский» стойко ассоциировалось у меня с крестами на могилах; мне казалось, что одна из них там по-любому будет: моя. И когда я ступил из охлажденного кондеем салона автомобиля в солнечную июльскую духоту, увидел толпы народа и торчащие поодаль разноцветные механические махины, услышал музыку и крики, то понял: шутки шутками, а я ведь реально тут откинусь. Что за ад для социофоба? Почему я не согласился на пикник, он же предлагал, мы могли бы чиллить на пледике в сени деревьев, кормя друг друга виноградом, далось мне это колесо обозрения...       Но Саша уже тащил меня в широкие ворота, а за ними ждали Леся, курносая хохотушка Василиса и лысый беззаботный Миша, и отступать было поздно.       Первоначальная встреча прошла гладко – Лесю я уже знал (она снова бросилась меня тискать), ее супруга, в общем-то, тоже (он пожал мне руку), а смущенно прятавшуюся за родителями девочку я подкупил «Киндером» – и она сразу заулыбалась. Ей, конечно, сказали, что я просто друг ее дяди; а вот ее отец знал, что мы пара, и я боялся почувствовать неприязнь с его стороны, но он оказался настроен вполне дружелюбно. «Определенно не гомофоб», – заявили в один голос Саша и Леся, когда накануне встречи я озадачился этим вопросом, и, кажется, не солгали. Так что все началось очень славно, мы прошлись по парку, осматривая многочисленные развлечения, и ничего не предвещало беды... пока мы не встали у касс, обсуждая дальнейший план действий.       Миша с дочкой сразу откололись в отдельную команду: Васке по росту можно было кататься только на детских аттракционах, а отец вызвался ее сопровождать. Остались мы трое, но внезапно выяснилось, что Саша вовсе не собирается ни на чем кататься, что он слишком старый для этого и вообще, «он меня сюда привел, чтобы я сам катался». Это его вальяжное «я тебя сюда привел» прозвучало так по-батински, что я возмущенно открыл рот, намереваясь разразиться гневной тирадой... Но осекся: не стоило поднимать эту тему при Лесе, пусть даже ей все было известно. А она, увидев мою реакцию, бодро подхватила меня под локоть:       – Ой, забей ты на этого зануду. – Обведя взглядом окрестности, она ткнула в совершенно жуткую конструкцию, на которой люди визжали так, что даже здесь, на твердой земле, сердце щемило от страха. – Погнали туда?       Прозвучи такое предложение от Саши, я бы покрутил у виска и наотрез отказался. Но перед дамой я не мог ударить в грязь лицом. Делая вид, что ноги у меня вовсе не подкашиваются, я покорно встал вместе с ней в очередь, невпопад пытаясь поддержать беседу. Когда мы сели в одну из нагревшихся на солнце кабин, я подумал о том, что от панической атаки меня сейчас удерживают только мои таблетки; а когда защитные рамки опустились и зафиксировались, лишив меня возможности драпануть отсюда что есть сил, даже таблетки показались мне слабым утешением. Последней ниточкой, удерживавшей меня от истерики, стал расслабленно облокотившийся на заграждения Саша; мысль о том, что я умру на его противных наглых глазах, дарила некое злорадное удовлетворение.       Потом я забыл и про него. Началось... Сердце заходилось, уши закладывало, Леся кричала, нас крутило и метало во все стороны с чудовищной силой, я закрыл слезящиеся глаза и чувствовал себя максимально хуево... но где-то до середины. Потом меня накрыла эйфория. Ровно настолько, насколько все было хуево, все вдруг резко стало хорошо. Неебически хорошо. Я тоже начал кричать. Хотелось, чтобы это продолжалось и продолжалось. Когда кабина начала замедляться, я ощутил ужасное разочарование.       Мы с Лесей вышли в обнимку, потому что нас штормило. И заржали, как кони. Переглянувшись, синхронно сказали:       – Еще разок?       Забив на Сашу, меланхолично попивающего кофе, мы стали бегать и кататься на всем подряд. Это был первый раз, когда спускать его деньги мне было совершенно не стыдно – и первый же раз, когда я так безбашенно веселился. Но в какой-то момент ощутил досаду, что спонсор сего мероприятия скучает в сторонке, и попытался хоть как-то растормошить его:       – Давай хоть в тир сходим?       На тир он нехотя согласился. Я ждал, что он выиграет мне игрушку – и совсем не задумывался о том, что его рукожопистость распространяется и на стрельбу тоже.       – Да, с глазомером у тебя туговато, Сашок, – задумчиво почесал шею Миша, когда его шурин попал по мишеням ноль раз из десяти. Оплатил еще одну попытку, выиграл приз и отдал его дочке, пока мы с Лесей вовсю потешались над Капитаном Мимострелом. А тот был только рад поводу на нас надуться и уйти посасывать в тенечке очередной напиток. Но я уже твердо решил, что не оставлю его в покое. Плюхнулся рядом на скамейку, посреди которой он развалился, едко прошептал:       – Как ебаться, так ты молодой и здоровый, а как кататься, так старый и больной?       – Про вестибулярку что-нибудь слышал?       – Да дело не в вестибулярке. Знаю я, в чем. Боишься свою пижонскую укладку похерить. Так я сейчас тебе с этим помогу...       И я широким жестом растрепал его волосы. Он пообещал, что за это меня ждет страшная «мстя». Потом мы стояли в очереди на американские горки, и он без остановки бубнил:       – Ну все блин, Саня, ты без одной минуты сирота.       А сам выглядел расслабленным, как обычно. И когда мы ехали вверх, и мчались вниз, и даже крутились в мертвой петле, оставался совершенно невозмутимым. Это вызвало у меня уважение и одновременно слегка взбесило. Я понял, что он не хотел кататься вовсе не из-за страха или слабой вестибулярки, а потому, что ему тупо неинтересно.       Позже мы впятером отправились на прогулку по окрестностям, и я, наблюдая издалека, как Миша фоткает жену с дочкой возле пруда с лебедями, тихо спросил:       – Тебе тут не нравится?       Саша вздохнул и поморгал, явно не удивленный вопросом. Конечно, ведь недовольство было написано у него на лице.       – Главное, чтоб тебе нравилось.       Я одарил его взглядом из серии «в чем твоя проблема», и он скорчил виноватую мину. А потом вытащил айфон и начал беззастенчиво в нем тыркаться. Возмущенный таким пренебрежением, я отвернулся и пошел дальше по дорожке, но спустя несколько шагов ощутил вибрацию в заднем кармане. Достал свой телефон, прочел:       «Хочу тебя но обошел все туалеты и везде дохуя народу и кабинки не уединенные».       Так он и написал, без знаков препинания. Словно от сексуального перевозбуждения ему мозги перемкнуло. Я разразился в ответ гневным:       «Что, до дома не дотерпеть?»       И еще миллионом вопросительных знаков. Но гнев был довольно-таки напускным. В ответ прилетело:       «Хочу тебя сейчас».       Я перевел пристальный взгляд с сообщения на экране на его отправителя, стоящего всего в паре шагов от меня. Он ухмылялся. Я набрал суровое:       «Потерпишь».       А сам крутил в голове, как же все-таки запереться с ним вдвоем в туалетной кабинке. По всем прикидкам получалось, что никак; даже если удастся, расслабиться все равно не выйдет, народу-то и правда тьма. Выходит, оставалось только, как я и написал, терпеть до дома. Думаю, он и сам понимал это, даже когда отправлял ребяческое:       «Хочу хочу хочу».       Я послал ему стикер показывающего язык котика и убрал телефон, и мы пошли бок о бок, слегка задевая друг друга плечами, предвкушая предстоящий горячий вечер наедине. Никто из нас не мог предположить, что день, проведенный так хорошо, закончится так плохо.        

***

      Кто-то из шумной компании решает переплыть реку. Дерзкое предприятие даже в дневное время суток, а сейчас и подавно. С берега доносится ободряющее улюлюканье, одни переживают, другие делают ставки. Сами пловцы едва обмениваются редкими фразами, пытаясь сохранить дыхание, слышен только размеренный плеск воды. Проходит немало времени, прежде чем в темноте начинают угадываться силуэты двух голов. Девушка и парень; запыхавшиеся, усталые, они выныривают возле старого деревянного причала, на краю которого я сижу. Пытаются вылезти и замечают меня, лишь когда я захожусь нарочито громким кашлем. Девушка испуганно выдает:       – Здрасьте.       – Траву покрасьте.       Они ржут, но не над шуткой, а над нескладным угрюмым парнем, который ее отвесил. Начинают перекрикиваться с друзьями на противоположном берегу. Становится слишком шумно, я поднимаюсь и ухожу вверх по крутому песчаному косогору.       Нестерпимо хочется спать. Хочется пойти домой, завалиться на старый продавленный диван и отрубиться, но только приехав сюда, я понял, что ключей от родной квартиры у меня с собой нет. Я носил их в связке с новыми долгое время, но вчера, как назло, решил снять. Это все Саша – увидел, спросил, зачем я их таскаю. И я согласился: действительно, зачем...       Нет ничего более досадного, чем стоять под дверью собственного дома и не иметь возможности в него попасть. Словно он и не мой вовсе. Но где тогда мой дом? И с кем – с человеком, о котором я ничего не знаю? С человеком, который лжет, глядя мне в глаза?       Шумно стрекочут сверчки, где-то вдалеке заливается лаем собака. Я бреду по дорожке до небольшой детской площадки с деревянными фигурками сказочных героев, зловеще притаившимися в ночной тиши. Сажусь на скрипучие качели с расшатанной сверху цепью. Слегка раскачиваясь, смотрю на выныривающие из-за поворота машины, каждый раз с замиранием сердца надеясь разглядеть очертания знакомой «тойоты». Если бы только я проглотил свою дурацкую обиду и включил телефон, то сразу узнал бы, что ее не увижу – и вовсе не из-за сумрака, в котором тонуло все вокруг.       …Конфликт интересов начался еще на колесе обозрения. Следует сказать, что я шел туда не просто полюбоваться видами или повторить сцену из аниме. Я хотел обменяться клятвами – нет, не в любви до гроба (было бы здорово, конечно, но Саша наверняка бы поднял меня на смех), а в том, что в следующем году мы так же придем сюда и прокатимся на этом колесе. Я хотел сделать его символом наших совместных планов, стремлений и обещаний; если какая-то Яна и представляла угрозу для наших отношений, то данный акт был призван их укрепить.       Все было, как я и мечтал: безмятежное ясное небо, мы вдвоем в парящей над землей стеклянной кабине; я даже придумал речь для этого момента, у меня был заготовлен целый мысленный сценарий – от первых робких слов до завершающего поцелуя в самой высокой точке, когда нас точно не будет видно никому... И стоило нам отдалиться от земли на некоторое расстояние, я начал собираться с мыслями и готовиться к претворению своего плана в жизнь, но Саша опередил меня: пересел с противоположного сиденья, привалился боком... и бесцеремонно схватил меня за причинное место:       – Мы же сможем здесь по-быстренькому?       – С ума сошел? – От неожиданности я шлепнул его по руке, от возмущения – вскочил. – Тут люди везде... Вон дети в соседней кабине!       – Да брось, – он тоже поднялся, заставляя меня вжаться спиной в дверцу, провел тыльной стороной ладони по моей покрывшейся испариной щеке. – Всем пофиг.       Судя по плотоядной улыбке, зудело у него очень сильно. Настолько сильно, что инстинкт самосохранения отключился и он реально не боялся стать звездой Ютуба. Я схватил его за запястья:       – Эй, ты не в себе, что ли?! Тут все видно, але!       Его пульс стучал под моими пальцами глубоким ритмом; в нем звучало, как и в том сообщении, эгоистичное «хочу хочу хочу». Но все же Саша досадливо проследил за моим испуганным взглядом. Мамочке с двумя детьми было достаточно слегка поднять голову, чтобы увидеть двух подозрительно жмущихся друг к другу мужиков в соседней кабинке.       – Да и как ты себе это представляешь? – Кажется, он колебался, и я продолжил взывать к его разуму. – Даже если бы никто не видел, разве можно за это время что-то успеть?       – Ну, по моим подсчетам, – он вдруг крепко обхватил меня и начал грубо лапать за задницу, – ты за время оборота успел бы кончить две целых три десятых раза.       – Да ты математик, оказывается, – извиваясь и отталкивая его, зашипел я. Кабина затряслась, я кожей ощутил, как по нам все же мазнул чей-то любопытный взгляд. – Особенно интересно насчет трех десятых – это как? Впрочем, мы бы выяснили опытным путем, ведь тебе самому бы времени точно не хватило на целый раз. Что, охота перед всем парком со стояком щеголять? На глазах у бедной Василисы и ее родителей?       Думаю, он и так понимал, что его эротические фантазии невополотимы, а напоминание о Фрязиных стало окончательной отрезвляющей оплеухой. Он отпустил меня, угрюмо развалился на сиденье и принялся ковырять мизинцем в ухе, что выражало крайнюю степень недовольства.       – Нафиг мы тогда сюда залезли? Лучше бы вы с Лесей на очередной блеватрушке покатались.       Слушать его гундеж было крайне неприятно, но я успел в последний момент прикусить язык, чтобы не пуститься по тернистой дорожке пререкательств. Сел напротив и выглянул из окна, окидывая взглядом сочащиеся зеленью кроны деревьев, разноцветные металлические скелеты аттракционов, крыши павильонов, постепенно превращающихся в муравьев людей.       – Для начала, здесь красиво.       Саша тоже огляделся; на его лице было написано: «вот, пожалуйста, я смотрю, но чето мне нихуя не красиво». Я в детстве с таким же видом доказывал бабушке, что мне не нравится тушеный кабачок – обязательно нужно было попробовать маленький кусочек и скривить мину, иначе она не верила. Прозвучал безжалостный вердикт:       – Ерунда полная. То же, что и снизу, только сверху. Город не виден толком. – Блуждающий безразличный взгляд зафиксировался на зеленом аттракционе в виде летающей тарелки. – Ебать их раскручивает, господи. Вы ведь ходили на это?       – Дважды.       – Капец у вас, конечно, яйца стальные.       Давно известный факт: Саша ведет себя настолько же отвратно, когда сексуально неудовлетворен, как я – когда голоден. Впрочем... Он всегда тщательно следил за тем, чтобы я вовремя ел; наверное, я со своей стороны тоже должен следить за удовлетворением его потребности. Вот сегодня утром, например, я жестко отклонил его домогательства, ведь из-за волнения уснул лишь на рассвете и совсем не был расположен к сексу, да и времени на него не было. А теперь по этой причине мой прекрасный план с клятвами, скрепленными поцелуем на высоте птичьего полета, рассыпался на глазах. Ну, с поцелуем я точно обломался: мы уже приближались к пику, а лезть к Саше сейчас означало триггернуть его на какие-нибудь новые непотребства. Но может, оставался шанс хотя бы на разговор? Постаравшись подобрать подходящие – мечтательно-загадочные – вид и тон, я спросил:       – Как думаешь, что нас ждет?       По моему мысленному сценарию он должен был ответить что-то вроде «не знаю», а я бы сказал: «да, я тоже не знаю, но давай пообещаем друг другу, что на следующий год мы во что бы то ни стало придем сюда и прокатимся на этом колесе, ведь, по правде говоря, это волшебный момент для меня, я никогда не бывал так высоко, но на самом деле мое сердце колотится вовсе не от страха высоты, и я ни с кем другим не хотел бы оказаться здесь, и, и знаешь, я тебя...»       – Самые скучные пять минут нашей жизни. – Он посмотрел на часы и картинно зевнул. – Хотя нет, наверное, уже четыре.       «...я тебя люблю очень сильно, но вот прямо сейчас я с наслаждением представляю, как эти дверцы расходятся, и я бросаюсь прямо в них, и падаю, падаю, падаю, а ты в рыданиях скребешь ногтями рифленый металл, и винишь себя в том, что был таким бестактным и равнодушным олухом, но меня этим уже не вернуть...»       – Я не об этом.       – А о чем?       – Ты когда-нибудь задумывался, что с нами будет? Через год, например...       Он развалился на сиденье еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже некуда. Закинул одну руку на спинку, другой почесал живот. Философски изрек:       – Ой, Саня. Мы в такой стране живем и в такие времена, что иногда даже следующий день спрогнозировать трудно.       – Да я не для того спросил, чтобы ты за политоту начал задвигать! – не сдержавшись, воскликнул я. Заставил себя успокоиться, подался к нему, вложил в свой голос всю трепетность, на которую был способен. – Я о нас говорю, понимаешь? О нас.       – А мы что, в отрыве от действительности живем? В вакууме, как сферические кони?       – Какие-какие кони? – недоуменно переспросил я. Он усмехнулся:       – Сорян, иногда я забываю, что имею дело с зумером.       На этом по всем меркам возмутительном заявлении чаша моего терпения переполнилась. Я стиснул зубы и замер лицом к окну в недвижной прямой позе, стремительно ныряя в свои фантазии. К черту всяких неотесанных миллениалов; у меня есть воображаемый белокурый студентик, вместе с которым мы замечательно проводим наши воображаемые зумерские будни.       – Эй, ты чего, надулся?       С белокурым студентиком катание на колесе обозрения было бы идеальным. Он бы сразу проникся моментом, он бы выслушал меня самым внимательным образом, он бы подарил мне исполненный нежности взгляд и деликатно взял за руку... а не гадко ущипнул за коленку:       – Я думал, ты в ответ пошутишь что-то про песок, который с меня сыплется, мы с тобой попикируемся, поржем. – Не получив от меня никакой реакции, Саша вздохнул и поджал губы, с неожиданной мягкостью добавил: – Я не хотел тебя обидеть.       Но этой мягкости было недостаточно, чтобы растопить лед, которым стремительно заросло мое сердце. Кабина плавно опускалась вниз, и катание подходило к концу вместе с моими несбывшимися мечтами.       – Забей.       Он устало фыркнул. Тихо пробормотал:       – Ты иногда капризней Васки.       – А ты деревянней пня дубового, – откликнулся я холодно. – В нем и то больше эмпатии.       – Ну какой же я тебе пень, Санечка, – промурлыкал он, снова подсаживаясь ко мне и приобнимая за плечи. – Что, забыл уже, кто я?       Мы встретились взглядами – мой, строгий и ледяной, против его, лукавого и озорного. Сейчас отколет что-то. Главное – не смеяться, держаться со всей непреклонностью, ведь я сержусь, сержусь, сержусь… С таинственной медлительностью он приблизился к моему уху и по слогам представился:       – Ка-пи-тан Ми-мо-стрел.       Не сдержавшись, я проиграл в голосину. А Саша, довольный результатом, отстранился, лениво ероша мне волосы на затылке, закинул ногу на ногу и добавил:       – Хотя тир – это просто не моя специализация. Вот приедем домой, и ты увидишь, что я очень даже Меткострел. Будешь умолять меня сложить оружие, а я ведь не сложу…       – Клоун ты, – оборвал я эту самодовольную тираду.       – Как скажешь. Только знай, что быть клоуном – это доминантный признак, который передается по наследству.       Резко развернувшись, я что есть сил вцепился зубами ему в плечо, и он захохотал.        

***

      До ушей доносятся взрывы смеха и развязные разговоры. Я останавливаю качели, выпрямляю спину и напряженно прислушиваюсь, молясь, чтобы очередная развеселая компашка прошла мимо, однако нарастающий шорох гравия говорит о том, что несколько пар ног держат путь прямо сюда. Долбаное Рощино. Нигде не сыскать покоя.       Голоса женские. Пьяные. И знакомые, черт. Один недовольно отмечает, что на качелях «уже расселся какой-то поц», а другой с кривляньем заявляет, что, кем бы ни был этот поц, если он истинный джентльмен, то непременно уступит леди. Уставившись в темноту, я громко и устало говорю:       – Какая ты, к черту, леди, Соломина?       Раздается нестройный гогот. Обладательница кривляющегося голоса удивленно восклицает:       – Еж твою медь, Шоров, ты, что ль?       Четыре силуэта с переходящей из рук в руки бутылкой непонятной бормотухи обступают меня полукругом. Девчонки никогда не издевались надо мной так, как Разин и его дружки, но не упускали случая сказать что-нибудь гаденькое или поглумиться за спиной. Меньше всего на свете желая находиться в их обществе, я покорно поднимаюсь, приглашающе машу рукой на опустевшее сиденье и пытаюсь уйти, но Соломина шагает наперерез:       – Стой, стой, дело есть. – Она по-свойски приобнимает меня за плечи, словно мы старые друзья и вовсе не она выцарапывала на парте похабные фразочки про Саню-обоссаню. – Слушай, что за долбоящер вместо тебя теперь в «Кэбэхе» работает? Пыталась тут винишка купить, говорю, что мне двадцать, а он залупился – показывай паспорт и все тут. Я ему говорю: «Саню Шорова знаешь? Так я одноклассница его». А он такой: «Саня мне строго-настрого запретил кому-то без паспорта продавать».       Скидываю ее руку, косясь на то, как трое ее подруг пытаются одновременно усесться на жалобно скрипящие качели, ржут и кроют друг друга матами.       – Ну так предъявила бы паспорт.       – Так не было его с собой, в том-то и загвоздка! Пришлось до дома переться и обратно. Ткнула этого барана носом, он продал, окей, но что ты думаешь... На следующий день прихожу снова, беру там что-то, пиво или неважно что... Так этот чел опять смотрит на меня, как даун, и требует доки!       – А у тебя их снова нет? – уныло догадываюсь я.       – А я их оставила, потому что была уверена – ну не забудет он меня за сутки? Так в том-то и прикол, что он не забыл! Я ему говорю: ты меня помнишь, я вчера заходила? Он такой: да. Я говорю: ну так пробивай, в чем проблема? Он такой: нет, паспорт. Что за тупость? Типа мой возраст уменьшиться мог, типа я ему Бенджамин Баттон какой-то? Остальные продавцы нормальные, он один такой хренью страдает. Можешь с ним поговорить как-то, а? Чтоб он продавал по-человечески. Потому что он вроде как тебя одного слушается.       Ха, а Павлик-то хорош... Не думал, что он воспримет мои указания насчет документов настолько буквально. В любой другой ситуации меня бы чрезвычайно повеселила мысль, как он раз за разом непреклонно отшивает Соломину, требуя у нее паспорт, но сейчас все это мне глубоко параллельно. Перед тем, как уйти, глухо кидаю:       – Ага. Вот прям щас и поговорю.       – Говнюк ты, Шоров, – доносится мне в спину, – поэтому у тебя друзей и нет.       ...Это случилось на аллее возле фудтраков. Народу здесь было даже больше, чем на аттракционах: жевали, пили, галдели, топтались в очередях. Лично я не особо хотел есть, но остальные изрядно проголодались. Миша, подхватив Василису на руки, уверенно заскользил в толпе вдоль разноцветных фургончиков, показывая дочке картинки и зачитывая меню. Леся шла следом, истекая слюной и бормоча:       – Бургеры? Шаверма? Вафли? Азиатская кухня? О боже, мороженое...       Не в силах определиться с выбором, она решила узнать авторитетное мнение своего «лучшего в мире напарника по катанию на экстремальных аттракционах», то бишь, мое:       – Саня, а ты что будешь?       Я, нерешительно жавшийся к ее брату, пробормотал:       – Блинчик?..       Она растерянно обвела глазами длинную шеренгу фудтраков, будто не могла поверить, что из всего этого разнообразия я выбрал какой-то жалкий блинчик. Саша начал угорать и рассказывать ей, что я, аскет этакий, могу отобедать йогуртом и отужинать бананом. Леся посмотрела на меня со смесью восхищения и зависти:       – Ясно теперь, почему ты такой тощий! Вот бы мне обрести суперспособность наедаться одним бананом...       Она отправилась нагонять мужа с дочерью, а Саша одарил меня знакомым заботливо-снисходительным взглядом а-ля «папочка все разрулит», который я так любил и одновременно не любил.       – Хочешь, пойдем в кафе? Если тут ничего не нравится.       – Да мне все равно, я вообще не голодный...       – Голодный, вон уже вредность начинает проступать на моське. – Он приобнял меня одной рукой, а другой вдруг начал жмякать по моему носу, приговаривая: – Буп, буп, буп...       – Прекрати! – я попытался увернуться; страшно было представить, как мы выглядим со стороны. – Люди же смотрят!       С очередным «бупом» он ущипнул меня за зад. Какой кошмар. Испуганно убедившись, что никто из окружающих не собирается набить морду двум распоясавшимся содомитам, я набросился на Сашу с кулаками. Он рассмеялся и стиснул меня в крепких угомоняющих объятиях, прошептал:       – Я бы лучше тебя съел.       Мы отыскали Фрязиных – они уже выбрали блюда и даже нашли посадочное местечко на террасе. Я отправился в дальний конец аллеи за блинчиком, а Саша пошел в другую сторону за шавухой. Минут пять спустя, пока готовился мой заказ, я решил вернуться и проверить, как у него успехи; он стоял в очереди, отстраненно разглядывая поток прохожих, и именно в тот момент, когда я тянулся к нему, чтобы привлечь внимание, он неожиданно повторил мой жест – сделал несколько шагов за проходившей мимо статной седовласой женщиной и положил руку ей на плечо. И окликнул по имени-отчеству, но я не расслышал его.       Она обернулась. Я стоял в паре метров от них и хорошо разглядел немолодое, но точеное лицо с характерными кавказскими чертами. Кажется, ей было что-то около шестидесяти. Она расплылась в узнавающей улыбке, и я наполовину расслышал, наполовину прочел по губам:       – Ой, здравствуй, Саша.       Он что-то ей сказал, и она ответила, но я уже не мог разобрать: инстинктивно отодвигаясь с прохода, они завернули за угол фургона. Мимоходом Саша обернулся с каким-то слегка вороватым видом, словно не хотел, чтобы их застукали вместе; пристальный зеленый взгляд суетливо просканировал направление, откуда должен был появиться я...       Но меня не заметил. С неприсущими мне ловкостью и сноровкой я отступил, теряясь в толпе, и спрятался за противоположным боком фудтрака. Сам не веря, что делаю это, на цыпочках начал огибать машину сзади, вдоль стены...       Я услышал их голоса. Сначала различил интонации – вежливо-радостные, типичные для старых знакомых, которые после долгой разлуки случайно столкнулись на улице. Подобравшись ближе, смог разобрать и слова – невзирая на окружающий галдеж и оглушительный стук собственного сердца: ведь объектам моего шпионажа было достаточно заглянуть за угол, чтобы заметить прячущегося там мальчишку...       – ...как будто ничего и не интересно, уткнутся в телефон – вот и все развлечение.       – Да, знакомая история. У меня племянница так же, без телефона за еду не сядет. Но аттракционы вроде понравились. Я с ней тут, ну, с сестрой и зятем.       Я сжал в липких от пота пальцах чек на свой заказ. Хотя было вполне объяснимо, почему Саша избежал упоминания обо мне в разговоре, в груди кольнула противная иголочка обиды.       – Семейная вылазка, значит? Это хорошо. – В ее голосе, размеренном, спокойном, промелькнуло некое наставническое одобрение. – А как с родителями? Общаешься?       – Да, по мере возможностей... Знаете, я удивлен, что вы меня так сразу узнали. Все же столько лет прошло.       – Ну, не так уж сильно ты изменился. Да и трудно забыть пациентов, с которыми долго работаешь. Сколько времени ты у нас пробыл, полгода, кажется? И сам случай был весьма незаурядный...       – Сомнительный комплимент, хах.       – Я имела в виду, с медицинской точки зрения. Не принимай близко к сердцу, Саша. Это профдеформация, сам должен понимать. Ты-то как, по-прежнему стоматологом трудишься?       – Да, как выписался, устроился в «Альтею», так с тех пор там и работаю. А вы? Все еще в «Лазарусе»?       – Да, да. Все никак на пенсию не решаюсь уйти. Каждый год думаю, что пора бы, но страшно вместе с работой потерять и интерес к жизни, на диване осесть, болячками обрасти. Ой, прошу прощения... Алло. Да, где? Хорошо, сейчас подойду... Ну все, Саша, я побегу, дочка с внуком меня разыскивают.       – Конечно. Не стану задерживать. Рад был повидаться.       – И я. Рада, что у тебя все хорошо. Береги себя.       Выждав для верности несколько секунд, я осторожно выглянул из-за угла. Ни Саши, ни седовласой женщины, лишь прежний поток незнакомцев на аллее. Облегченно выдохнул; с трудом верилось, что такому неуклюжему неудачнику, как я, удалось беспалевно подслушать чужой разговор. И не абы чей, а Сашин... Но с кем? Судя по их диалогу, когда-то она была его лечащим врачом. Но что именно она лечила?       Продолжая подпирать спиной заднюю стенку фудтрака, я достал телефон и загуглил название, подслушанное в их разговоре. Сайт медицинского учреждения нашелся без труда; пальцы похолодели, я понадеялся, что ошибся, но в списке сотрудников одним из первых высветилось фото той самой пожилой армянки, которую я только что видел.       Ее звали Наира Рафаэловна, а ее слова про «пробыл полгода» и «незаурядный случай» заиграли новыми, отнюдь не привлекательными красками.        

***

      Оказывается, собирать в сумерках цветы – та еще затея. Но включать телефон, чтобы воспользоваться фонариком, я по-прежнему не хочу. Почти вслепую блуждаю по заросшей молодым кустарником поляне, шарясь во влажной от росы траве в поисках не то ромашек, не то проблем на свою задницу. И вдруг слышу позади негодующее:       – Рыщут тут... Ик! Наркоманы ебучие... Эй, наркоша! А ну, брысь отседа!..       Не верю своим ушам. И вовсе не потому, что упитый голос заподозрил меня в поиске закладок, а потому, что он тоже мне знаком. Что за ебаный вечер встреч? Может, я уже в чистилище и происходящее – плод моего больного воображения? Такой же, как и проклятая Яна.       – Хотите верьте, хотите нет, но я цветы собираю, дядь Кость.       Насколько же иронично, что синебот аргится на наркомана. Я-то думал, такого рода маргиналы корешами должны быть, вроде как одного поля ягоды. Сутулая, нетвердо стоящая на ногах фигура в бесформенном тряпье удивляется:       – Господи, Саня, ты?.. Ик! А я подумал грешным делом, что торчок какой…       Поднимаюсь с корточек, сжимая в руках жалкий букетик, который удалось собрать. Выхожу обратно к дорожке, чтобы в случае чего драпать по ровной, а не пересеченной местности, осторожно говорю:       – Вы разве не на вахте?       – Да я вот лечусь, – он кряхтит и трет поясницу. – Почки.       Это крайне некрасиво и неуместно, но я начинаю истерически хихикать. К счастью, несмотря на сильное опьянение, настроение у дяди Кости благодушное и давать мне в бубен он не собирается – просто обиженно булькает, обдавая знакомым смрадом изо рта. Я отступаю назад и примирительно говорю:       – Простите, простите. Не подумайте, я не над вашей болезнью, просто такое совпадение смешное… Мне девушка сегодня сказала, что лечила почки, а оказалось – наврала. Мы с ней из-за этого поссорились.       Он трясет головой, не то шагает, не то подшатывается ближе, неуклюже похлопывает меня по плечу. От руки, которая пару месяцев назад чуть не вонзила в меня тесак, тянет мешаниной ароматов, среди которых особенно сильно выделяется чеснок.       – Да не переживай, как поссорились, так и помиритесь, дело молодое, ик. Ты, значица, для нее тут цветочки впотьмах собираешь? Жентельмеен...       И почему он тоже произносит в мой адрес это, будем откровенны, не самое распространенное слово, как и Соломина? Кроме шуток, во всем этом ощущается что-то мистически-тревожное. Подношу букет к лицу, будто щекочущие прикосновения влажных бутонов помогут мне убедиться в реальности происходящего, качаю головой:       – А, нет. Это для мамы.       Мой собеседник испускает скорбный вздох.       – Эх, Машенька... Тоскую я по ней. Так тоскую… Снится постоянно, что сидим мы у вас на кухоньке…       «…квасим и смотрим разжижающие мозг передачи», – мысленно продолжаю я за него, потому что он, пустив слезу, берет паузу, чтобы отыскать в карманах платок. Шуршит чеками, на землю звонко сыпется мелочь, он пытается поднять ее, но понимает, что вот-вот завалится, обреченно машет рукой.       – И такие сны эти… Как настоящие, знаешь… Ик! А как просыпаюсь, понимаю, что ее больше нет… И каждый раз как будто снова теряю…       – Мне тоже ее не хватает.       Я достаю из рюкзака салфетку и протягиваю ему. Пока он оглушительно сморкается, собираю под ногами вывалившиеся монеты, вкладываю их в дрожащую ладонь.       – Хороший ты парень, Саня, – говорит дядя Костя, словно нивелируя таким образом «говнюка» от Соломиной. Возвращает мелочь в карман, шмыгнув носом, добавляет: – Ты, это… Спасибо, что заяву тогда не стал писать.       Не думал, что он когда-нибудь поднимет эту тему. А тем более поблагодарит. Смущенно пожимаю плечами:       – Да что уж там.       – Не грусти так из-за своей зазнобы, – напутствует он перед тем, как мы распрощаемся. – В любви главное знаешь что? Терпение… ик. Не горячитесь, остыньте, потом уже на трезвую голову говорите.       Я беру курс в сторону кладбища, размышляя о том, насколько же странно слушать советы по отношениям от в дупель пьяного ухажера своей матери, который перед ее смертью пропал на полгода и даже не был на похоронах. Особенно забавны его слова про «трезвую голову». Впрочем, как ни противно это признавать, в сказанном им имелась доля правды: терпение – важная штука. Иногда в самом деле следовало подождать, пока эмоции улягутся, не давить, дать партнеру время.       Но именно времени я Саше и не дал.       …Мы сидели в машине возле дома. Не хотелось нести конфликт за порог, а я знал, что это будет именно конфликт – может, предчувствовал, может, сам в глубине души хотел его, ведь все то темно-тревожное, что копилось внутри меня последнее время, стремилось вырваться наружу в самой некрасивой из возможных форм.       – Когда мы покупали еду, я решил подойти к тебе, пока ждал заказа. Но ты уже говорил с какой-то женщиной.       Саша был кем угодно, но точно не дураком. Я знал, что он не поверил, будто мое резко упавшее после обеда настроение связано с болью в желудке. Я слишком уж очевидно избегал его, стараясь остаток вечера тусоваться с Лесей и остальными. Он терпеливо ждал, когда я сам заговорю о причинах своей отстраненности, так что теперь, даже если его напрягли мои слова, вида он не подал.       – А. Да. Врачиха знакомая.       – Где вы познакомились? – вроде как из праздного любопытства поинтересовался я.       – Да я и не помню. Может, кто-то из родни ее представил.       Он все еще выглядел расслабленным и спокойным. Отрешенно созерцал улицу через лобовое стекло, левая рука облокотилась на дверцу, правая покоилась на рычаге селектора.       – Честно говоря, я краем уха услышал ваш разговор... Мне показалось, она назвала тебя своим пациентом.       Он встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида, пытаясь понять, как много я слышал.       – Да, так и есть. Когда-то давно я у нее лечился.       – М-м. А что лечил?       – Почки.       Ответил сразу, не задумываясь. Уверенно и непринужденно. Как если бы я спросил, сколько будет дважды два, а он такой: четыре.       – Почки?.. – Наверное, мое недоумение можно было воспринять как «ни за что бы не подумал, что у тебя проблемы с почками». – Что-то серьезное?       – Не особо. Просто пиелонефрит.       – Она вроде сказала, – отметил я как бы невзначай, – что ты полгода лечился...       – Ага. В больнице лежал. – Никакого шевеления мышц, лицо – точно каменная маска. – Накануне ездил в поездку, какую-то редкую инфекцию подцепил.       Он знал, что я не верю. Но ждал, что остановлюсь. Проглочу ложь ради него, не стану выспрашивать про эту поездку, инфекцию, больницу и уводить его все дальше в тернистые дебри обмана... Я долго молчал, уставившись в черный экран телефона, который сжимал в руках. В итоге с плохо скрытым сарказмом выдал:       – Если почки откажут, по крайней мере, ты знаешь, где взять донора.       – Ну что за чушь ты несешь? – с упреком повернулся он ко мне.       – Это я-то несу? – Я горько усмехнулся, прикладывая палец к сенсору и демонстрируя Саше открытую в браузере вкладку. – Это ты тут на серьезных щах пытаешься убедить меня, будто лечил долбаные почки в частной психиатрической клинике.       Он шумно втянул ноздрями воздух, глядя на фото своей знакомой, под которым были указаны имя и многочисленные медицинские регалии. Отвернулся. С улыбкой гроссмейстера, озадаченного неожиданно ловким ходом шахматиста-новичка, пробормотал:       – Кажется, я недооценил силу интернета, ха?..       – Зачем ты врешь, Саша?       Он дернулся в тихом смешке, очевидно, найдя мой вопрос очень наивным.       – Потому что это не самый выдающийся момент моей биографии, ок?       – Мы ведь обещали не лгать друг другу.       – А может, кое-кому не нужно было подслушивать, чтобы мне не приходилось лгать?       О, мне был знаком этот тон. Он был рад, рад, что я именно подслушал, а не узнал обо всем каким-нибудь другим, легальным способом. Ведь это значило, что я тоже поступил нехорошо, что позволяло ему без зазрения совести перейти в контратаку.       – То есть тебе даже не стыдно за это?.. – покачал я головой, скорее констатируя, чем спрашивая.       – А за что мне должно быть стыдно, м? За то, что у тебя хватило наглости подслушать чужой разговор и еще бесцеремонно в это лезть?       – А ты считаешь, я не имею права знать такое?       – А для чего тебе это знать?       – Может, потому, что это важно?       – А я-то думал, человек сам решает, какие факты о нем важны. Оказывается, есть какой-то список? Это некое бюро устанавливает, что важно, а что нет? Так дай мне ознакомиться с полным перечнем, а то вдруг я скрываю от тебя еще что-то важное, не знаю, как у меня пять лет назад на трассе колесо спустило.       Я едва не выронил из рук телефон, чехол которого безотчетно снимал и натягивал обратно.       – Ты... сейчас реально сравнил полгода в психушке со спущенным колесом?       Он не ответил. Выхватил из подстаканника недопитую минералку и залпом ее прикончил. Попытался снова принять непринужденный вид, но пальцы нервно колупали наклейку на бутылке, а нога беспокойно постукивала по силиконовому коврику на дне машины.       То, как он ощетинился, когда мы затронули эту тему, подтверждало мои опасения: пребывание в психиатрической клинике было связано с другими неприятными событиями в его жизни, о которых я лишь смутно догадывался. С прошлым, которое я не ворошил, благородно прикрывая это заботой о Саше, в действительности сам боясь узнать правду. Но теперь задумался: не лучше ли разобраться во всем раз и навсегда?       – Я же знаю, что ты что-то скрываешь, – произнес как можно мягче, использовав затянувшееся молчание, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. – Чувствую. Думаешь, это никак не влияет на меня, на нас, на наши отношения? Я ведь постоянно вижу эти тени за твоей спиной...       – Видишь тени за спиной? – переспросил он с неприятной ухмылкой, явно не собираясь поддержать мою попытку сгладить углы. – Ты, кажется, пересмотрел «Битву экстрасенсов».       – По-твоему, это смешно?       – По-моему, ты слишком серьезно ко всему относишься. И тебя хлебом не корми, лишь бы заморочиться из-за какой-нибудь фигни.       – А ты легко ко всему относишься? – скривился я, пародируя его тон и ухмылку. – Не бледнеешь, как мертвец, при виде старой фотки? Не бежишь сжигать ее в кухонной раковине?..       Он высоко вскинул брови, выглядя чрезвычайно удивленным, но – как ни странно – совсем не задетым. Скорее даже... слегка довольным? Я понял, что допустил промах, подкинув ему очередной повод сыграть в оскорбленные чувства.       – А я ведь просил забыть об этом. Но тебе, очевидно, слишком трудно сделать мне такое одолжение.       – А я не могу просто взять и забыть, Саш. Потому что это так не работает, нахуй.       – Именно так это и работает, солнце. Это называется тактичность. Людей просят забыть о чем-то, и они понимают, что человек не хочет об этом говорить. А у меня, Санечка, есть вещи, о которых я не хочу говорить.       – О том, например, что ты лежал в психушке? Или том, по какой причине ты в ней лежал?       – Это тебя не касается, – бескомпромиссно отрезал он.       По его тону, по его речи было кристально ясно: он чувствует себя правым. Правым во всем. И это заставляло кровь в моих жилах пылать нездоровым пламенем. Мне бы проглотить обиду и гнев, открыть глаза и увидеть израненного мальчишку, прячущегося за маской надменности и самодовольства... Но я не мог, ведь не менее израненным мальчишкой был и сам. И потому прежде, чем успел бы понять, какую ошибку совершаю, едко выплюнул:       – А кого касается? Может быть, Яны?       Тут же прикусил язык. И нервно уставился на Сашу, ожидая двух вариантов развития событий. Либо он испугается и побледнеет, как в тот раз, закроется, уйдет в глухую оборону… Либо разозлится, начнет истерить, кричать, обвинять меня в бестактности.       Однако я не увидел ни того, ни другого. Мой собеседник не напрягся, не взвился, не испугался, лишь повернул ко мне лицо и отупело моргнул:       – Че?       Поначалу я принял такую реакцию за высшую степень потрясения. И даже сквозь пелену злости ощутил укол совести. Но слово – не воробей, отступать было поздно; я хмуро скрестил руки:       – Ты слышал. Не прикидывайся.       – Да я не прикидываюсь… А это, – он пощелкал пальцами в воздухе и причмокнул губами, словно пытался вспомнить какой-то специфический термин, – имя, оно откуда… у тебя выползло?       – Твоя сестра мне сказала. Не сегодня, еще в прошлую встречу.       Да, она сказала, а еще попросила не поднимать с ним эту тему, дать время, чтобы он сам созрел все объяснить. И теперь я поступил подло, упомянув это имя, к тому же в ссоре. Но легко нашел себе оправдание: он первым начал лгать и говорить со мной этим полным презрения тоном, да и сейчас ведет себя не лучше – что, притворяется дурачком?       – И что же именно она сказала?       – Я спросил ее про ту фотку, которую ты сжег. И Леся сказала, что дело в Яне.       Саша подарил мне долгий, трудно читаемый взгляд, а потом… заржал. Заржал, отвернувшись к окну и обхватив себя руками. Так заливисто он ржал на моей памяти только однажды – пару дней назад, когда мы накурились. Но сквозило в этом и что-то горькое, отчаянное; похожим смехом зашелся я, когда Саша, впервые оказавшись на моей кухне, спросил о моем отце. Или мне лишь чудилось?       – В Яне? – переспросил он сквозь слезы, хватая ртом воздух. – И ты решил, что речь... о какой-то Яне?       – А о ком? – по позвоночнику пробежал смутный холодок.       Будто кто-то щелкнул невидимым рубильником: Саша резко прекратил смеяться. Эта перемена была неописуемо жуткой, такой же жуткой, как и выражение, застывшее на его лице.       – Его звали Ян.       …Даже сейчас, остудив голову, я все еще не могу понять, почему для меня стало таким ударом то, что речь шла о мужчине. Ведь при всей своей бурной фантазии я, последний идиот, ни на секунду не допускал подобной мысли. Все это было так естественно: эфемерные бывшие, сбежавшие невесты, появляющаяся из красной спортивной тачки нога на высоком каблуке… Словно переложить вину на весь женский род мне было несравнимо проще, чем признать тот факт, что оставить след в Сашиной жизни могла вовсе не хрупкая девичья стопа.       – Надеюсь, в этот раз ты проявишь больше такта и с первой попытки услышишь то, что я пытаюсь до тебя донести. – Он чеканил медленно, с расстановкой, будто задиктовывал, и с каждым его словом что-то откалывалось от меня и падало в гулкую, бездонную пропасть. – Я не хочу говорить о Яне. Я не хочу говорить о нем просто потому, что в моей системе координат этот человек не заслуживает того, чтобы о нем говорили. Для меня он пустое место. Все, что между нами было, давно позади. И это только моя история и ничья больше.       Тень, которая маячила за его спиной, вдруг начала расти, расти, расти до невообразимых масштабов. Она хищно скалила клыки и криво усмехалась на словах «давно позади». «Я не хочу говорить о Яне», – говорил Саша, а мне слышалось: «Я все время о нем думаю». «Для меня он пустое место», – говорил Саша, а мне слышалось: «Я все еще его люблю».       – Но твоя сестра знает… – тихо возразил я, отчаянно цепляясь за оставшиеся крупицы хладнокровия.       – Да, знает. – Впервые за всю беседу в Сашином голосе прозвучало искреннее раскаяние. – Она знает гораздо больше, чем ей следовало бы. Не по моей вине.       – И все же, она знает, а я… что? Не заслуживаю знать?..       Голос дрогнул. Заметив выступившие на моих глазах слезы, которые я спешно утер рукой, Саша протяжно вздохнул. Сказал – уже мягче:       – Вопрос не в том, заслуживаешь ты или нет. Ты эмоциональный, впечатлительный… И я совершенно точно знаю, что эта история станет для тебя грузом.       – Грузом… – прошелестел я эхом. – А незнание, по-твоему, не худший груз? Я ведь уже понял, что в твоей жизни была какая-то лютая хуйня. И как бы ты ни хотел, я не могу выкинуть это из своей головы. Ты можешь рассказать все, как есть – или я буду дальше мучиться в неведении, и это будет разъедать меня, и тебя, и нас обоих.       – А может, – на тонкие губы опять стала наползать снисходительная усмешка, – тебе следует, как мы и обсуждали, занять голову чем-то полезным? Чтобы не было времени «мучиться» во всяких там «неведениях».       Это было бессмысленно, все это. Попытки выстроить адекватный диалог, воззвать к его разуму… Бессмысленно. Запустив пальцы в волосы, я тоже усмехнулся в ответ:       – А это твоя техника, да, Саш? Уходить с головой в работу, в тусовки, в какие-то дела, сериалы, футбол, да даже в еблю… Лишь бы не задумываться о своих проблемах?       – И какие у меня, по-твоему, проблемы, – поинтересовался он ядовито, – психолог ты мой доморощенный?       …Я мог бы много чего сказать. Попенять ему на ложь про лечение в клинике, например. Или отметить, что о человеке, который для тебя «пустое место» и с которым «все позади», не станешь говорить сквозь зубы, тщательно подавляя эмоции. Но я прекрасно знал, что на любой мой аргумент у Саши уже готова отмаза, причем такая, в которую он верит и сам. И тогда, в последней отчаянной попытке открыть ему глаза я решил сыграть грязно, проведя жестокую – и тем не менее очевидную – параллель:       – Скажешь, что никогда не делал со мной ничего, что делал с тобой Ян?..       Я опасался, что ошибусь и здесь. Но нет: я попал в яблочко. И тут же пожалел об этом. Щелчок, искра, доля секунды… И – вспышка, от которых я уже начал отвыкать; Саша изменился в лице, резко повернулся всем корпусом, схватил меня за грудки и тряхнул с такой силой, что я ударился затылком о подголовник. Истошно закричал, брызжа слюной:       – А что мне было делать, блядь?! Ты все время отталкивал меня! Что, забыл уже?! Избегал, сбегал, прятался, и только когда я начал включать Янчика, твое отношение магическим образом поменялось! Чем хуже я с тобой обращался, тем сильнее ты цеплялся за меня! Так что я злился, злился, блядь, потому что я любил тебя, но мне казалось, что ты любишь совсем не меня, а его во мне!       Он замолк, бешено дыша, уставившись в мои испуганно выпученные глаза. Через несколько долгих секунд подернутый туманом зеленый взор прояснился; Саша покосился на пальцы, тщетно пытавшиеся разжать его кулаки, которые едва не разрывали тонкую ткань лонгслива. Медленно разжал хватку и отпустил меня, опустошенно откинулся на сиденье. Невольно прикрыл рот ладонью, словно осознавая, что наговорил куда больше, чем следовало; а меня все еще трясло, трясло мелкой дрожью, но наравне со страхом я чувствовал гнев.       «Включать Янчика»... У него даже был специальный термин для этого, хах. Может, я заблуждался в половой принадлежности «Яны», но в остальном был прав: Саша копировал кого-то. И он хорошо знал, каково быть на моем месте. Знал, а значит…       – И ты еще будешь говорить, что у тебя нет проблем?..       …прекрасно понимал, что причиняет мне боль.       – Шрамы всегда остаются! – заорал он, в ярости ударив руками по рулю, еще раз, еще. – И всегда найдутся такие люди, как ты, которые будут ковырять, ковырять, ковырять их, пока они снова не начнут кровоточить!       – Так я уйду, Саш, – прошептал я, обхватывая руками рюкзак. – Не буду больше ничего ковырять. Живи дальше со своими чертовыми шрамами.       С этими словами я стремительно вылетел из машины.        

***

      – …Он ходит, слегка наклонившись вперед, как будто идет на таран или на разборку, широким, зачастую шаркающим шагом. Сидит развалившись или закинув куда-нибудь ноги, спит на спине или на животе в позе морской звезды. Бреет лицо раз в три дня, подмышки – раз в две недели, а остальное никогда. Слева под ребрами родинка, на бедре – большой след от ожога. Дома половина книг – по медицине, а вторая – детективы. Любит черный цвет, ненавидит холодный кофе, мастерски управляется с палочками для еды, слушает рок и метал, играет на джембе, болеет за «Зенит», смотрел «Интерстеллар» девятнадцать раз. Не всегда следит за гигиеной, иногда даже приходится намекать ему, что не мешало бы в душ сходить. Но зато во рту всегда благоухает, как на поляне фей – освежители, ополаскиватели... В квартире бардак, но в машине стерильно чисто. Ходячее противоречие.       В прохладном лесном воздухе противно пищат комары. Ни теплой одежды, ни репеллента у меня с собой нет – ну, в мои планы ведь не входило ночевать на кладбище. Остается радоваться, что из-за шрамов я всегда ношу длинный рукав. Сидя со скрещенными ногами на стылой сырой земле, поправляю скромный, уже начавший увядать букетик в центре прямоугольного холма, отгоняю звенящих возле уха назойливых насекомых.       – Я мог бы продолжать и дальше, хватило бы, наверное, на целую тетрадь. Привычки, повадки, предпочтения, антипатии… А толку? Что важнее – знать его любимый трек, заслушанный до дыр, или причину, по которой он провел целых полгода в психиатрической лечебнице? Я до сих пор не знаю этой причины. И теперь не уверен, кто из нас прав: я, стремящийся узнать правду любой ценой и причинивший ему боль, или он, упрямо эту боль отрицающий?       …Он пытался остановить меня. Сначала словами, потом – когда те не подействовали – силой. Рука все еще ноет в тех местах, где хватали грубые пальцы. Он кричал, что если я продолжу упрямиться и не пойду сейчас домой, то буду очень сильно наказан. Жуткая сцена. Но никто из прохожих даже не попытался вмешаться. Что они видели? Отца, который пытается затащить домой связавшегося с плохой компанией сына? Любовника, который не умеет держать себя в руках?       Я продолжал сопротивляться, и он замахнулся. А я не отвернулся и даже не зажмурился. Я ждал удара. Я хотел его получить, не знаю, почему, но хотел настолько, что с провокацией кинул:       – Вот так, посреди улицы, просто выпустишь этого зверя по имени Ян?..       Он так и не ударил. Отпустил. Я развернулся и бросился наутек, ни разу не обернувшись. Через минуту мне начали сыпаться звонки, а в перерывах между ними – сообщения того же повелительно-угрожающего содержания: вернись, немедленно, будешь наказан.       Добежав до метро, я вырубил телефон.       – …Мне кажется, человек, из-за которого с ним все это случилось, там же, где и ты, мама. Только я не понимаю, легче мне должно стать от этого или нет. Саша все еще несет на себе его отпечаток, причем несет очень причудливо – пытается скрыть любыми способами, и в то же время размахивает им, словно огромным флагом… Звучит, как будто у него не все дома, да? Я всегда уверял себя, что у него порядок с головой, что все его поступки вполне осознанны. И теперь не понимаю: думал я так потому, что реально верил в это, или потому, что мне нравилось думать так?..       Я достаю из рюкзака телефон, медля перед тем, как зажать кнопку включения. Можно сделать ставки, сколько пропущенных вызовов я там увижу, о каких грозящих мне изощренных наказаниях узнаю, какие нелестные слова в свой адрес прочту. Саша в курсе, что мне больше некуда податься, так что, уверен, он едет в поселок или уже приехал; разыскивает меня, осматривает все места, где я могу быть, продолжает обрывать трубку. Если так, рано или поздно он объявится и здесь…       – А что будет потом? Я не знаю, мама. Хочется верить, что он раскается, извинится, но скорее всего он будет зол, очень зол. Что я сбежал, что вырубил телефон, что пришлось меня искать… А я? Я не боюсь. Я не боюсь его, мама. Единственное, чего я боюсь… это его потерять. И все равно сбегаю, прячусь – и черт, я прекрасно понимаю, что он имел в виду, когда сказал, что я отталкивал его. У меня были на то причины… Да, у меня есть свои причины быть мудаком, у него – свои, поэтому мы и продолжаем причинять друг другу боль, и нет этому конца и края. Потому что я… достойный сын своего отца.       На экране загорается приветственная заставка, пиликает короткая мелодия. Что бы там ни было, я извинюсь первым. За свои бестактные расспросы, за свой инфантильный побег… Неважно, что меня ждет, будь то нежность или унижение, объятие или насилие, до тех пор, пока я верю, что эта дорожка из битого стекла однажды закончится…       Сообщения от него мелькают чехардой, но я не успеваю их прочесть: взор выхватывает смс-ку, отправленную больше двух часов назад с незнакомого номера.       «Перезвони, как сможешь. Это Леся. Я еду в больницу. Саша в аварию попал».